Солянка

Был ли он всегда таким? Таким искренним и любвеобильным. Таким нежным и тихим? Когда в последний раз я видел его лицо не с грозной ухмылкой, не ощетинившегося или рычащего на всяк проходящего мимо? «На самом деле я не помню». Сейчас, смотря на него, в груди вырывается миллион фейерверков. Тысячи тысяч огоньков разлетаются в стороны, разрываясь на мелкие кристаллики, прожигают в тонкой оболочке нутра огромные дыры, создавая брешь в защите. Слёзы напрашиваются в гости. Они ищут выход наружу. Но он держит их в себе, стараясь улыбнуться. «Я должен быть счастлив за него», — уверяет себя парнишка, кулаками растирая пока ещё сухие глаза. Наблюдая за тем, как привычно грозно выглядит Бакуго на уроках, как содрогается его спина при неправильном ответе, как он чешет затылок, раздумывая над решением задачи, Мидории хочется верить в то, что это всего лишь плод его воображения. Что это лишь его больная фантазия либо преувеличение. Он хочет верить в то, что Каччан всё такой же! Но нет. Правда горчит на кончике языка, и от этого терпкого вкуса осознания не избавиться. Каччан один из тех, кто кардинально меняется рядом с тем, кого любит. Болезненный стон срывается с губ. Вечерняя тренировка, индивидуально составленная для каждого ученика, подходит к концу, но Изуку решил чуть продлить пробежку. Не мешало бы проветрить голову и разложить по полочкам мысли, что не дают покоя. Конец учебного года, аттестационные тесты, контрольные, академические соревнования — главные темы для беспокойства юношеского разума. Он идёт вперёд и минует жизненные преграды на пути к мечте. Сказка. Ничего не должно отвлекать его от привычного распорядка и путать карты. Но увиденное навсегда вселяет в него смуту и сомнения в себе. Каччан и она. Желудок скручивает в спазме, а изо рта чуть было не вырвался вскрик удивления. Нежданная картинка всё ещё стоит перед глазами. Даже тогда, когда он закрывается в своей комнате и давит на веки с неимоверной силой, они появляются перед его глазами снова. Каччан был с ней там, около запасного входа в здание академии. Они оба были там. Каччан. Он обнимал её и… нежился, прижимаясь щекой к щеке. А Изуку. Изуку убежал. Ведь что ему ещё оставалось делать? Быть замеченным Каччаном, когда он такой другой, равносильно самоубийству. Рассчитывать на то, что парень отпустит его, не поколотив, — пустая трата времени. «Такой красивый, когда улыбается, — вспоминая лицо друга детства, думает Изуку и накрывает ладонью грудь в районе сердца. Оно колотится словно сумасшедшее. Парень совсем даже не удивлён этой реакции. Он уже давно понял себя и принял то, что в его сердце Каччан занимает особое место. — Жаль только, что мне не позволено видеть его таким». Срываясь на писк, стискивая ладонями пряди волос и оттягивая их в разные стороны, Мидория старается прийти в себя. «Не мечтай». «Не надейся». Изуку старается не вспоминать, забыть то видение, что свело его с ума и напомнило о прошлых, сильных, не забытых чувствах. «Каччан». Смотря в спину удаляющегося Бакуго, рассматривая его осанку, широкие плечи, даже различая походки, он видит, теперь видит многое. Рядом с ней Каччан не просто другой. Он расслаблен, когда она находится в зоне видимости, всегда старается держаться ближе, но не очень, чтобы никто не заподозрил чего. Каччан весь такой, знаете, будто светится от одного её взгляда. Порой, когда оба думают, что на них никто не обращает внимания, осторожно касаются друг друга: потянуть за полу пиджака, дёрнуть за край юбки или просто пальцами коснуться пальцев. Это даже мило. Но Мидория, видя это, сходит с ума. «Я должен принять это и успокоиться, — нашептывает он себе перед сном, рассматривая потолок. — Каччан — парень. Ему нравятся девушки. У меня никогда не было и шанса, — глотая горький ком обиды, Мидория пытается не забывать дышать. — Я тупой задрот. Деку, который его бесит. Даже будь я…» — Боже, что же за бред ты городишь, Мидория Изуку, — хлопнув ладонями по лицу, он заставляет щеки налиться кровью и вспыхнуть ярче солнца. — Бред. У меня помешательство. Изуку, спрыгнув с кровати, скорее стремиться выйти в коридор и покинуть душную комнату. Те мысли, что роятся в его голове, — дикая какофония. Не хватает лишь лязга цепей, дабы наверняка крыша тронулась и попрощалась навеки. — Ка-аччан? — встретится с предметом своих фантазий, с тем, по которому сердце сходит с ума, того от которого в дрожь бросает всё тело — прекрасно. Изуку знал, что судьба «благосклонна» к нему. — Н-не спится? В горле так не вовремя начинает першить. Мидория лишь усилением воли держит себя в руках и старается вести себя как обычно. — Какое твоё собачье дело, — Бакуго зол. Изуку чувствует дрожь в голосе друга детства и понимает — не то время, не то место. За спиной Кацуки, сжавшись в плечах стоит она. Она! Изуку не хочет верить своим глазам, но приходится. Каччан держит её за руку и не намерен отпускать. Острой иглой сердце прошибает насквозь. — Свали с дороги. И Мидория готов бы был свалить не только с дороги, освобождая пусть к лифту, но и с планеты к чёртовой матери. «Каччан, знаешь, ты такой разный», — понурив голову и задержав дыхание, Изуку отсчитывает удары своего сердца. Удар первый. Он всё-таки оборачивается. Кружилась ли у вас голова, когда воздуха катастрофически не хватает? Когда темнее в глазах и всё о чём ты можешь думать, это глоток свежего воздуха. Удар второй. Пальцы немеют в тех местах, где она касается его рук. Собственные руки словно на уровне телепатии принимают чужые прикосновения. Но как такое возможно? Почему он это ощущает? «Почему так больно?» Удар третий. Будто последний. Двери лифта закрываются за парой и Изуку может позволить себе вздохнуть, опускаясь на пол. Слёзы ручьями стремятся излиться, освобождая тело от напряжения и давая выход эмоциям. Он растирает руками слёзы, хлюпает носом и совсем забывает о том, что нужно быть тише. «Этот другой Каччан, мне совсем не знаком».