Солянка

Когда ты айдол — жизнь уже по умолчанию становится тяжестью. Да, конечно, бесспорно, это труд с огромным вознаграждением. Ты видишь счастливые лица своих фанатов, поёшь им, отдаёшь всего себя в танцах, наслаждаешься всей той атмосферой, что бывает только в моменты близости с теми, кому ты нравишься. Это круто, да. Но знаете ли вы насколько сложно, когда твой любимый человек… В общем, Изуку вдвойне, а может, и втройне сложнее. Потому что его парень — его менеджер. Менеджер, что не жалеет. Менеджер, что, кажется, в разы больше требует с него, как раз таки именно потому, что он его парень. Боже. Это правда, сложно. Ну, если честно, с самого начала, это казалось чем-то волшебным. Особенно на первой стадии их отношений, когда период всё ещё конфетно-букетный и романтика так и сочится отовсюду. Но, когда отношения переступили черту год, а потом два, а после уже и три — воу, хочется попросить землю остановиться, чтобы сойти. Потому что это всё уже слишком. А последние полгода так вообще — ад. — Какого ты зубоскалишь, Деку? — кричит он на одной из фотоссесий, чуть ли не в конвульсии разбиваясь на осколки от переполняющей его злобы, когда рассматривает получившиеся снимки через редактор. — Что за взгляд?! Ты отмороженный или прикалываешься? — закатив глаза, он возносит руки к потолку, являя по меньшей мере ужасную рожу миру и, сдержав порыв харкнуть на пол, поворачивается к подопечным. — Меня Кондратий хватит с вами! Что за херь происходит? Но группа айдолов, состоящая из пяти парней, молчит, вжимая головы в плечи. Страх перед разгневавшимся менеджером преобладает в телах, и они, просто немея от ужаса, отводят взгляды кто куда. Им тупо страшно. Так же страшно и Изуку, но он старается не опускать взгляд и смотреть менеджеру в глаза. Потеряешь зрительный контакт с хищником — тебе пизда. — Господи! Дайте ему грёбаную салфетку, иначе я просто стукну его! — орёт оный снова и, пнув ногой ни в чём не повинную мусорку, ретируется из студии. Стоит ли говорить, что после хлопка двери все вздохнули с облегчением? Нет. Вы уже и так догадались. — Изу-чан, почему он такой злобный? — уже шагая по вымощенным камнями тропинке, группа парней айдолов решает поговорить. Точнее, обратиться к одному из них. — Ты ему не даёшь? Признайся честно! Если не даёшь — дай! Иначе же мы страдаем! Прилегающий к территории здания студии звукозаписи сад поражает своей красотой и прохладой. Даже в летний зной, когда на столбике термометра больше плюс тридцати, в нём неповторимо прекрасно. И, казалось бы, ничто не может испортить наслаждения от приятной прогулки после тяжелого трёхчасового фотосета. Но нет. Ему, Изуку, снова решили промыть мозг, докучая вопросами как бы немного о личном. Как бы о том, что других касаться не должно. Вот только кому какое дело? Хах, конечно. Всем плевать, что такое личное и куда лезть не стоит. Они всегда обо всём должны быть в курсе. И, естественно, должны нравоучать его, как ему вести себя правильно с его же, мать его, парнем. — Хватит говорить так, Каминари-дебил, — второй парень, чернявый и чуть лупоглазый, даёт подзатыльник первому. Ибо все-таки, какого хера лезть туда, куда не просят. — Бакуго-сан всегда такой был, не надо списывать свою рукожопость на Мидорию! — он поворачивает к упомянутому и, стыдливо почёсывая затылок, произносит чуть тише: — Прости, просто сегодня не выспались, вот и устроили дерьмосет. Ты реально не при чём. Они медленно шагают по тропинке вглубь сада, вбирая в себя спокойствие природы. Да, сегодня день точно не задался с самого раннего часа. Кто-то проспал, кто-то вчерашней ночью тусил и никак не желал вспоминать о том, что на завтрашний день назначена фотоссесия для нового альбома. А кто-то… кто-то всю ночь старался приручить зверя и сгладить неровности отношений, после очередной ревностной вспышки и ярости, что взросла на ровном месте. Просто раздача автографов прошла не по плану, и к Изуку подсел парень-фанат. Просто подсел и всё положенное ему время не желал отпускать его руки. Фанат держал его руки и просто вглядывался в его лицо. Просто смотрел. Вы же слышите это? Он просто смотрел! А Каччан… как всегда в своём репертуаре. — Ничего страшного, Серо-кун, — Мидория измученно улыбается, стараясь не смотреть на остальных парней, взглядом блуждает у себя под ногами. — Просто у него… период такой. Знаешь, — он обнимает себя руками, чуть сжимая ладони на плечах, и трёт их. — Это как у животных сезонные перепады настроения или что-то такое. У него такое бывает. И всё бы ничего, подумаешь, аффектное расстройство. Переутомление, стресс, может быть внутренний конфликт или простое проявление стресса на фоне предстоящего релиза нового альбома. Работа у их менеджера такая, голова должна у него болеть почти всегда. Но порой мужчина чрезмерно сильно срывается и в основном страдает именно Мидория. Он же не жалуется, верно? А вот эти подъёбы уже знатно так замучили. Знали бы они, как ему самому хочется пятый угол порой найти. — Через месяц планируется трёхнедельный отпуск, думаю, он придёт в себя и не будет таким категоричным. Но Изуку, скорее всего, хочет успокоить именно самого себя. Ведь то, что стало происходить с его мужчиной, — страх. Он нервозный и дёрганный, а ещё стал крикливым, хоть никогда и не был тихоней. Найти причину было, понятное дело, несложно, но как ему бороться с тем, что происходит, у парня нет идей. Жаловаться этим оборотням, что любят прикольнуться над ним… увольте. Он точно не подпишет себе приговор. — А я всё же думаю, что это всё из-за недотраха, — противится Каминари и, толкнув в бок притихшего красноволосого товарища, заговорчески поигрывает бровями. — Может, нашему менеджеру устроить сюрпрайз? Ну, типа ароматические свечи, выпивка, огромный траходром, на котором в пенюарчике распластался наш Мидория-зайка? Парни начинают громко смеяться, то и дело подкидывая новые, крайне извращенные идейки к тому, как Изуку должен будет встретить/вылизать/ублажить злюку-Бакуго-сердитого-куна. Типу, наверное, становится ужасно стыдно. Мидория отходит в сторону и замедляет шаг, стараясь абстрагироваться от всеобщего пиздеца и просто выдохнуть потому что — ну, пиздец же. Ребят, вы точно нормальные? Вам же уже не семнадцать, чтобы ржать аки кони с темы о пестиках и тычинках, а уж тем более, планировать недо-романтик для двух парней. Хочется сказать: «Не, ну, вы серьёзно?». Но Изуку терпеливо молчит. Не любит он ругаться. — Я думаю, — начинает вдруг говорить крайне и крайне серьёзный Шоджи, что, оказалось, до этого молчал. — Думаю, вам не стоит перебарщивать. Дружба дружбой, но Бакуго-сан наш менеджер. Вам должно быть стыдно. И, пристыженные другом, парни всё же притихли и больше не поднимали этого вопроса больше. Изуку рад. Правда рад. Потому что хотя бы до конца трудового дня его точно не будут трогать и снова подкалывать. У их коллеги, Шоджи, определённо есть талант закрывать рты. Вечер того же дня не обещал быть радужным. Во-первых, погода до невыносимого изменилась и взамен тёплым солнечным лучам, что заботливо должны были облизывать стеклянные поверхности многоэтажек, пришёл дождь. Огромный тайфун, что вопреки привычному раскладу, нагрянул в середине августа. — Дерьмовая погода, — бухтит Кацуки, барабаня пальцами по рулю авто в ожидании переключения сигнала светофора. Они, как обычно, едут домой вместе. Потому что так уже положено. Изуку даже не стал сопротивляться, когда у его мужчины появилась такая привычка. Просто принял это как должное. Хотя порой хотелось просто по-человечески дойти до дома, к примеру, пешком. Даже несмотря на то какая погода. Ему не хватало минут единения с собой. Но и винить Каччана он не мог. Потому что… просто потому, что это приятно, что за тебя переживают и беспокоятся, чтобы твоя жопа чихать не начала. Да-да, именно так и сказал Бакуго Кацуки, когда Изуку впервые пришел домой весь мокрый, но довольный до чертиков. — Как смотришь на то, чтобы заехать к твоей маме завтра после работы? — Изуку, словно вынырнув из-под воды, поднимает голову и во все глаза пялится на Кацуки. Что, простите, он хочет? — Зачем? — о, нет-нет. Он не против, просто это странно. Обычно Каччан говорит, что это слишком сентиментально для него. А тут сам предложил. Что-то однозначно не так. — То есть, почему вдруг ты это предлагаешь? Мужчина на это загадочно улыбается, чуть хмыкнув. Но ответа как такового нет. Они продолжают сидеть в автомобиле в тишине, что разрушается мерным постукиванием капель дождя по лобовому стеклу и шумом двигателя. — Каччан? — Изуку определённо неймётся. — Ты что-то задумал, верно? Но и этот вопрос Кацуки оставляет без ответа, лишь предупредительно шикнул, когда автомобиль тронулся с места. Всю остальную дорогу они провели в молчании, как и по прибытии домой. Ни одного ответа Кацуки не давал, сколько бы вопросов не задавал Изуку. Как бы ни изворачивался, как бы ни старался подлизаться. Массаж? Вот, любимый. Потереть спинку? Хорошо, сладкий. Посмотреть тот страшный фильм на ночь, которого Изуку до дрожи в коленях не переносил? Да, пожалуйста. Но ответа не было. Парень лишь с хитрецой во взгляде улыбался ему и, став чуточку мягче, поражал своим замыслом. Что ж это точно было странным. И от этого было ужасно страшно. «Что же ты придумал, Каччан? Неужели это будет предложение?», — но Изуку старательно откидывал эти мысли. Не хотелось обнадёживаться, а потом расстраиваться из-за собственных предположений и домыслов. Наступивший следующий день уже с самого своего начала поразил всех тем, что всё стало на удивление спокойно. Ни тебе криков, ругани на айдолов, ни одного косого взгляда в сторону — тишина и спокойствие, словно им подменили менеджера. Если уж это заметили остальные участники группы, то Мидории это было видно лучше всех. Но знаете что? Ему отнюдь не весело от этого. Половину треклятой ночи он провёл в раздумьях. Сначала им овладевала паника, с головой укутывая в пелену ужаса и боязни, что приходилось нет-нет, да прижиматься к тёплому боку Каччана и дышать глубже. А может, он решил бросить его? И позвал к маме, чтобы та смогла принять своего сына и успокоить на месте? Боже, нет. Это точно бред. Ведь Кацуки не такой совершенно, он не станет втягивать в их отношения маму. Как бы там не было, это их личное дело. Плюс Кацуки не слишком любил огласку. А может, он запланировал переезд? Ведь был как-то между ними разговор, когда мать ответила категоричным «нет» на вопрос о переезде в США для устройства в фирму, более раскрученную и влиятельную, где Каччану предложили крутую должность. Ну вот. Вспомнил. Теперь его снова мучил советь о том, что Кацуки отказался от перспектив из-за него. Или же это всё-таки предложение? Вдруг Кацуки хочет узаконить их отношения? Мужчина, конечно, не стопроцентный романтик, но о том, чтобы иметь на Изуку права и быть ему законным мужем, он не раз говорил. Вскользь, но говорил. — Боже-е, как же это волнительно, — вздыхает Мидория, будто мешком картошки рухнув на заднее сидение в припаркованном авто. — Почему он не может назвать причину? Что неужели это слишком? Он, лениво потянувшись, смотрит в окошко и рассматривает выходящих из центрального входа парней из своей группы и опускается ниже на сидении. Сейчас не хочется подвергаться расспросам. Он и так как мог отмахивался от вопросов парней и подколов о-великого-Каминари-свахи-куна. Остаётся лишь надеяться, что они не подойдут к знакомой Митсубиси глянцево-красного цвета и не доебутся со своим ехидством, выбивая последний дух из изнурённого мальчишеского тела. Но водительская дверь хлопает быстрее, чем взгляды сокомандников натыкаются на авто, и Изуку с явным облегчением вздыхает. — Так ты скажешь мне, Каччан, по какому поводу ты вдруг сам захотел поехать к моей маме? Мужчина, глянув на Изуку в зеркало заднего вида, приподнимает брови не то в удивлении, не то с издёвкой. Мидория не знает точно, что должен значить этот взгляд, но от него бегут мурашки по коже. — Боже, — откинувшись на сидение, Кацуки прикрывает глаза. — Ну, почему ты такой тупой, задрот? Вроде обычно умный, а тут тупишь. Я говорил тебе это, — мужчина потягивается, разминая затёкшие мышцы. — Вспоминай. «Вспоминай», — эхом отдаёт в голове Мидории, и он прикусывает в панике губы. Что вспоминать? Что он ему говорил? Когда? Он говорил ему достаточно много, что из всего этого может являться причиной, чтобы ехать вдруг к его маме?! Что же? Что? Чёрт! Вспомнил! — Мы не едем! Секунда. Две. Три. А после все тридцать. Никто не спешит реагировать хоть как-либо и что-то делать, говорить. Дышать становится с каждым мгновением сложнее, но это всё не предел. В машине накаливается атмосфера, что, кажется, волосы поднимаются дыбом. Изуку, насупившись, смотрит на мужчину-водителя через зеркало дальнего вида и, погодя, складывает руки на груди. Жест-отказ. Он против. Нет. С чего бы ему соглашаться-то вообще? Он точно не желает с подобным мириться. Ах! Точно! Стоит упомянуть то, почему он против-то на самом деле. Дело в том, что уже более полугода Каччан без устали твердит о том, что Изуку необходимо уволиться. Да-да. Вы не ослышались, вам не показалось. Он хочет, чтобы Мидория Изуку бросил работу мечты, отказался от цели стать популярным, дарить миру своё творчество и заставлять улыбаться. Этого хочет Каччан! А Изуку против! — Всё равно, я договорился с тётушкой о том, что мы приедем, так что это не обсуждается, — громогласный голос в тишине автомобиля звучит слишком громко и звонко. Изуку приходится сощуриться — больше по привычке, чем от страха. — Хоть она-то сможет тебе вдолбить то, что ты должен нахер валить с этой работы! — Я тебе говорил, — бубнит Изуку, отвернувшись в сторону окна. — Повторю и сейчас. Я не буду увольняться! Нет, Каччан! Я ни за что не уволюсь! Вопиющая несправедливость, наглость воплоти. Негодование переполняет нутро и хочется взвыть. Быть айдолом — прекрасная работа. Изуку стремился к этому, сколько сам себя помнит. Ему всегда нравилось наблюдать за жизнью популярных ребят, нравилось слушать их песни, смотреть клипы и всяческие реалити-шоу. Он хотел так же! И у него это действительно получилось! Он смог. Да, это, конечно, сложно. Всё свободное время, помимо рабочего, уделяется написанию песен, тренировкам — всему тому, что не касается личного. На личное же остаётся катастрофично мало. Но он доволен. Вся жизнь в движении, постоянные приключения, новые занятия и куча всего того чём он раньше и не знал. В скором времени так и вовсе был обещан тур по Европе, как можно отказаться от всего этого? Как? — Не обсуждается, — противится Кацуки. — Я сказал, мы едем к тётушке и точка. Повернув ключ зажигания, предотвращая побег Изуку из машины, он блокирует двери. Громкое, с плохо скрываемой злостью пыхтение доносится до его ушей чуть прерывистее. Но ничего. Он привык к тому, что мальчишка вечно против чего-то, что для самого Кацуки является верным решением. Он просто смирился, и раз ничего с этим не сделать, он предпринимает отчаянный шаг «похитить» своего же парня и просто увести к матери, где ему точно растолкуют всё и разложат по полочкам все минусы и плюсы. А там и до добровольно-принудительного увольнения рукой подать. Да. — Мама меня не переубедит, сам знаешь, — бухтит Изуку, откинувшись на спинку сидения и принимая свою участь. — Неужели ты забыл, как я мечтал стать айдолом? Не надо отнимать у меня мечту, Каччан, — голос его сиплый и вот-вот сорвётся на писк. Мешанина из чувств заставляет нутро свернуть в клубок, принося жгучую боль. А за болью приходит ком обиды. Ну, как же он не понимает, что для Изуку это важно? Неужели не видит того, что эта часть жизни для него дорога настолько же, насколько ему дорог Каччан? Почему для него это первостепенно важно, заставить Изуку уволиться? Почему он не перестаёт твердить об этом? Парнишка хлюпает носом, смотря на словно выточенный из мрамора силуэт его возлюбленного. Неприятно, обидно и больно ему сейчас. И самое грустное в этом то, что он всё-таки думал, что это будет не то, что происходит сейчас. Изуку рассчитывал на другое. Хоть и старался не давать себе ложных надежд. — Я думал, ты мне собрался предложение делать, — сдавленный голос еле различим в шуме мотора. Мидория даже в какой-то момент подумал, что Каччан его и вовсе не услышал. — А ты снова за своё. Уволиться-уволиться… Мгновение — и машина сворачивает в сторону, паркуясь у обочины. Визги прохожих, рёв мотора, сигналы машин, что были позади и отборная брань от водителей тех самых авто. Изуку, мотнувшись по салону, вжимается в сидение и не может совладать с собой от накатившего на него страха и паники. Он хлопает подкрашенными ресницами, смотря на руки Кацуки, что вцепились в круг руля и стискивают оный с невиданной силой. Открыв рот, Мидория хотел было что-то сказать, но закрывает его, цокнув зубами. Сказать нечего. — Что за хрень ты сказал? — Бакуго почти рычит. — Предложение? — Он поворачивается к Мидории, выгибаясь неестественно, что даже позвонки захрустели. — Нахуя мне делать тебе предложение? Хлопок. Звонкая пощёчина сотрясает воздух. Голова Кацуки метнулась в сторону резко, растрёпывая и без того лохматые волосы в стороны. Задержка перед осознанием, но назад нет пути. Изуку прижимая к себе горящую огнём ладонь, порывается выбраться из машины, но неудача. Двери заблокированы. — Сиди смирно, задрот, — гортанно рычит Кацуки, языком ощупывая щеку с обратной стороны. — Ты чё, совсем сбрендил? Он возвращает голову в изначальное положение и, вместив во взгляд абсолютно все свои чувства, прожигает глазами Мидорию, пригвоздив на месте. Сейчас даже дышать страшно, но Изуку держится молодцом, стараясь не разрывать зрительного контакта. Он помнит, «потеряешь зрительный контакт с хищником — тебе пизда». А ему и так пришла пизда, но он не отказывает привычке. — Придурок! — Грозно произносит Кацуки, но не повышает голова. — Ты какого руки распускаешь? Совсем страх потерял?! Мидория набирает в грудь побольше воздуха. Возмущение через край. Держись, парень, нельзя остро реагировать, иначе вы снова поругаетесь. — Ах, это, значит, я придурок? Ты сам-то что сказал? — но Изуку всё же срывается на крик, дёрнувшись на сидении и, сев немного выше, выпрямляется в спине, чтобы казаться чуть выше. — Сам только что сказал «нахрена делать предложение». Стоит тогда задаться вопросом «нахрена эти отношения»! Он скрещивает руки на груди и показательно отворачивается. Хочется, если честно, разрыдаться как баба и убежать, сверкая пятками. Но что же он тогда за мужик, раз не может дать отпора? — Я для тебя какая-то шутка, Каччан? Или что это? Он закусывает губы, стараясь сдержать рвущийся наружу стон боли и разочарования. «Столько лет и коту под хвост? Но тогда нахера нужно было знакомиться с родителями о-ф-и-ц-и-а-ль-н-о? Представляться не как друзья детства, а как любовники, как пара?» — Ты опять бубнишь под нос, — шепчет Бакуго, но остаётся незамеченным за гневной тирадой, что Мидория проговаривает себе под нос, смотря в окно. — Столько лет вместе как пара. Столько нервов и криков, сколько раз ты себе трепал нервы и рвал на себе волосы? Зачем же тогда это всё? — Деку… — Ты ревнуешь к каждому столбу, кричишь за то, что кто-то больше твоей придуманной нормы смотрит на меня. Ты психуешь из-за того, что ребята зовут меня выпить по пиву после работы, и постоянно забираешь после работы, аргументируя тем, что я могу простудиться. А сейчас ты говоришь, что нахрена это всё? — Деку. — Каччан! Оба, словно пара упёртых баранов, они смотрят друг на друга с негодованием и злостью. Возможно, у каждого своя версия происходящего. Возможно, каждый думает по-другому и не видит или видит причины ругаться. Но когда ситуация достигает апогея и оба начинают поочерёдно выкрикивать лишь имена друг друга, настигает тишина. Будто лопнувший воздушный шар сотрясает звоном в ушах внутренности, так и тишина, что приходит после уже пятого повтора имён, режет слух. — Высказался? — начинает тихо Кацуки, проведя ладонью по лицу. — Остыл? Мидория только хмурится, стрельнув глазами в сторону мужчины, и переводит взгляд снова к окну. — Да какая разница. Открой двери, я хочу прогуляться. Но ничего ровным счётом не происходит. Мидория опять смотрит на скривившееся в гримасе злости лицо Бакуго и пытается сделать такое же. Он ведь тоже зол. Обижен. Ведь где это видано говорить нечто подобное своей второй половине, даже если вы оба парни. Это просто неприлично и неприятно. Раз уж ты не хочешь настолько быть серьёзным по отношению к нему, то можно было бы сказать что-то менее обидное. «В Японии не разрешены однополые браки, прости» или хотя бы «Я подумаю над этим». Но не так же, что «нахуя». — Прекрати бубнить себе под нос одно и то же, — вздыхает Кацуки, усевшись на водительском сидении как положено. — Ну и что, что я не вижу смысла в этих хернях, как предложение и прочая ерунда из разряда романтики. Я не понимаю, зачем это, если ты уже и так занесён в мой семейный реестр. Ты уже мой. Параллели никогда не пересекаются, скажете вы. Но Изуку точно скажет, что мир сходит с ума, ведь параллели в его голове пересеклись, разошлись, а потом завязались в тугой узел, что уже никогда не распутать. «Погоди, что?», — он хлопает ресницами, смотря перед собой. «Что Каччан сказал?», — он сжимает и разжимает ладони, поочерёдно разгибая пальцы. «Нахуя мне делать тебе предложение?», — эхом раздаётся голос Кацуки в его голове. «Занесён в мой семейный реестр», — пролетает, словно птица, фраза и разбивается на осколки о хмурое лицо Кацуки. — Ч-что? — он явно не верит в услышанное. — Ты внёс меня в семейный реестр? Но… Когда? Вы знали, что для лица Бакуго Кацуки больше всего подходит победоносная ухмылка? Такая, в которой было бы сосредоточено всё его естество, присыпанное щепоткой гордости, горстью уверенности, и красовалась искусная кондитерская подпись «Я был прав». — Уже как полгода, — он смотрит на ошалевшего Деку с насмешкой. — И да, я хотел сегодня об этом поговорить при твоей маме, тупица. А ты, как всегда, можешь испортить всё, Деку. — Полгода… полгода… — как завороженный шепчет Изуку, смотря себе под ноги. — Так вот оно что! — вдруг парень вздрагивает и хлопает в ладоши. — Вот что с тобой было! Получается, ты так переживал, ревновал и психовал потому что я… потому что я теперь твоя семья! Изуку дёргается вперёд, наклоняясь к водителю, и, взвизгнув, обнимает парня настолько крепко, насколько позволяет положение. — Ка-а-аччан! Минута уединения. Не смотря на всё вокруг, они отдают себя секундному порыву и заключают друг друга в продолжительные объятия, наслаждаясь моментом. Всё становится в раз прекрасным. Изуку переживал? Обиделся? Думал, что не столь важен для Каччана? Всё это вон. Сейчас он не может насытиться близостью и насладиться тем чувством, что вмиг разбухло внутри, словно это не что-то духовное и неосязаемое, а вполне себе физическое и ощутимое. — Каччан, — тянет он на выдохе, носом зарываясь в копну блондинистых волос. — Почему ты не сказал мне этого раньше? Почему только спустя столько времени? Он нежится в теплоте рук парня и снова и снова утыкается носом в висок. — Я люблю тебя, Каччан. Прости, что взбесился, — шепчет он, целуя мужчину в скулу. — Но, — когда он отстраняется, его взгляд насыщается решимостью и злостью. — Почему ты сделал это без моего ведома? Три. Два. Один. Кажется, что где-то только что прогремел взрыв. — Не понял! Ты хочешь сказать, что имеешь что-то против? Но Изуку не отвечает. Лишь прижавшись к тёплому плечу своего мужчины щекой, он задорно смеётся, слушая тихую брань в свою сторону. Всё становится чуждо. Внутри распускаются бутоны сладко пахнущих роз, а на душе становится так спокойно. Они продолжат поездку к его маме, проведав после и родителей Кацуки. Они снова и снова будут заводить тему об увольнении, пока Кацуки, наконец, не надоест биться в запертую дверь и расшибать кулаки. Всё-таки это работа мечты Мидории Изуку — быть айдолом.