Незримо

Клён зеленел, но ронял на землю покрасневшие вертолетики и засохшие листики и качал тяжёлыми ветвями, стучась в оконное стекло. Небо закрывали серые тучи с рваными краями, похожие на свалявшуюся и грязную вату, но дождя не было. Не было и солнца, непривычная прохлада дула и била по кленовым ветвям. Давно отцвели розовые и сиреневые люпины, вместо нежных цветков торчали колосом пушистые стручки. Конец июля пятнадцатого года обещал аномальную жару, но до этого есть дело только фермерам и прочим предпринимателям. Ну, и людям, у которых нет кондиционера. Жёлтый пластик с рифлением оставлял на коже темно-красные полоски от сильного сжимания. Большой палец давит на чёрный рычажок, несколько щелчков, и ладонь расслабляется. Рукав на левом предплечье был закатан до локтя, поперёк синеватой выпуклой линии вены виднелись три полосы — одна уже бледная, две других более коротких, на них ещё бурели коросты. Острый металл касается кожи, я одергиваю руку. Сжимаю левую ладонь в кулак, вена становится ещё виднее. Провожу линию выше к запястью, остаётся белая полоска. Закусив нижнюю губу, я снова вдавливаю лезвие в кожу, зная, что, как обычно, не справлюсь. Просто оставлю царапину, не будет ни капли крови. Я испугаюсь, отброшу нож в сторону. Обхвачу предплечье рукой, закрывая царапину, зажмурюсь. Слёзы снова потекут по уже проторенным путям вниз по щекам, прячась и высыхая в бороде, которую я в последнее время не успеваю подравнивать. Всю ночь рука будет ныть и болеть, а наутро я обнаружу новую узкую полоску поперек голубой линии. И сколько бы я не носил футболок и рубашек с коротким рукавом, никто их не замечает, не видит, но царапины есть, они не уходят, и я продолжу делать их снова и снова, проходя через этот бесконечный круг страха перед болью. До тех пор, пока кто-то не увидит и не заставит обратиться за помощью. А, может, ты это уже увидел, чёрт разберёт, на что направлен твой взгляд за этими тёмными стёклами. Только ты молчишь, и я в растерянности. Я не понимаю, чего ты хочешь, что тебе нужно, я теряюсь и начинаю во всём сомневаться. Я боюсь того, что с тобой может случиться, этот страх течёт в моих жилах вместе с моей беспомощностью. Кровь не льётся, и выхода для этого страха нет, он вращается по кругу, парализуя моё тело. Я всё больше не способен понять тебя, всё больше боюсь тебя потерять. А ты продолжаешь молчать, поджимая губы. И я так же молча кричу тебе, что ничего не в порядке, как мы с тобой негласно условились не замечать. Терпеть и молчать, ждать и надеяться, я устал, устал страдать от своих мыслей, от своих ожиданий и разочарований. Феникс говорит, что мы все изменились и, наверно, к лучшему, особенно ты, но я не вижу разницы. Всё плохо, и я делаю лишь хуже, пытаясь исправить то, что делал или не делал годами. Я не вижу твоих глаз, не вижу ответа, не вижу результата, и продолжаю думать, что всё идёт ко дну. Нужна ли тебе моя поддержка? Нужны ли тебе мои слова? Нужно ли тебе вообще знать, что я беспокоюсь о тебе? Я не знаю, а ты молчишь. Зелёный кленовый лист упал на подоконник и тут же слетел вниз, гонимый ветром дальше от родного дерева. Отойдя от окна, я положил нож обратно в органайзер на рабочем столе, попутно задевая его немеющей рукой. Бах! Карандаши и ручки посыпались со стола на пол, теряясь в проводах от аппаратуры. Ну, теперь придётся поднимать и складывать всё на место. А, впрочем, неважно, пусть лежат. В студии бардак, и я специально никого сюда не впускаю. Только здесь я чувствую стихию, которая наводит на необходимые мысли. Во время записи предыдущего альбома здесь всё было прибрано, только на стенах по-детски болтались старые плакаты с рок-группами прошлого столетия. Ну, и я сидел на подоконнике, маша руками под Refused. Сейчас подоконник абсолютно пуст, это единственное чистое место в студии. Даже гитары стоят не в стойке, а валяются на полу и диване. Провода спутаны, между ними затеряны листы бумаги в клетку — мои черновики. Этот случайный хаос ввергает меня в транс, я просто стою посреди студии, опустив голову и прикрыв глаза, и дышу… Стараюсь дышать глубоко, в такт с пульсацией горящей от порезов руки. Я слышу, как течёт кровь внутри меня, отдаваясь эхом в черепной коробке. Тишина. Просто единение с самим собой. Пытаюсь нащупать ту порванную ниточку, с которой всё началось. Вслепую пытаюсь связать два конца парализованными пальцами, нить выскальзывает из рук, и я начинаю сначала… Хм, интересная мысль, надо записать. Вырываю листок из блокнота, чьё перманентное состояние — это лежание на столе. Хватаю с того же стола уцелевший карандаш, царапаю через голубые клетки слова, всплывающие в голове. Крик… Кричу… Кричу сам на себя, да? Я ведь так и делаю, всё время, при каждой допущенной ошибке. И при этом ничего не меняется, я не становлюсь лучше или хуже. Уличаю себя в проступке, который сам же и совершил. Парализован… Ничего не меняется, что бы я не хотел сделать. Всё пущено на самотёк, и я не в силах что-либо изменить. Секундная стрелка наручных часов издаёт противное тиканье, не попадая в ритм с пульсацией, которую я слышу. С вибрацией, прожигающей меня насквозь, с ритмом, под который я закрываю глаза и слышу, как ты поёшь эти строчки. Хотя нет, нескладно получается. Придётся заменять, надо меньше звуков, режущих уши. Чтобы слова не падали камнем на землю, не обретя крыльев. Чтобы они ручьём журчали в потоке голоса, переливаясь и искрясь, как драгоценные камни. Каждое слово твоё, как изящная острая стрела, пронзающая сердца. И только ты можешь так искусно оттачивать грубые обрубки моих текстов. Но я не хочу, чтобы ты пел о моей боли, чтобы ты примерял на свой скелет мою израненную и продранную кожу. С силой сжимаю несчастный листок в руке, карандаш лишь марает бумагу. Меня озаряет, бросаюсь к столу, чудом не запнувшись за лежащий провод и быстрым почерком чиркаю строчки четыре. Грифель замер на кончике буквы t, я не смею двинуть рукой, пытаясь запечатлеть мысль прежде, чем она уйдёт. Пульс всё сильнее бьётся на запястье, перерастая в сумасшедшее пульсирование по всему телу, я закрываю глаза, безуспешно пытаясь унять болезненное тюканье в висках, отдающееся в череп. Вибрация в воздухе оглушает, я уже не могу открыть глаза, и вообще пошевелиться. Острый конец грифеля с треском обламывается. — Майк! Майк! — голоса взывают, звенят внутри моей головы миллионами струн и клавиш, и я не могу определить, где истинная мелодия, за которую я должен ухватиться. — Майк! Ты слышишь меня? — совсем близко та самая нота, я протягиваю руку, чтобы дотронуться, но она ускользает вдаль, и я вновь встаю перед сплошной стеной из звуков. — Майк! Отзовись! — я с тихим рычанием продираюсь сквозь кричащую темноту, чувствую, как сильно и громко стучит моё сердце, перебивая диссонанс звучащих нот. Открываю глаза и резко вдыхаю, словно вынырнул из-под воды. Стук в дверь был громким и требовательным. — Майкл Кенджи Шинода, вы изволите голос подать? — голос Энн отдавал раздражением. Я медленно оглянулся на дверь, в пальцах неприятно покалывало. — Дорогая, я занят, — тихо отозвался я, едва слыша свой голос. До двери пришлось бы долго идти, поворачивать ключ в замке, а я устал, я сильно измотан сейчас мыслями и поисками. Стук не убавился, а стал ещё сильнее. Ранка на предплечье некрасиво набухла, выставив узкий бледно-красный шов. Прижав внутреннюю сторону руки к боку, я всё же подошёл к двери, не без труда открыл замок и встал в проходе так, чтобы не было видно хаоса в студии. — Я же сказал, что я работаю, — я сделал недовольную гримасу, придерживая дверь плечом. — Что случилось? — Тебе Брэд звонил, — такая же хмурая Анна протянула мне телефон. Я взял его свободной рукой и положил в карман. — Чего хотел? — Он сказал, что заедет, — жена отшагнула назад к противоположной стене. С улицы послышался длинный автомобильный гудок. — Ну, или уже приехал. — Но… — Но он звонил полчаса назад, до тебя не докричаться. Я открою. Я проводил её взглядом и закрыл дверь, тяжело вздохнув. Я не был готов впустить кого-либо в свою обитель, здесь слишком напряжённая атмосфера, я только-только настроил все невидимые струны. Вдохновение всё ещё висело где-то, застряло на обломанном кончике карандаша. На изрядно смятом листке я обнаружил даже не строчки, а просто набор ключевых слов, которые вряд ли можно как-то соединить. «Победа», «проигрыш», «ложь», «правда», «крик», «паралич». Я неуверенно соединил линиями противоположные друг другу слова, ещё раз вздохнул и закрыл глаза. Нить потеряна. Брэд вошёл в комнату достаточно тихо, но я не хотел оборачиваться к двери. — Ну и бардак… — он неспеша обошёл комнату, поднимая с пола мой Страт и огорчённо вздыхая. — Лак треснул… Совсем инструменты не бережёшь. Я молчал, всё так же плотно смыкая веки. — Как ты докатился до такого, а, Шинода? — Дэлсон дошёл до дальнего угла, где сиротливо лежала брошенная Наварро. Спихнув на пол часть барахла, он сел на диван и начал настраивать гитару. — Не трогай, а то после твоих настроек невозможно играть, — я обернулся на жалобный писк струны. — Ты слишком туго натягиваешь, поэтому и меняешь на своей струны каждые полгода. — Да они у тебя в хлам разболтанные! — Брэд возмутился, но поставил гитару в стойку. — А теперь отвечай, почему не выходишь на связь. — Творческий процесс, — я отвернулся от слишком пристального и непроницаемого взгляда. — В таком хаосе? — Мне нужна именно такая атмосфера, понимаешь? — Постой, — Дэлсон махнул рукой. — Ты никогда особой любовью к творческому беспорядку не отличался, но сейчас превзошёл все рекорды… — Это ты постой! — я резко развернулся. — Может, предыдущий альбом мы и записывали в более упорядоченной атмосфере, но сейчас мне нужно именно это! — экспрессивно взмахнув руками, я едва сдержался и не зашипел от резкой боли и жжения возле шрамов. Брэд и глазом не моргнул — очевидно, не заметил. — А ещё обстановка говорит о внутреннем состоянии, — он поднялся с места, вновь заглядывая в мои глаза. — Пора бы уже навести порядок на душе, Майк. Несмотря на то, что он не замечает внешних признаков, Брэд всегда смотрит в самый корень. Да, я вынужден жить с вихрем внутри себя, и я не помню, когда бы я не чувствовал беспокойства и смятения. Но он неправ. Кому нужны чёртовы порядок и чистота, когда следом за балансом и гармонией приходят бессмысленность и деградация? Внутреннее неудовлетворение и раздражение — самый мощный стимул, чтобы работать. Чтобы творить. Чтобы писать эту чёртову музыку, эти чёртовы стихи, которые я не могу сложить из случайных слов. — Не лезь в мою душу, — прошипел я, медленно отталкивая от себя друга. Дэлсон растерянно заморгал. — Мне не нужна твоя помощь, слышишь? Психологический сеанс себе я не заказывал. — Ты из-за этого затормозил работу в общей студии? — Я ещё раз сказал, даже не пытайся залезть мне под кожу! Я всё время совершаю ошибки. Я всё время разрушаю то, что пытаюсь удержать в своих руках. Я медленно отравляю жизнь себе и близким, затягивая своими же руками петли вокруг чужих шей. Брэд постоял ещё несколько секунд, после чего молча быстрым шагом вышел из студии, постаравшись как можно тише закрыть дверь. Я готов был поклясться, что уже в коридоре он набирал номер кого-то из группы, чтобы сообщить о том, что я не иду на контакт. И мне сейчас почему-то абсолютно всё равно на это. Я знаю, что зашёл слишком далеко. *** — Помнишь про пари с Фениксом? — Ещё бы, такое забудешь… — Уже через месяц марафон, кажется. — Да, Майк, я в курсе. Прямо сейчас на тренировку иду. — Я тебя поддержать хотел, неблагодарный… — Заткнись, а? — Ты первый позвонил. — Ты всё равно самое раздражительное существо во Вселенной. — Ой, да неужели, решил уступить мне свой трон? — Шинода, хватит уже, а? — Всё, всё, молчу. — Не слышу. Я послушно замолк, слушая твоё прерывистое от ходьбы дыхание в трубке. Кажется, ты вообще вёл этот разговор на автомате, даже не заметил, как я прекратил говорить. Слышу шум проезжающих рядом машин, слышу, как ты перебегаешь дорогу и как тебе вслед сигналит машина. Кажется, я на несколько мгновений перестал дышать, пытаясь представить обстановку вокруг тебя. — Почему не взял такси? — тихо спросил я, боясь нарушить тишину со своей стороны. — Ты всё ещё здесь? — удивлённо звучит твой голос. Ты замедлился, снова срывая дыхание. — Куда же я денусь, по-твоему? — К чёртовой матери. Всё, до скорого. Короткие гудки. Чувствую, как болезненно першит в горле, не сразу замечаю, что по щекам текут слёзы, как появляется комок в горле, мешающий дышать. Упираю ладонь в оконное стекло, сжимаю её в кулак и зажмуриваюсь, чтобы задержать слёзы и не дать им течь дальше. Вторая рука тянется к столу, я уже не пытаюсь себя одёрнуть. Органайзер беспомощно валялся под столом, запутавшись в проводах вместе с канцелярским ножом. Ну и ладно, не очень-то и хотелось. Предплечье всё ещё болит от последнего шрама, уже затянувшегося бурой корочкой. Всё ещё болит горло от удушающих слёз и сдерживаемых всхлипов. Всё ещё кругом голова. Всё ещё где-то здесь валяется листок, где я сформировал случайные слова в строчки, ещё сильнее запутав себя неопределённостью. Я просто пытаюсь привести всё в порядок. Я больше не хочу быть наполовину проигравшим и наполовину победителем, я устал. Хватит молчать, Честер, хватит, я больше не могу молчать. Только клён за окном запомнит меня таким. Таким разбитым и полностью уничтоженным. Завтра я должен появиться в нашей студии, чтобы принести наработки, которых нет. Ну, как нет, есть несколько мелодий и просто набор слов на листке. И сейчас я как никогда раньше желаю, чтобы один из нас снова опоздал.