Незримо

Сколько себя помню, мне всегда хотелось смотреть на улицу с высоты. Не, ну правда классно — крошечные машинки, деревья, как в конструкторе, над малюсенькими двориками и лентами дороги возвышаются небоскрёбы и многоэтажки. Даже людей с такой высоты почти не видно. Вид из окна этажа выше десятого и из окна частного дома так различен… И я ощущал разницу, что в детстве, что сейчас. Сколько себя помню, я всегда мыслил аналогиями и метафорами. Высотки казались мне символом отрыва от земли, в то время как частные домики угнетали мой дух. Однажды я побывал на такой высоте, когда тусил у однокурсника во время учёбы в колледже — и снова хочу на неё вернуться. Наша студия была горним местом моего вдохновения, с высоты которого я сейчас смотрел на город. Она же была моей Голгофой, где я распинал сам себя, пытаясь как-то обозначить словами свои чувства. Или вырезать их на самом себе, чтобы они стали моими гвоздями и копьём под ребром. В конце концов, какое-то подобие стигматы на моём запястье уже есть. Тополя у тротуара рядом с соседней высоткой дрожали от ветра, трепыхали ветками, словно от ужаса. Деревья перемежались пеньками их обрубленных собратьев. Какой же, всё-таки, оптимистичный пейзаж за окном. Прям так и тянет перевеситься через подоконник и «случайно» не удержать равновесие. Десятый этаж, метров тридцать пять до асфальтовой поверхности тротуара. Когда я впервые выглянул в окно с такой высоты, мне было до оцепенения страшно. Стоит ли говорить, что я до сих пор глубоко в душе трепещу при виде снизу на небоскрёбы?.. А вид сверху меня теперь окрыляет. Моё сознание плавает где-то в стратосфере, и я стремлюсь куда-то туда, отрываюсь от земли… Сколько себя помню, мне говорили, что я всё время витаю в облаках, это, очевидно, перекочевало и во взрослую жизнь, только в уже более метафорических формах. На пике творческого процесса я поднимаюсь куда-то очень далеко и высоко. Чем я выше, тем больнее разбиваться об асфальт реальности. Тем больше шрамов остаётся, как на душе, так и на теле. Во всяком случае, сейчас. Улетать… Сейчас бы ощутить себя снова крылатым, как долбанный купидон с бабушкиной открытки, которая стояла на тумбочке у изголовья моей кровати. Мама уверяла, что он охраняет мой сон, а я, маленький и глупый, наивно верил, что нарисованному антропоморфу есть какое-то дело до моего существования. Ангелок пялился на меня ночами, жутко улыбаясь во все 32, и это находили милым. И меня заставляли считать так же. Сколько себя помню, я никогда не был таким, каким меня ожидали все видеть. Короче говоря, я был разочарованием. То я слишком доверчивый, то всё порчу, то лезу, куда не надо. Во мне душили ребёнка. Это, наверно, тоже осталось, несмотря на время, я продолжаю расстраивать своих близких и разочаровывать всех. Особенно себя. Я знаю, что я никогда не стану лучшей версией себя, как бы я ни старался. Я слишком плохой. Мне говорили, что нет в мире ничего, чётко делящегося на чёрное и белое. Нет ни абсолютного добра, ни чистейшего зла. Но, увы, мне сказали это слишком поздно, когда я уже привык думать полярно. Я должен был быть идеальным, везде первым, гордостью родителей и примером для младшего брата, да и просто образцовым человеком. Но у меня, естественно, не получалось, и мне казалось, что в глазах моего окружения я на самом дне. Нездоровый перфекционизм хуже онкологии, если так подумать, его метастазы отравляют не только твоё тело, но и всё, к чему ты прикасаешься. Ты боишься ошибок, поэтому если не получается что-либо сделать идеально, то нет смысла продолжать дальше этим заниматься. Самое ужасное - это то, что я прекрасно осознаю, что так мыслить вредно и нездорово, но я за сорок лет настолько закостенел в своих установках, что самостоятельно сдвинуть их я вряд ли смогу. А довериться специалисту, которого я не знаю, и с которым неизвестно что случится во время приёма - брр, увольте, я не справлюсь, чтобы рассказать свои мысли кому-то, кроме стены, в которой я уже пробуравил взглядом дыру, пытаясь передать ей то, что я думаю. А думаю я много дерьма... Я должен быть для всех хорошим мальчиком. Всё плохое, что у меня есть, я обязан прятать, я обязан этого стыдиться и пытаться искоренить. А если не получается, значит, я слабый, отвратительный, мерзкий, плохой, плохой, плохой! Что я точно знаю, так это то, что моей ненависти к себе уж точно нет конца. Она не закончится, пока я не найду, за что себя полюбить, а я этого точно никогда не найду. Нет смысла даже пытаться. Сколько себя помню, мне говорили, что то, что тебя не убивает, делает тебя сильнее. Люди набивают шишки и получают полезный опыт. Но я не знаю, что во мне перевернулось, что я начал думать, что то, что тебя не убивает, заставляет тебя желать себе смерти. Я чертовски ненавижу себя. Лучше бы я не доживал до этих дней, когда я наиболее остро ощущаю необходимость покалечить себя. Чем я это заслуживаю? Да просто своим существованием, что я какой-то неправильный, что изначально я никогда не имел права на ошибку. Очень саморазрушающее мышление, согласен. Но я не знаю, как можно по-другому, не умею, я не справлюсь сам с тем, чтобы поставить все шестерёнки в своей голове в правильное положение. Может, действительно убить себя? Рука привычно тянется к ножу, в голову навязчиво лезут мысли, что я опять не смогу сделать надрез глубже верхнего слоя кожи. Я ведь слабый, никчёмный, плохой, я не могу даже убить себя достойно. Мои мысли и намерения сбились вибрацией телефона на столе. Сообщение от Брэда, какое-то видео, скорее всего, с новым материалом. Ну всё, отложить суицид, работа сама себя не сделает. Я и здесь не имею права подвести, кто бы что бы мне ни говорил.