Мартовское перемирие

      — Бобик!       Советы нехотя повернул голову. Сослуживцы переглянувшись, ухмыльнулись друг другу. Но без мальчишеского озорства, просто по привычке. На лицах боевых товарищей отражалась всеобщая обеспокоенность.       — Хочешь? — Ванька, самый младший из них, протянул бледно-жёлтое яблоко.       Небось, стащил, пока обход делали вокруг резиденции одного из нацистских чиновников. Война, казалось, должна была давно стереть с души этого паренька всё ребяческое и доброе, но он держался. Даже зная, что его дома уже никто не ждёт.       — Спасибо, — СССР вымученно улыбнулся, принимая.       — Ты сам не свой, — Николай пригладил усы. — День ото дня всё морда у тебя мрачнее и мрачнее… как пришёл с того полесья. Год уже прошёл.       Он осёкся. ЗИЛ тряхнуло, отчего все на рефлексе замерли в полуготовности, подхватив своё оружие и щёлкнув предохранителями. Но машина поехала дальше, видимо, просто кочка на лесной дороге. Советы первый опустил оружие, заодно отвечая:       — Нормально всё, — и погромче крикнул. — Жека! Долго ещё?       Из небольшого окошка во внутрь кабины водителя донеслось:       — Километров пять, шесть, хуй поймешь, я тебе не компас!       Солдаты одобрительно засмеялись.       — Главное, что Берлин давно позади, — Александр потёр щеку на которой красовался еле-еле затянувшийся порез. — Только на кой чёрт нас заставляют проверять какие-то немецкие задворки?       — Не твоего ума дело, — буркнул Николай.       — Нашего ума! — взвился вдруг Ванька. — Ищём то, не знаю что! А вдруг… вдруг… мы ищём какие-то страшные лаборатории? А там! Там! Мертвые…       — С косами стоят, — закончил за него Союз и потрепал молодого по плечу. — Тебя ждут! Всем ж известно — нечисть девственников любит!       Снова гогот. Паренёк сначала обидчиво шмыгнул носом, а потом смешливо хрюкнул. Разве можно обижаться на товарищей? Особенно, когда столько дорог протопали, столько раз на волосок от смерти были. Невозможно обижаться на людей, которые грудью тебя заслоняли от пуль и шрапнели.       — Васёк, — СССР обратился к самому молчаливому из их компании, крупному выходцу из татарстана. — Как башка?       Тот выставил ладонь и чуть покачал ей, как лодочка на воде покачивается.       — Надо было тебя оставить, — недовольно протянул Александр. — Сидел бы там, да симпатичных медсестричек…       Он не успел закончить шутку. Грузовик замер. Солдаты переглянулись. Николай выглянул, чуть отодвинув тент.       — Что? — чуть ли не хором в тоне шёпота спросили все.       Николай показал им кулак, красноречиво призывая к молчанию. Повисло напряжение, каждый слышал дыхание другого, еле-еле приглушенное биением собственного сердца. Наконец, Николай развернулся:       — Выходим. Идём шаг в шаг, оружие на изготовку.       Серый бункер смотрелся склепом на фоне сумеречного леса. Из приоткрытой двери тянуло могильным холодом. Советы начал активно втягивать носом воздух.       — Что чувствуешь? — тихо шепнул Николай.       Они не решались брать штурмом здание. Смущало их очень много факторов, начиная от открытой двери заканчивая отсутствием патрульных.       — Никого, — СССР ещё раз втянул воздух. — Ничего.       — Тьфу, чёртовщина, — буркнул мужчина, пригладив усы, и обернулся на притаившийся маленький отряд. — Союз пойдет вперед, мы за ним. Без его команды не стрелять, лишний шаг влево-вправо лично вздёрну, ясно?       Солдаты кивнули. Пререкаться желание ни у кого не появилось.       Союз не мог отделаться от ощущения нервного напряжения позвонков. Его глаза легко в тусклом свете аварийного освещения выхватывали следы того, что здесь творилась суматоха. «Следы заметали», — коммунист толкнул носком истлевший лист в кучке пепла. Он осмотрелся и принюхался: в маленьком помещении был лишь стол и дверь, ведущая на нижние этажи. Его товарищи остались позади: пространство с каждым шагом становилось всё меньше и меньше, появилось много дверей и ответвлений. Николай решил разделиться, объявив, что через полчаса все должны собраться на исходной точке. Прошло уже двадцать минут и Советы двигался в обратном направлении, пока не заприметил небольшой зазор за стеллажом одной из комнат. Повозившись, он понял, что обнаружил секретный проход в иные помещения. И вот он оказался в кабинете, перед дверью ведущей неизвестно куда. Волосы на затылке словно наэлектризовались, звериное чутье так и выло об угрозе.       Но Советы решил в кои-то веке довериться человеческому.       Дверь по началу не поддавалась, вентиль, приводящий затвор в движение не двигался ни на миллиметр. Но СССР был упрямым и сильным. Когда до его ушей донесся скрежет, еле удержался от победоносного вопля.       С открытием двери в чувствительный нос Союза ударила плотная стена запахов:       Кровь, моча, страх и…       Глаза СССР расширились, сердце забилось быстрее. Он рванул во тьму, напрочь забыв о мерах предосторожности. Коммунист тут же споткнулся обо что-то.       «Что-то» оказалось трупом в военной форме. Союз повинуясь чему-то совершенно иррациональному перевернул его. У немецкого солдата было перегрызено горло. Союз осмотрелся и увидел след пуль на стене. Дальше тянулся тёмный коридор и одна открытая настежь дверь. Советы сглотнул двинувшись дальше.       Его встретила пустая комната: стальная кровать с засаленным матрасом, железное ведро и миска, такие обычно для собак брали. СССР не мог понять: он же чувствовал!       Где же он?       Утробное рычание стало ответом. Союз обернулся, но лишь для того, чтобы ощутить крепкий удар и боль о падение на бетонный пол. Он выругался, неизвестно почему закрывая шею руками. И не зря. Острые зубы тут же вцепились в тыльную сторону ладони.       — Сука! — обиженно вскрикнул Советы и рефлекторно ударил другой рукой нападавшего.       Жалкое, тщедушное существо рухнуло с другой стороны, взвыв. Союз только выпрямился, как нападавший забился в угол закрывая что-то.       СССР еле узнал голубые глаза.       — Что они сделали с тобой? — прошептал Союз.       Рейх замер, принюхался. Выглядел он напряженным, готовым для броска. Не узнавал его, видел угрозу. Коммунист осторожно поднялся, очень медленно и стараясь показать всем видом, что друг. Он присел на колено, выставив ладони в примирительном жесте:       — Я не обижу тебя, — Советы шептал самым мягким голосом, каким мог. — Вспомни, кто я.       Юноша зло смотрел на него сквозь длинные спутанные пряди. СССР с ужасом рассматривал грязную засаленную пижаму, что висела мешком на совсем отощавшем теле.       — Прости, — отчего-то произнёс коммунист тяжело сглотнув. — Что не пришёл раньше.       Рейх выпрямился, осторожно приблизившись. Союз протянул раскрытую ладонь. Тонкий палец, казавшийся белоснежной веточкой ивы, совсем слабо коснулся кожи. «Долго»       СССР обхватил его, прижимая к себе. Немец не сопротивлялся, ослаб в его руках. Но не прошло и секунды как отшатнулся. Пряча взгляд он подошёл к чему-то в углу комнаты. Советы поднялся, нерешительно подступив.       Это был ещё матрас, маленький, как подушки с дивана или что-то вроде того. Там лежало шерстяное одеяло замотанное коконом. Рейх нежно, словно этот жалкий кусок ткани мог рассыпаться в пепел, взял его. Поднявшись, боязно коснулся рукава гимнастёрки СССР. Поняв без слов, коммунист откинул краешек.       — Ебаный в рот… — с восхищением, удивлением и благоговением прошептал он.

***

      ЗИЛ покачивало и потряхивало на ухабах. Но солдаты привыкли спать и не в таких условиях, выцарапывая благословенные минуты отдыха. Не спали двое: СССР и новый член их отряда. Точнее два.       — Вот тебе и хваленное немецкое качество, — Советы погладил плечо дремавшего Рейха.       Тот приоткрыл глаза, недовольно зыркнув на него. Коммунист виновато улыбнулся, опуская взгляд.       Ребёнок в руках Рейха спал крепко. Малыш был очень слабым, Союз боялся представить сколько у него проблем со здоровьем. Вялый, тихий. Когда СССР выводил Рейха на верхние уровни, он проснулся и совершенно безучастно взглянул на новоявленного «папашу». Не реагировал на шум ошарашенных солдат, на прикосновения к себе. По взгляду Рейха только СССР понимал, что не всё так плохо. Хотя очень уж для шестимесячного был мал.       — Звать-то хоть как? — Советы хмыкнул. — Нежданчик?       Рейх устало покачал головой, закрывая глаза и глубже кутаясь в одеяло. И прижимая ребёнка так, словно укрывал его и от Советов. СССР вздохнул: как объяснить юноше, прошедшему ад, что он попросту напуган? Такая ответственность упала на плечи. «Мда, — коммунист прикрыл глаза. — в комнате мы втроем явно не уживемся». Он задремал с мыслью, а имеют ли они право подать заявку на жилье, как молодая семья?

***

      —… Звание Союза Советских Социалистических Республик переходит к брату Грузии, согласно установленному нами регламенту. Носи звание с честью, брат.       Сдержанные аплодисменты заполнили зал. Уже бывший СССР, ныне больше откликавшийся на имя Виктор, безучастно смотрел в окно. Мыслями он был где угодно, только не на заседании братьев.       — РСФСР, — окликнул его Матвей, он же Украинская ССР или Украина.       Тот не отреагировал.       — Витя, блять! — не выдержал брат с силой хлопнув ладонями по столу.       Виктор нехотя обернулся на него:       — Чего шумишь, истеричка?       — Ты вообще с нами?!       — Не, — Узбекистан хохотнул, откинувшись на своем сидении. — Он мыслями дома, с молодым своим кавалером в интересных, — азиат осёкся увидев взгляды других и пробубнил окончание фразы уже себе под нос. — Я бы тоже там лучше был.       Хоть кровными родственниками были только Виктор и Матвей, остальные всё равно считали долгом вести себя как братья. И по-братскому согласию, они пришли к какой-то мысли.       — Виктор, — Азербайджан покашлял. — Знаешь, очень не зря Алишер упомянул это. Вопрос, знаешь ли, витает в воздухе уже как месяц пятый.       — Обиделись что на годины племянника не позвал? — невинно пролепетал РСФСР.       — В этом проблема! — вскипел Украинская ССР. — Ты принял это, это, как норму! Как безделушку взятую из Рейхстага! Эдакий трофей… с войны.       — Извини, — Виктор демонстративно поковырял мизинцем в ухе. — Я малость оглох. Ты моего сына сейчас с вещью сравнил?       — Твой Гошка, — Беларусь повёл своими мускулистыми плечами. — Может и не сын тебе вовсе.       РСФСР нахмурился. На его лицо легла глубокая тень.       — И этот Третий Рейх, — вступил в разговор Литва. — откуда он взялся? Как его угораздило… с тобой. Без обид, братик, но ты тот ещё мордоворот.       — О, обожаю эти семейные нежности, — Виктор умиленно прижал ладони щекам. — После разговора с вами жизнь обретает новые краски! Правда серые преимущественно.       — Юмори сколько хочешь, — Матвей вышел из-за стола и сложив руки за спиной с каждым шагом, как вколачивал свои слова. — Юноша, взявшийся из ниоткуда, течный! И пришёл к тебе с такой просьбой! И ты умудрился, на секундочку! На исходе течки, с презервативом, епт твою мать, заделать ему ребёнка! Как ты это объяснишь?       — Феноменальная везучесть?       — Нет! — Украина вновь хлопнул ладонями по столу, Виктор подумал, что ладоням его любимого братца будет позже очень плохо. — Нет и нет! Это какое-то неслыханное стечение обстоятельств! Ты знаешь какие легенды ходят о нем с белорусского фронта?       При этих словах, брат Беларусь сразу сник. Его истинно богатырские параметры словно уменьшились, глаза налились невиданной болью.       — Он - солдат, — продолжал Матвей. — Его создали как идеал арийской нации. Не абы кто, а заделанный из пробирки, по ГОСТу если тебе понятнее будет! И что в итоге? Он играет в мамку-наседку в твоём доме! Не слыхано же!       — То есть, — РСФСР сложил руки на груди, чуть покачиваясь на стуле. — Ты хочешь мне донести вашу обеспокоенность, что этот парень просто родил бог весть от кого ребёнка, чтобы я его пожалел и спас при худшем исходе войны его страны? И при этом, наверное, день ото дня вынашивает план как меня грохнуть или вырастить сына идеальным диктатором?       — Нет, — Молдавская ССР снял очки, деликатно протирая платком, с таким лицом словно там был весь смысл его существования. — Украина ведет к тому, что парню итак по жизни досталось… Зверь в клетке, и тут ты ещё нарисовался.       Виктор с грохотом упал на пол, потеряв точку опоры покачиваясь на стуле. Он резко встал, уперевшись руками в стол, сипло выдохнул:       — Что?!       — То, — Матвей хмуро взглянул на него. — Ты — оболтус, созданный лишь чтобы воевать. Вот куда ты пошёл работать?       — В милицию, — гордо рапортовал РСФСР.       — Ага, а знаешь чем эта работа просто прекрасна? Маленькой зарплатой и повышенной смертностью.       Виктор удивленно оглянулся на братьев.       — То что Рейх сделал в деревне, — Беларусь собирал все силы, чтобы выглядеть спокойным и отрешенным. — Ужасно. Но его на это натаскивали. Нет смысла ругаться на винтовку. Она стреляет от нажатия курка.       — Он — чудо научное, — Молдова водрузил очки на место. — Ребёнок созданный из пепла своих предков! И вынужден драить кастрюли и менять пелёнки. Поэтому вера в то, что Гоша не твой сын — очень нам импонирует. Второе чудо может быть!       Виктор с каждым их словом всё больше бледнел, в глазах затаилась тщательно сдерживаемая злоба.       — Мы к тому, дорогой братик, — Матвей подошёл к нему, миролюбиво сжав плечо. — Что ты не осознаешь всю ответственность, что оказалась у тебя, по злой иронии судьбы. Третий Рейх не знает мира. Не гулял до поздна, не сидел в библиотеке, не учился в школе, институте, не было первого робкого поцелуя… всё что у него есть — круговорот ада и одна ночь с тобой.       Виктор глубоко вдохнул. Дёрнул плечом. Ещё раз вдохнул и сложив ладони перед собой серьезно произнёс:       — Нахуй идите.       — Впрочем ничего нового, — бросил Казахстан. — Зря только начали. Теперь эта тупоголовая росомаха оторвётся дома.       — А ты, — РСФСР выставил палец в его сторону. — Иди нахуй дважды.       Сорвав со стула капитанский китель, показал братьям красноречивый жест, покинул зал. Украина направился следом за ним, перехватив из рук Молдовы увесистую папку.       Виктор набил трубку слишком плотно, отчего не хотела прикуриваться. Так увлекшись этим злобно-нервным процессом, он не отошёл от двери здания. За что получил увесистый хлопок по спине. Трубка выпала из рук. РСФСР наблюдал как катится его любица одним губами произнося очень длинную матную триаду.       — Прости, — Матвей на секунду потерял весь строгий вид, чуть поникнув. — За всё.       Тот лишь махнул на него рукой.       — Мы из лучших побуждений, — Украина коснулся его бритого затылка. — Пойми… мы тебя любим. Но и парня жалко.       — Жалко у пчёлки в жопе, — Виктор обернулся грозно процедив. — Это ты всё устроил? Да? Потому что у самого тоже жопа течная, это ваша, блять, солидарность никому не всравшаяся.       Матвей оскалился, хлопнув его папкой по затылку.       — Ты как был говнюком, так и остался, — он зло сунул своё оружие ему в руки. — Сделай услугу — ознакомься с этим! Не мне, не братьям. Для него. Если тебе есть хоть какое-то дело.       Виктор передразнил его сильно корча лицо. Украина спиной это почувствовал, но посчитал, что уже перерос братские драки, поэтому просто ушёл. Надеясь, что всё-таки что-то в его брате менялось к лучшему.       Виктор держал в руке связку баранок, меланхолично поглощая одну, пока поднимался по лестнице домой. Поднявшись на площадку, настороженно замер: из их квартиры вышла соседка Татьяна. Маленькая женщина увидев его, слабо улыбнулась.       — Что-то случилось, Татьяна Ринатовна? — он быстро смахнул с лица крошки.       — Что вы, Виктор, — она махнула рукой. — Пустяки. У Гоши просто видимо дурное настроение весь день, раскапризничался сильно. Бедный Воля никак его успокоить не мог, испугался.       РСФСР хмыкнул: Вольтер. Такое имя он предложил Рейху, тот и согласился. Может у него не было сил спорить или просто не знал других имён. Весь подъезд ласково звал его только Воля.       — Спасибо, — Союз достал пару баранок. — Вот, возьмите себе к чаю и Димку порадовать.       Женщина махнула рукой, пытаясь отнекиваться.       — Берите, берите! — он всё-таки всунул парочку, даже больше, ей в фартук. — Гоша их конечно любит, но одну баранку неделю обсасывать будет.       — Славный малыш, — она улыбнулась. — Рада помогать. Сложно парню с малым возиться. Сам ребёнок же.       Виктор промолчал, вежливо улыбнувшись. Для всех — Воля был его родственником. Как-то в сложности отношений политических воплощений ему не хотелось посвящать весь подъезд, да никто к ним в койку не лез и не расспрашивали особо. За что Виктор был очень благодарен. Самому бы разобраться.       Войдя в дом, он заметил что Рейх тихо вышел из детской прикрыв дверь. РСФСР сразу стал тише раздеваться. Юноша обернулся, увидев его улыбнулся, махнув рукой.       — Здаров, — РСФСР чуть не уронил папку, но вовремя поймал.       Рейх растерянно осмотрелся. Всё таки сложно давалось им привыкание друг к другу, да и Виктор чаще бывал на работе, домой приходил поесть и отоспаться.       — Что пожрать? — тихо произнёс Виктор ныряя на кухню.       Вольтер вздрогнул, взглядом сосредоточенно впился ему в затылок. Рассерженно сжал кулаки. Он решительно коснулся костяшками наличника. «Георг»       — Что? Здоров же, Танька мне сказала, — РСФСР открыл крышку кастрюли и с досадой отметил, что опять греча.       Это и пару простых блюд, всё что научился готовить Рейх. Остальное у него выходило либо горелым, либо недоваренным и прочее. Виктор покачал головой: зайцев ловил он явно лучше. «Проверить»       — Зачем мне его проверять? — он обернулся на юношу, который нахохлился как воробей, почти утонув в домашнем свитере.       Рейх поджал губы, обхватив себя. Отведя взгляд, тихо ушёл в их спальню. Виктор обернулся и пожал плечами, накладывая себе нехитрый ужин. Не понимал он Рейха, всё так и норовил ему сына в руки сунуть, на коленки посадить и ждал чего-то от него. РСФСР в душе не ведал, что с такими малявками делать надо. Такой мелкий, слабый, глазенками своими огромными смотрит расфокусированно и так норовит куда-нибудь упасть, ударится или пораниться. Виктор покачал головой: нет уж, пока малой не начнет хотя бы в горшок ходить по-взрослому, он с ним контактировать не рискнёт. Тем более Вольтер прекрасно справлялся с Гошей и один. Вряд ли годовалый ребёнок сильно изматывает. Настораживало, конечно, что малой умел на языке жестов выдавать «папа», но вот ртом своим почти ни звука не произносил, даже стандартную детскую тарабарщину. Хотя Виктору это даже нравилось: глядя иногда на детей на улице он поражался как такие маленькие существа могут издавать столько шума и суматохи.       РСФСР тихонько зашёл в спальню. Папку он оставил на кухне, решив что позднее ознакомится с содержанием, время терпит. Неспешно раздевшись, сел на жесткий край разложенного дивана. Взяв с тумбы увесистый будильник, в несколько движений завёл его. Зевнув, почесывая свой живот, Виктор поднял край одеяла и невольно хмыкнул. Рейх спал в старой рубашке коммуниста. Немца беспокоил длинный кривой шрам на животе, несколько помельче на пояснице и на внутренней стороне бедер. Хоть Виктор успокаивал его, что ему-то вообще плевать, как тот выглядит, кажется Вольтер всё равно серьезно комплексовал. Коммунист чуть оскалился в улыбке: какая тут близость. Хотя Рейх выглядел слишком соблазнительно в его рубашке, что была велика в плечах и рукавах, но такая коротенькая в длине… Почему-то воровато оглянувшись, РСФСР нырнул под одеяло, прижавшись к мирно спящему партнёру. Широкая ладонь легко нырнула под ткань.       Вольтер недовольно заурчал, прижавшись холодной пяткой к его ноге.       — Т-ш-ш, — мурлыкнул коммунист прикусив кожу на затылке и потеревшись вставшим членом. — У меня тоже есть потребности.       Вольтер зарычал.       — Да ладно тебе, — не унимался мужчина, деликатно обхватив его руку, направил к своему паху. — Хоть так, рукой, а? Ну невмоготу уже.       Рейх вскипел. Он пнул его с такой силой, что Виктор рухнул с дивана с грохотом. За стеной тут же поднялся детский плач. Вольтер встал с кровати, напоследок окинув горе-любовника презрительным взглядом уставших глаз сверху-вниз.       — Я ещё и виноват? — с холодным сарказмом бросил ему в спину РСФСР.       Немец показал ему жест, который и без знания языка глухонемых был понятен. Виктор в душе плюнул, устраиваясь обратно на кровать.       Гоша не унимался. РСФСР взглянул на циферблат: час плакал без перерыва. Даже кажется тональность не менял. А мужчина недавно радовался, какой его «детёныш» тихий. Потерев глаза, он пытался понять, почему Рейх не может успокоить Георгра? «Готовит так себе, — думал РСФСР, пытаясь абстрагироваться от шума. — Чем дома занимается — вопрос. В постели отказывает, с ребёнком управиться не может… зачем он мне вообще?». Виктор призадумался, по сути их объединяло лишь одно — ребёнок. Ответственность, как папаши, коммунисту бы не дало вытолкнуть Рейха за порог. Но чувство коробило, словно они создали семью не как надо, а через одно прозаичное место. Хотя не далеко от истины было.       РСФСР вслушался: тихо. Блаженно вздохнув, закрыл глаза.       Сон не шёл.       В душе проклиная всё и вся, он заворочался. Смирившись, что счастливое время когда мог спать когда и как угодно ушло безвозвратно, кряхтя сел. Посидев несколько секунд свесив руки меж колен, решил что чай лишним не будет.       Пока черный чай с ложкой варенья остывал в кружке, Виктор решил, что пялится в окно скучно и придвинул к себе папку. Открыв её первое, что увидел лист с фотокарточкой. Рейх собственной персоной и судя по надписи «Модельный объект — Великогерманский Третий Рейх» — это был документ из лаборатории. Виктор быстро пробежал глазами по долгим и нудным годовым таблицам физических параметров, нескольким заметкам от руки, содержащих в основном указания ввода тех или иных препаратов и финальной «Направить в 1* армию группы «Юг». Он нахмурился, перелистывая.       Дальше шли простые белые листы с заголовками. Первый обозначался «Допрос лейтенанта Хартманна (дата)» «Допрашивающий — Белорусская ССР: ваше имя, фамилия, звание и род деятельности…»       РСФСР следующие строки пропустил, его мало интересовала эта информация, особенно не хотелось бередить память о прошлом. Единственное, что он подметил, что мужчина был из того самого отряда, куда отправили Рейха. Чуть более заинтересованно он ознакомился с диалогом с заключенным далее: «Белорусская ССР: с какой целью вам прислали Третьего Рейха? Хартманн: для введения его в боевую практику, конечно. Честно говоря, я был в ужасе: нам прислали его в железном коробе, представляете? Технические инструкции были следующие: кормить два раза в сутки, один раз выпускать на нужду и физические нагрузки, никакого доступа к солдатам и внешнему миру! Мы не долго следовали указаниям, как можно живое существо, идеал арийской нации! Хранить так, а? Белорусская ССР: вы не боялись трибунала? Или высших мер от генерала? Хартман: генеру было абсолютно не до того, чем мы занимались. Нас оставили в осажденной деревне до финальной мобилизации. А там дальше… э, не суть, не о том уже речь. Мы его извлекли, а короб выкинули. Может с вашей точки зрения мы твари, но даже у нас сердце есть. Тем более, он был ребёнком… любопытным, наивным. Живой душой, в конце-концов! Не знаю, чем думали учёные, за кого его считали. Но мы быстро привязались к мальцу. Наш Ёжик…»       Виктор хмыкнул, хлебнув чай. «Белорусская ССР: у нас возникли вопросы про то, как он оказался с течкой вдали от вас. Хартманн: серьезно? А у вас догадок нет, да?»       РСФСР тихо посмеялся: ему нравился этот мужик. Пускай фриц, кажется он прекрасно осознавал насколько ужасны его военные преступления. И явно не собирался за счёт «добренькой истории о нацистских няньках» вымолить себе послабления. «Белорусская ССР: вы не в том положении чтобы наглеть, уважаемый Хартманн. Хартманн: в моем положении можно всё, смертнику терять нечего. Белорусская ССР: тогда почему так сговорчивы? Хартманн: ради Ёжика. Вы же сказали, что после предоставления информации расскажете что с ним и где он. Так? Белорусская ССР: да. Я держу слово, не переживайте. Вернемся к вопросу. Хартманн: Учёные перемудрили, они вывели плодовитого. Что пытались замять, считая что за такое их попросту там же в лаборатории запрут и сожгут. Что было оправдано. Ведь по сути дела, раз в сезон их великолепное оружие превращалось в дышащее феромонами слабое животное. Нашего Ёжика это не касается, он держался молодцом. Но вот мы не очень держались. Я понял, что надо предпринять меры, когда ребята скрутили его и порвали одежду. Видели бы вы их глаза… Они как выпали из собственной головы. Вот и отправили его в полесье: день пути. Дали ему оружие, одежду, не рассчитывали, в общем что его кто-то найдет. И этим «кто-то» окажется представитель его вида. Мы очень удивились, когда он вернулся босой, с пустой обоймой и этим ужасным следом на шее. Честное слово, будь я рядом… Белорусская ССР: ничего бы не поменялось. Всё было по обоюдному, даже предохранялись. Хартманн: *смеется* Ручки у него ловкие, я не заметил как он стащил этот набор. Видимо опасался, что за ним могли пойти. Мы ничего не знали о том как это работает и ему ничего объяснить не могли. Так в общем, по методу «пчёлок», наверное поэтому он догадался прихватить презервативы. Но я поражен, что он добровольно лёг под этого. Он же самый мордоворот из вашего братства!»       Виктор насупился: от чего у всех такое нелестное мнение о нём? Потерев щетину, он сослался на то, что своей красотой просто опережает время. «Белорусская ССР: да, не лучшая кандидатура.»       «Да иди ты нахуй, Родион!», — в сердцах подумал РСФСР. «Хартманн: что случилось то, случилось. Панику мы начали бить, на… третий месяц? Да, кажется третий. Его так выворачивало, так трясло, поначалу грешили на нашего повара. Но спустя месяц увидели живот и… мы поняли, надо было спасать. Уж и без специального образования было прекрасно ясно, что родить сам он физически не может! Отправили в Варшаву, там я был знаком с одним врачом-хирургом. Договорились, в замен на амнистию его семьи. Уж не знаю, польская морда проявила своё гнилье или обстоятельства так сошлись: забрали. Увезли в Германию… видимо обратно в лабораторию. Больше мы ничего о нём не слышали. Жив? Белорусская ССР: живее всех живых. Хартманн: помирать не страшно теперь. Жив! Боже, какое счастье, а малыш? Белорусская ССР: тоже. Хартманн: я не имею права, что-то у вас просить, но по глазам вижу: вы понимаете. Парень ни в чём не виноват! Он просто… просто ребёнок. Несведущий, росший в отвратительных условиях, узнавший мир лишь чуть-чуть и снова… забрали, уроды. Эта не та нация за которую я сражался, нет. Я сражался за сытый мир для таких, как Ёжик. Может не правильно, за счёт чужой крови… не знаю, своё получу. Лишь бы он не пострадал. Белорусская ССР: не волнуйтесь, никто судить его не будет. Он будет жить в хорошем доме с… в хороших условиях. Хартманн: спасибо.»       Виктор задумчиво прижал согнутый палец к переносице. Взгляд скользнул ниже, там была явно приписка от Родиона: «Направить в трудовой лагерь. Смертельный приговор для него и подопечных отменить. Пускай трудятся и восстанавливают, что сами разрушили». Он улыбнулся со вздохом. Беларусь был самым терпимым из братьев, как богатырь из известных былин. Всё по справедливости, всегда есть место прощению и меч поднимался только для защиты невинных. Коммунист перелистнул дальше: это была медкарта. Медкарта Вольтера. Прочитав солидный столб медицинских терминов, ему крепко врезалось в разум: «Послеродовая психологическая травма. Пациент приобрел сильную тревожность, склонность к депрессии и истерикам. Не рекомендовано медикаментозное лечение из-за несовместимости с большинством препаратов». Виктор захлопнул папку.       Он думал. Много думал. Утром, прежде чем уйти на работу, заглянул в детскую: Рейх спал на полу, прислонившись спиной к кроватке, прижимая к себе мирно спящего Гошу. Виктор потёр затылок, не решаясь его разбудить, так тихо и покинул квартиру.       Виктор никогда не позволял себе на работе думать о чём-то посторонним. Но сегодня, он был слишком рассеянным, отчего начальник, заметив, как тот поливает пустой лейкой местный фикус (пластиковый) — отправил домой. РСФСР был впервые рад такому раскладу вещей. Ведь в голове у него сошлось всё: он козёл. Хотя для такого благородного жвачного, сравнение с ним, Виктором, было оскорблением.       Он не замечал, как Рейх старается. Не замечал его психологическое истощение. «С годовалым справится легко!». Да, блять, Виктор, очень легко! Когда сам только-только вошёл в мир, еле встал на ноги и на тебе! Столько ответственности, плюс тот, кто обрюхатил конченный мудак… РСФСР готов был лично себя в отстоянную яму сельского нуждика закапать. Сам пел песни, какой его отец несчастный был! И так опорочить его память. Прав был Матвей, когда так жёстко давил на него. Всегда прав, умный братишка.       Виктор зашёл в квартиру и первое, что услышал звук воды. Похолодев внутри, не разуваясь, метнулся в ванную.       Ужасов, что обрисовало его воображение, он не увидел. Только несчастного сжавшегося комком Вольтера, что горько плакал. Коммунист повернул кран, осторожно присаживаясь рядом. Рейх замер, сильнее подняв острые плечи. Они сидели какое-то время в тишине. Виктору было сложно собраться и сказать, что-то прекрасное, извиняющееся, то что могло искупить всё время его безобразного отношения:       — Ну, ты, это, — Виктор толкнул его плечом. — Извини, что ли.             Немец поднял голову и устало посмотрел на него. Пара хрустальных капель сорвались с белесых ресниц. РСФСР прижал ладонь, мягко смахнув их:       — Я вот такой, — он приобнял Рейха. — Солдафон. Вояка, понимаешь? Я первее всех рвался в бой. Всегда. Потому что не умею по-другому жить, понимаешь? Меня не пугают осколки, снаряды больше, чем ответственность за семью. У меня коленки дрожат о мысли, что будет дальше. Как нам уживаться, о чём ты будешь думать, что с ребёнком станет. И я бежал от вас на работу. Считая что достаточно просто приносить домой еду, покупать одежду и прочее… и всё будет хорошо.       Юноша коснулся его колена. «Нужен нам»       — Знаю, милоч… Видишь? Я даже тебе нормальное ласковое прозвище придумать не могу.       Рейх перевел руку, сжав его ладонь. Совсем мягко поднял, прижавшись щекой, взглянул так проникновенно. Виктор без слов понимал: больше никого у Третьего Рейха нет. Он да ребёнок. РСФСР принял для себя решение. Языком трепать каждый может, а он сделает. Возьмет и сделает. Лишь бы больше не видеть слез в этих глазах.       — Ты это, — он прижался лбом к его лбу. — В следующий раз, если что не так, просто мне по морде дай, хорошо? Мне так понятнее будет. Только не плачь больше, ладно?       Вольтер кивнул, мягко толкнувшись губами в его ладонь. Повинуясь порыву, Виктор наклонился, целуя тонкие губы.       Донесся плач. Рейх отстранился, пожав плечами, улыбнулся: не сейчас. РСФСР понимающе кивнул, следя как он идёт в детскую. И тут же осознав что-то в голове, встал следом.       Вольтер покачивал не умолкавшего малыша. Из больших голубых глазенок градом катились слёзы, милое личико раскраснелось как редька. Виктор невольно впервые задумался, что как здорово, что малец от него только цвет волос унаследовал. Подойдя, покашляв протянул руки:       — Позволишь?       Рейх невольно замер, даже Гоша стал потише плакать, хоть так же горько. Но лицо немца просияло и он бережно, как хрупкий фарфор передал в широкие лапищи своё чадо. Виктор в душе дрожал и плакал не хуже Гоши, очень страшно было держать. Хоть малой заметно прибавил в весе, да и ручки-ножки уже были покрепче, всё равно для коммуниста он казался самым маленьким и слабым существом в мире. Георг вновь начал набирать силы в голосе.       — Етит… э… — Виктор прокашлялся. — Спи моя, радость, усни!       Юноша фыркнул, пряча лицо в ладонях. Гоша замер, заинтригованно хлопая ресничками.       — Ты там не ржи, — зашипел мужчина. — Я стараюсь… а-а-а, не плачь, малой, что ты! Ка-а-а-к там, рыбки у-у-у-снули в пру-уд-уу-у. Мухи заснули в са-а-ад-у-у. И ты засыпай, паа-апок не раздра-аж-аа-ай.       Хоть Виктор явно не блистал музыкальными талантами, его потуги пришлись малому по вкусу. Он успокоился, двинул к нему ручонки:       — Апок! — выдал Георг.       — Какой я тебе «тапок»? — раздосадованно буркнул коммунист, слушая как рядом давится смехом юноша. — Батя. Понял? Б-а-т-я.       — Апок, — нахмурив брови, настаивал Гоша.       Виктор вздохнул: «апок» так «апок», для начала уже неплохо. Он взглянул на Георга, чуть ухмыльнувшись. Чувствовалось, что его ребёнок. По запаху. Намного точнее всяких тестов и анализов. Приподняв дитя глубоко вдохнул, под одобрительный звонкий смех Гоши: сахар, кофе и свеже скошенная рожь. Малой запустил пальцы в его волосы, потянув. Рейх перехватил его, легко стукнув по ладошкам и погрозив пальцем. Виктор подумал, что в этом причина, почему Вольтер так яро втягивал его во всё это: Гоше нужен был голос. Так и должно быть в семье: каждый родитель даёт своё, чтобы из маленького, чистого как белый лист, существа вырос достойный (главное здоровый!) член общества. Или просто хороший человек.       — Нельзя батю за волосы тянуть, — строго добавил Виктор и ухмыльнувшись, чуть потрепал пухленькую щеку. — Эх, Гошка, много нам ещё учиться придётся.       Малой словно понимающе взглянул на него, улыбаясь в свои здоровые десять зубов. Рейх погладил его волосы, умиротворенно смотря.       — И тебе, — Виктор приобнял его. — Тоже многому учится надо. Сообразим как-нибудь. Но первей всего: свожу тебя в театр. Как тебе, Ёжик?       Вольтер вытянулся, побледнел. Руки судорожно прижали ребёнка к себе, словно могли сейчас через силу забрать. Вновь бросить в холодную пустую камеру, отобрать улыбки друзей, свет солнца и…       — Извини… неприятно? Мне показалось.       Рейх прижал палец к его губам и кивнул, улыбаясь. Виктор не устанет поражаться, насколько у него прекрасная улыбка. Добрая, искренняя. Ни смотря ни на что.       — Знаю, я кара небесная свалившаяся на тебя, — Виктор нежно сжал его плечо. — Но я буду стараться быть хотя бы терпимым. Хорошо?       Вольтер прижался плотнее, чуть покачивая засыпающего мальца. «Мне много не надо».       РСФСР рассерженно выдохнул:       — Ты заслуживаешь большего. Так что не пиз… не говор… не стучи мне тут.       Немец усмехнулся. Никто не говорил, что будет легко. Но он верил в Виктора и его слово.       Прежде, чем улечься в одну кровать, Рейх о чём-то рассуждал посматривая Виктора. Тот почувствовал его взгляд, обернулся.       — Приставать не буду, — коммунист выставил ладони. — Я понял и осознал. И там минуту назад в ванной подрочил.       Вольтер закрыл глаза ладонью, улыбаясь кривой от сдавленного смеха улыбкой.       — Ну дурак я у тебя, — Виктор стянул носки. — не повезло.       Рейх махнул ладонью, выключая верхний свет. Присев, прежде чем забраться под любезно придерживаемое одеяло, нежно взглянул в глаза мужчины. Изящные пальцы коснулись чуть впалой груди, потом к тонким губам и совсем невесомо, на долю секунды губ Виктора. Тот изогнул брови, но прозрев, тут же крепко прижал к себе юношу. Глубоко вдохнул: самый блаженный запах в мире. И теперь будет рядом с ним, всегда. Если конечно коммунист не будет чудить и творить глупости. Но Виктор постарается. Ради Вольтера, ради Гоши.       — Я тебя тоже люблю, — он поцеловал светлый затылок, задумавшись добавил. — Но мясо жарить научишься — ещё сильнее любить буду.       Легкий пинок. РСФСР подумал, что стараться надо явно получше.