Незримо

— Хватит! Роб удивлённо поднял голову, задержав в воздухе руки, готовые ударить палочками по мембране барабанов. Я не сразу понял, что только что громко ударил по столу с такой силой, что по стеклу, накрывающему его поверхность, побежала длинная трещина. Правая рука непривычно заныла, отдаваясь болью в левую, но я продолжал на неё опираться. Перед глазами стоял какой-то туман, в ушах звенело. — Хватит… — повторил я практически шёпотом, обессиленно опускаясь в кресло. — Эй, ты в порядке? — Бурдон всё же отложил палочки, встал с места и подошёл ко мне. — Воды? — Д-да, если можно… — я понимал, что не смогу сделать даже глоток, иначе меня вывернет прямо на это треснувшее стекло, но отказать был не в состоянии. Роб подбежал к дивану, где лежал его рюкзак, брошенный рядом с моей курткой. Я чуть скривился в улыбке, вспоминая, сколько дней ребята меня подкалывают из-за того, что я ношу её в такую жару. Кажется, оставить комментарий успели все, кроме презрительно молчащего Честера и не особо поддерживающего такой движ Роба. Почему я сказал, что твоё молчание презрительно? Ведь, вроде, ты просто молчишь, но я уже приучился читать тебя по твоему лицу. И ты в курсе этого, иначе ты не стал бы прятать свои честные глаза за солнечными очками. Я знаю, что означают твои поджатые губы, едва заметная морщинка на носу, кажущиеся расслабленными брови. А за очками, я уверен, не до конца прикрыты веки, зрачки сужены и неподвижны, словно камера, следящая за всем происходящим. В эти моменты ты всегда держишь руки скрещенными на груди, независимо от позы. Кажешься таким отстранённым от всего, но в то же время ты всё прекрасно слышишь, готовясь любое слово обернуть против меня. Я знаю, что ты так относишься только ко мне. Просто знаю, что всегда виновен я. В любой случайности. Я только усугубляю всё каждой мелочью, незаметно брошенной на поражение в кого-то. Да нет, не в кого-то. Только в тебя. И я не понимаю, как ты терпишь это всё. Мой взгляд упал на окно студии. Блестящие, словно смазанные маслом листья ясеня отражали солнечные лучи и немного подрагивали от порывов ветра. Крохотный воробушек сидел на самой ближней ветке, поворачивая голову и разглядывая зорким чёрным глазком жирную гусеницу, ползущую по подоконнику. Отведя взгляд от окна, я взглянул на стену. Скромный упорядоченный геометрический рисунок на обоях. Декоративные незамысловатые картины на стене красиво размещены искусным дизайнером. Кругом такой порядок и гармония. Один я выбиваюсь из общей системы. Я один, со своей бурей внутри, со своей грязью, льющейся в моих венах, от которой я хочу избавиться, но не могу. Боюсь. Воробей взмахнул крыльями и слетел с ветки. Одним движением он склевал гусеницу, довольно громко ударив клювом по подоконнику. Роб принёс стакан с водой и не спешил протягивать, дожидаясь, пока я обращу на него внимание. — Спасибо, — пробормотал я, принимая стакан и делая несколько больших глотков, осушая его полностью. Червячок, грызший меня изнутри, постепенно утонул в прохладной жидкости, только мерзкое маленькое тельце всплыло на поверхность. — Дерьмо… — выдохнул я, громко стукнув дном стакана по столу. Бурдон продолжал стоять, как ни в чём не бывало, лишь выжидающе смотрел на меня, молча требуя объяснений. Останки червя медленно разлагались, впитывались в мои жилы, отравляя меня страхом. Я стыдливо отвернулся, боясь взглянуть в глаза друга. — Надо будет скинуться на стекло, — как бы невзначай бросил Роб, всё ещё ожидая ответ. — Согласен, — я наконец выпрямился и потёр ладонью затёкшее запястье. Костяшки на руке всё ещё были красными, кожа где-то была немного содрана. А что я мог ему сказать? Прости, Робби, у меня просто начал трещать череп, как только ты начал играть? А может проще сразу в окно выскочить? Я знаю, что сейчас не переживу и секунды под этим пытливым взглядом. — Нужно ещё что-то? — Бурдон не собирался сдаваться, пытаясь вывести меня на контакт. Вот только у меня такие сигналы, которые ваши приёмники не могут, да и не хотят улавливать. — Нет, спасибо, — я снова попытался отвернуться. Мне было ужасно стыдно, что я пытаюсь избежать прямых вопросов и разговоров. — Окей, ладно, — было брошено с такой интонацией, словно Робу и правда было настолько всё равно, что если бы я вскрылся прямо сейчас у него на глазах, то он с тем же постным выражением лица позвонил бы 911. Я взглянул на него в ожидании расспросов. Конечно, я в курсе, что есть такой принцип «захочет — расскажет», но это абсолютно не про меня. Ведь я не знаю, что конкретно от меня хотят услышать. — Прости, — коротким извинением я попытался как-то сгладить неловко повисшее в студии молчание. — Всё в порядке, — Бурдон вздохнул. Было видно, как тяжело ему было сдерживать целое цунами вопросов в себе, но я ничем не мог ему помочь. Я не находил правильных слов, чтобы дать ребятам хоть какую-то надежду, что всё в порядке. А в порядке ли? Я ненавижу подводить людей. Но почему-то я продолжаю брать на себя ответственность, которую не могу нести, и чувство вины продолжает мучить меня. Как мне перестать ранить людей своими ошибками, как перестать заставлять страдать своих близких? Краем глаза я заметил движение Роба в сторону дивана, вибрация телефона слилась с шумом в голове. Моё тело отказывалось шевелиться, хотя мне хотелось повернуться и спросить, что там случилось. Что-то смутное зашевелилось где-то под диафрагмой, тревога сковала холодом и без того онемевшие суставы. — Честер через два часа улетает в Аризону, хочет на родине с семьёй отдохнуть, — произнёс Бурдон после нескольких секунд недоумённого разглядывания экрана. — Он тебе говорил? — Нет, с чего бы это вдруг? — я довольно резко выпрямился, шрамы немного заныли. Спустя мгновение до меня дошло, почему Роб посмотрел на меня не менее удивлённо, чем на свой смартфон. Обычно о твоих планах я знал, возможно, даже раньше, чем они придут в твою голову. Это преувеличение, но я и правда был в курсе всех твоих идей и мыслей. Ключевое слово — «был»… В какой момент появилась эта трещина? Недомолвки, недоговаривание, недопонимание… Когда впервые ты открыл рот, а я не сумел прочитать по глазам то, что ты имел в виду? Ведь раньше это казалось простым. Ты даже шутил как-то раз, что не можешь поверить, что мы — не один и тот же человек, всё было синхронно до совершенства. Так в какой же момент мы, лучшие друзья, перестали ими быть? — Да хотя бы с того, что ты его самый близкий друг, — Бурдон растерянно развёл руками. — Хану сказала его жена, а ей — Талинда… Как-то так, я удивлён, что это обошло тебя. Все эти дни я был слишком погружён в себя, не замечая, как всё вокруг утекает из моих рук, просачиваясь через пальцы, как вода. Уверен, что Анна всё прекрасно знала, но ничего мне не сказала, потому что… Не знаю, обижена, что я занимаюсь только работой всё время. Вполне возможно. Возможно, что я снова приношу боль всем своим близким. Рука сама потянулась к запястью, нащупывая подушечками пальцев буроватые коросты. — Тебя подбросить до аэропорта? — Роб уже надевал рюкзак на спину, чего я, разумеется, не заметил, в который раз расфокусировав взгляд. — Эм… Нет, я, наверно, останусь, доработаю то, что мы с тобой записали, — моя нервозность усиливалась, ногти больно расцарапывали ранки, сдирая вместе с коростами кусочки чистой, ещё не израненной кожи. Странно, что мой друг этого не замечал, ну, или делал вид, что не замечал. — Ты серьёзно? — Бурдон кинул мне куртку, я поймал её на лету. — Чувак, я понимаю, конечно, что между тобой и Честером чёрная кошка пробежала, но не настолько же всё плохо? Настолько, Робби. Именно настолько, что становится больно от одной мысли, что мне снова придётся вглядываться в тёмные стёкла, чтобы увидеть хоть что-то тёплое и знакомое. — Он вряд ли захочет меня видеть, — я попытался отмахнуться, но всё же надел куртку. Потому что где-то в глубине души ещё хранилась совсем слабая надежда, что всё ещё можно вернуть, надо лишь только постараться. И сделать первый шаг навстречу, даже если сейчас этот шаг будет вдогонку. — И? — Бурдон посмотрел на меня таким взглядом, словно все мои слова были глупым и бессмысленным лепетом, не имеющим никакого веса. — Так тебя подбросить? — Я сам, — мой вздох был слишком тяжёлым, чтобы его не заметить, и наш ударник прекрасно проигнорировал очередной сигнал. Так сложно просто спросить? Сказать мне в лицо, что со мной непорядок, чтобы у меня не было даже желания оправдываться? Прижать к стенке и потребовать всей правды? Чтобы я заплакал, закричал, испытал наконец боль, которую приношу каждый день каждому человеку. Просто спросите, я готов всё рассказать. А в принципе… У меня нет права на просьбу о помощи. — Ладно, тогда встретимся в аэропорту, если не приедешь, то точно пожалеешь, — Роб взял ключи от своей машины и вышел из студии. Я не сразу заметил, как заныло расцарапанное запястье. Через пять минут я уже заводил двигатель. Автомобиль долго упирался, скрежетал стартером, но всё же завёлся, недовольно фырча. Что-то подсказывало, что всё пойдёт наперекосяк. Снова страх подвести всех, кто меня ждёт.  — Позвони, как приедешь, ладно? — глажу тебя по взъерошенным волосам. Тебе идёт макияж, не отрицаю, но что-то тревожное было в этой чёрной подводке, делавшей твой взгляд и так излишне томным. — Угу, и перед концертом. И после него. И перед сном. И в три часа ночи, я знаю, ты круглосуточно на телефоне, — ты тихо усмехаешься, крепче стискивая меня в объятиях. Какой же ты всё-таки костлявый, думаю я, обнимая тебя в ответ и планируя раздавать люлей организатору тура, если ты вернёшься ещё худее, чем сейчас. — Я не на телефоне, я волнуюсь, — тихо ворчу. Мы стоим в зале ожидания, парни из Julien-K уже давно заняли очередь на посадку, но я знал, что не отпущу тебя с ними вплоть до отлёта. Мне до боли необходимо знать, как ты, что делаешь, где находишься, что чувствуешь, и даже небольшая разлука ввергает меня в уныние. Ты шепчешь мне на ухо что-то про то, что ты опаздываешь, но я всё равно ещё сильнее прижимаю тебя к себе. — Ну, улетят и улетят, что с того, — бубню я, в очередной раз пересчитывая рёбра под тканью футболки. — Я не могу подвести ребят, ты же знаешь, — жалобный взгляд, ты отстраняешься. Тэл и Энн хихикают, смотря на нас. — Угу, не можешь, — обняв тебя за плечи в последний раз, я отхожу. — Если что… -… Звонить, я помню, — улыбаешься во все тридцать два, но с тоской. — Я буду скучать. А я-то как буду. Я не помнил, как выехал с парковки. Не помнил, куда поехал, какие были знаки вокруг меня. И вообще, очнулся я лишь только третий или четвёртый гудок водителя позади. Кажется, задумавшись, я замедлился, затормозил движение и создал пробку. Ну, класс, что поделать-то. Хорошо хоть в аварию не попал. А если бы и попал, то что бы в принципе случилось? Ну, погорюют люди и забудут, музыканты — что бабочки-однодневки, мы давно не на слуху, будет ли кто-то вообще придавать этому значение? Да и в принципе кое-кто даже рад будет такому повороту событий. Разум повторяет, что нехорошо оставлять Анну с тремя детьми одну, и я реагирую на шестой гудок нажатием на газ. Мне нравится, что в минуты, когда я отчаиваюсь, включается автопилот, который позволяет сохранять невозмутимость. Поворачивая на трассу к аэропорту, я увидел красные огни отлетающего в белые облака самолёта и, проводив его взглядом, посмотрел на время. Я опоздал на полчаса с этой дорогой по городу и едва ли не заглохшим двигателем. Телефон, предусмотрительно (нет) поставленный на беззвучный, чуть ли не трещал по швам от количества пропущенных от ребят. Очищая уведомления, я наткнулся на новое сообщение. От открытого окна мессенджера меня едва ли не схватил инсульт. Chazzy: вылетел Chazzy: жаль что не приехал): Ненавижу эти чёртовы смайлики. *** Нет, Роб не мог этого сделать. Да хоть кто-то, но не Роб, ну никак. Я не верю. — Ты реально отправил ему текст? — мне хотелось просто расколотить это несчастное стекло в крошку, однако я гневно и недоумевающе пялился в невозмутимые глаза напротив. — Ну да, ты же сказал, что он готовый. — Он не готовый, там ещё надо кучу слов переделывать, переписать припев и… — Честеру понравился припев. — Что? — А бридж ещё больше, — Роб улыбнулся, доставая телефон. — Он сказал, что если ты не дашь ему зачитать, он напишет в Твиттере, что ты ночуешь на кладбище. — Он меня шантажировать вздумал? — меня пробрало на нервный смех. — Я не некрофил. — Ты ничего не докажешь, — Бурдон тоже усмехнулся. — Смотри, он прислал запись примерного мотива для бриджа, слушать будешь? — Ну давай, — спорить было нечего, к тому же, признаться честно, я соскучился по родному и близкому голосу. Я не получил ни одного звонка за всю неделю, а новостей, что передавала Анна от Талинды, мне не хватало. Наверно, ты обиделся, что я опоздал на отлёт. И мне так хочется убедить тебя, что будь всё немного иначе, и я ждал бы тебя едва ли не с ночи, чтобы проводить. А так приходится расхлебывать свою собственную ошибку. — Лайла, тише, я записываю, — раздалось приглушенно, словно ты специально отодвинул микрофон, пока разговаривал со своей дочерью, затем снова вернул его обратно. — Так, кхм… Да, перестань снижать баса громкость, Дома все спят, снова мне одиноко, Сменить можно не шум, а часовой пояс, Вы только встали, а я падаю в грёзы. Лучшее приходит лишь к тем, кто ждёт, Так что крепитесь, пока теченье несёт. Нет такой беды, что без ошибок пройдёт, Я начинаю скучать, едва сажусь в самолёт. Строчки, которые я выдавил из себя в тот же вечер, когда ты отлетел. С одной стороны, на сердце отчего-то тепло стало — мы ещё не потеряли связь друг с другом, пока ещё понимаем, где находится истинное выражение чувств. Но в то же время было сильно неприятно. Я хотел вычеркнуть эти строчки, настолько они казались мне слишком личными, а потому — абсолютно чуждыми для группы и особенно для голоса Честера. Это не его мысли, это моя проблема, мои слёзы, мои шрамы и мой страх. Он не чувствует ровно ничего для того, чтобы действительно понять, как много себя я вложил в эти два четверостишия. Как глубоко мне пришлось погрузиться в омут, чтобы действительно ощутить боль. Я прекрасно видел выход, так почему же я не шёл к нему, не отпускал и жалел свои ссадины, полученные от тупого самобичевания? Мне было ясно одно — только так я могу продолжать хоть что-то делать, лишь имея постоянный стимул, постоянное раздражение внутри себя. И меня это убивало. — Ну что скажешь? — Роб, естественно, не заметил и промилле того, что проносилось в моей голове на протяжении полминутной записи. — Если что, я хотел исполнять эту партию, — я хмуро опустил взгляд в экран телефона. — Угу, я жадный. — Можно записать вас обоих, будет звучать круто, — барабанщик пожал плечами. — У Честера круто получилось, не спорь, не папоротник. Не папоротник, но у меня есть лишние 1154 хромосомы. — Обсудим потом с ребятами, — я отодвинул гаджет Роба от себя. — Почему он скинул запись не в общий чат? — Понятия не имею, я могу переслать. А может ты не хотел, чтобы я слышал эту запись, потому что прекрасно знал, что со мной станет? Предвидел моё нежелание делиться своими страданиями? Тогда нет вопросов, ты добился своей цели, ты сделал мне больно. Только хуже я могу сделать себе сам.