Cigarette smoke in lungs, emptiness inside

       Спи спокойно, Чуя       Накахара проснулся в просторном светлом помещении с дикой болью во всем теле. Но когда Чуя обратил внимание на окружение, боль отошла на второй план. Это была незнакомая ему квартира. Чуя находился в просторной тёмной комнате. Накахара подумал: если бы не этот приятный отвратительный запах альфы, то комната была бы уютной. Запах был ему очень знаком, но Чуя не мог понять откуда. В глаза бросился письменный стол, на котором лежали небольшие стопки каких-то, наверное, важных бумаг, пара книг и...       — Моя фотография? — Чуя сказал это очень тихо. Возможно, странно вот так говорить вслух, но что поделать, у Накахары свои привычки.       Вдруг, раздался тихий, насколько это возможно, скрип двери. В дверном проёме стоял немного кудрявый парень высокого роста. Что бросилось Чуе в глаза сразу, так это бинты. Много бинтов. Это он. Осаму Дазай, человек, что смог покинуть Портовую мафию и остаться в живых.       Дазай не смотрел на Чую, делая вид, что ему совсем не интересно. Он был повёрнут так, что можно было разглядеть все мелкие шрамы и порезы, не прикрытые тканью одежды или бинтами. От него сильно пахло чем-то кофейным и сладким.       — С-с-скубрия. — одно слово и рыжий впал в ступор на добрых сорок секунд, — Что ты тут делаешь? Почему тут несёт твоим отвратным запахом, и почему у меня все тело ломит?! — рыжик негодовал: сначала он просыпается в неизвестной квартире с дикой болью во всем теле, а потом ещё и этот уёбок объявляется! Неужели, ты не помнишь нашу с тобой ночь?       Эти слова были для него ударом: нет, не правда, ничего не было. Наверное это все лишь сон, а Чуя сейчас мирно спит под любимым мягким одеялом. И ничего этого нет, ни Дазая, ни квартиры, ничего больше.       Чуя попытался встать, но ничего не вышло. Он заметил противную усмешку на лице бывшего напарника.       — Ой - ой, кажется Чуя воспринял мою шутку всерьёз. - какая же всё-таки у Дазая отвратная манера речи. Медленно, слащаво и насмешливо. Именно так можно описать его разговоры. Что самое неприятное, так это то, что таким он был лишь с Накахарой.       — Я подобрал тебя около твоего же подъезда в полутрезвом состоянии, ты что, напился что-ли? - теперь Осаму говорил с нотками презрения. — Ах, точно, ты же у нас омежка с непереносимостью препаратов. Неужто тебя так накрыло, что у бедняжки Акутагавы решил украсть? - на его лице появилась ненавистная для Чуи ухмылка, и без неё худо, а тут...       — Т-ты, - рыжеволосый запнулся. - Т-ты знал?! - на его лице сейчас играла буря эмоций.       Дазай лишь пропустил смешок. Отвратительный смешок своим отвратительным голосом. А настолько ли он отвратителен?       Нет, конечно же, это всего лишь ненависть. Это странное чувство в груди наводило на мысль, что такое уже было. Ощущение будто что-то давно утерянное решило вернуться, но возвращается медленно, словно специально делает больно. Отчего же появилась это боль? Конечно же от ненависти. Но правда ли это чувство - ненависть?       Из раздумий Чую вырвал всё тот же голос.        — И я попрошу быть со мной повежливей, ведь сейчас ты лежишь на моей кровати в моем доме. А теперь вставай и вали отсюда. Ты выглядишь как последняя шлюха Йокогамы в мужском обличье, хотя нет, на парня ты не похож. От тебя несёт омегой за километр, аж блевать тянет.       Почему? Почему Дазай так с ним обходится? Чуя знал, прекрасно знал. Он знал, поэтому запихнул свои чувства поглубже в душу вместе с надеждой на взаимность и закрыл их там на множество металлических замков, спрятал их за четырьмя бетонными стенами, имена которым ненависть, обида, злость и печаль. Он закрыл свою любовь тремя дверьми, а ключи выбросил в море отчаяния. Скомкал свои чувства в один комок и сжёг его, превратив в тлеющие угли. Он уничтожил прошлого себя, оставив гаснуть маленькие кусочки души. Но из углей может выйти настоящий пожар       От таких слов у Накахары внутри все сжалось. Но, конечно же, он списал все на злость, ведь его только что оскорбили. На лице была лишь злость, а внутри бушевал ураган из множества эмоций. От этого, почему-то, захотелось плакать. Ведь Дазай не любит Чую