Солянка

Он по-блядски вляпался. Эта чертовщина вскружила ему голову, и теперь он, аки лошара последний, из раза в раз плетётся в херов тату-салон к мастеру пирсинга и пробует всё новые и новые изощрения изувечить своё тело. Боли он никогда не боялся. Можно сказать, был нейтрально настроен. Но вот из-за того самого мастера, к которому он записывается, начинает казаться, что он чертовски сильно влюбился в неё. Ну или в него. Тут уж как посмотреть. — Ну, снова здравствуй, милашка, — томным голоском щебечет мастер, осторожно распаковывая иглу. — Что на этот раз? Нос? Бровь? Или же ты пришёл за более интимным пирсингом? Кацуки сглатывает тягучий ком слюны и пытается не дышать. От парфюма этого мужчины, что сплёлся с его естественным запахом, срывает крышу в раз. Он уже знает, после стольких-то посещений, что хер потом гореть будет из-за желания наконец заполучить Его. — Язык, — кое-как, но всё-таки совладав с собой, говорит Кацуки. — В этот раз он. И он старается улыбнуться как можно более страстно и показаться более горячим. «Ну же! Посмотри на меня! Что сделать, чтобы ты запал на меня?» — О, удивляешь, — мужчина подсаживается к нему и выуживает из выезжающего шкафчика языкодержатель. — Тогда открой ротик, Каччан. От прозвища бегут табуны мурашек, но Кацуки покорно открывает рот, чуть высовывая язык вперёд. Мастер тут же подхватывает своим аппаратом орган и тянет на себя. Немного примеряется. — Горизонтальный, вертикальный, на кончике или на уздечке? — быстро проговаривает мастер, но, чуть очнувшись отпускает язык. — Прости, немного засмотрелся. Кацуки вздрагивает. Вот же черт, как вовремя на него накатила волна желания, что в узких штанах резко стало тесно. — Кончик, — сипло шепчет он и снова открывает рот, стараясь вернуть себе самообладание, и не так палевно пялится на приближающееся лицо мастера. «Хорош собой», — чуть было не стонет Кацуки, когда держателем мастер стискивает нежную плоть сильнее. «Ну, посмотри на меня», — боль пронзает язык, от чего слеза скатывается по щеке вниз. Это не больно, просто нервные клетки реагируют как положено. «Чертов задрот», — дышать становится сложно, возбуждение поднимается выше. Ему остаётся надеяться, что даже если это мастер и заметит, то поймёт правильно. Но он словно не видит ничего, кроме своей работы. Хоп. Штанга уже приятно тянет язык, которому позволили вернуться в рот. — Готово, Каччан, — мастер-сраного-пирсинга улыбается своей наимилейшей улыбкой и, с лёгкостью в движениях, стягивает с себя перчатки. — Ты не устал прокаливать себе всё? Или может мне самому тебе предложить взять у меня номер?