Мартовское перемирие

      У Советов было время подумать после того, как шок от ледяного погружения сошёл на нет и можно было спокойно смывать грязь и пот с измученного тела. Он наблюдал за Рейхом, который плескал босые ноги неподалёку, с таким счастливым видом, словно весь мир для него был в новинку. Союз прищурился: странный. Манера поведения, поступки этого парня, в совокупности всё — чудное, кричащее о какой-то тайне. СССР очень хотелось разобраться, но у них не было на это времени.       Коммунист, взглянув на себя, решил, что достаточно чист.       — Эй, — окликнул он Рейха, — пошли.       Тот замер, слишком пристально рассматривая обнаженного Союза.       — Хватит пыриться, — коммунист направился к овражку и буркнул напоследок, — холодно так-то, конечно меньше выглядит.       СССР недовольно следил, как тот устраивается на расстеленном плаще. Рейх, не дав даже пальцем к себе прикоснуться, разделся с военной прытью. Союз от того ощущал себя породистым кобелем, которого держат за загривок, чтобы раньше времени не бросился выполнять биологические задачи. Рейх извлек из кармана несколько бумажных квадратных конвертиков, положив рядом с собой, протянул один Союзу. Тот же иронично выдохнул:       — Какой молодец, — он тут же надорвал, извлекая латексное изделие, — правильно, нам последствий этой ночи не надо. Откуда достал?       Рейх поднял руку, поморщившись: пальцы болели. СССР протянул открытую ладонь и кивнул на неё:       — Думаю и без звука пойму.       Немец поджал босые ноги к груди, нерешительно касаясь с разной периодичностью грубой шершавой ладони.       «Стащил».       Чуть подумав добавил.              «Друзья с ума сошли».       Советы кивнул. Запах был не просто ощутимым, он обладал рядом феромонов, что влияли и на людей. Он и представить не мог, какого это много ночей лежать бок о бок с соратниками, а в одну секунду осознать, что они превратились в оголодавших зверюг. И самое обидное — кроме унижения процесс ничего не принесет. Течка как была, так и останется. Только их вид был совместим друг с другом.       — Ладно, — Советы кивнул. — Давай, покончим с этим побыстрее.       Рейх покорно улёгся на локти, неловко расставив ноги в стороны. СССР опустил руку, проведя линию по животу ниже. Немец отшатнулся. Советы, как пёс за выдернутой из пасти костью, ринулся, навалившись на него.       — Лежи, блядь, смирно, — прохрипел он в узкие губы, — иначе мордой в землю, и никакой тебе романтики, понял?       Рейх слабо повёл подбородком вверх-вниз. Советы хлопнул его по бедру, призывая. Чуть отстранившись, наблюдал, как тот отвернулся, подставляя тело. Икры у него еле-еле дрожали, живот заметно приподнимался от тяжелого и сбивчивого дыхания.       — Первый раз?       Немец вместо ответа, закрыл глаза. СССР провёл рукой: сухой. «Порву, — коммунист задумчиво смотрел на недвижимое лицо. — Впрочем, не всё ли равно?». Но внутри его что-то останавливало. Честь? Воспитание? Совесть? Союз не знал, но понимал, что можно и себе чего поломать, если тому будет слишком больно и дискомфортно. Даже при ускоренной регенерации, ему не очень хотелось потом справлять малую нужду по кривой.       Советы чуть наклонился: в густых сумерках, благодаря звериной натуре, мог прекрасно рассмотреть «партнёра». Хотя тот был тощим, словно специально недокармливали, благодаря всплеску гормонов, местами соблазнительно округлился. А некоторые места стали особо чувствительными. Советы приблизился к его шее, еле-еле коснувшись губами. Согрев дыханием, опустился ниже, играючи прикусил сосок. Щекотнув кончиком языка, вобрал в рот, мягко посасывая. Глухой гортанный стон — Советы самодовольно ухмыльнулся. Чуть агрессивнее орально лаская, второй рукой начал мягко приласкивать член немца. Рейх агрессивно застучал его по плечу. Спустя только секунду до СССР дошло, что он вновь применяет свой вербальный метод общения:       «Стой».       «Хватит».       «Пожалуйста».       Союз отстранился. Юноша выглядел совсем растерянным и напуганным. Коммунист не понимал в этом вопросе мужчин, которые целенаправленно жаждали именно «девственницу». Какой в этом толк? Секс из обоюдного удовольствия превращался в мытарства и цирк чистой воды. Все партнёру в новинку, чувства и ощущения умноженные в тысячу крат, отчего выходят неконтролируемые поступки и страх в целом. Садизм и педофилия — вот, что это было по мнению Советов. Взглянув в глаза Рейха, которые со страху, кажется, стали ещё больше, вкрадчиво произнёс:       — Успокойся, — он провёл указательным пальцем по кольцу мышц, ощущая что там всё же стало достаточно влажно, — сейчас будет дискомфортно. Сделай усилие и потерпи.       Юноша кивнул. Коммунист ввёл сначала один. Немец замер, открыв рот. Советы содрогнулся. Хватило и доли секунды заметить, что у Рейха немота была не врожденная. Кто-то отрезал ему язык и, видимо, очень давно. «Тайн становится только больше», — СССР всматривался в алеющее до самых кончиков ушей невинное лицо, продолжая манипуляции.       — Вдохни поглубже, — наконец сказал он, пристраиваясь, — легче будет.       Рейх глубоко вдохнул и сжал губы. Советы толкнулся, зашипев сквозь зубы. Жар чужого тела проступал даже через латекс, запах усиливался. Вкусный аромат, подобно мёду, наполнял его, посылая спазмы в каждую нервную клетку и вызывая неконтролируемый голод. СССР часто задышал ртом, чтобы не впасть в звериный транс. Открыв глаза, он вновь взглянул на лицо немца:       — Дыши уже, придурок.       Громкий выдох. Советы бы разразился хохотом, но он был слишком поглощен ощущениями. Закрыв глаза, начал неспешно двигаться туда-обратно. Ничего сложного. В голове воцарила звенящая пустота, всё свелось к простой биологической механике. Благо немец под ним еле двигался, лишний раз не провоцируя.       Через короткое время — весь жар сошёл на нет, оставшись приятным ощущением опустошения. Союз, наконец, открыл глаза и, выдохнув, осторожно покинул тело. Рейх подрагивал, румянец оргазма плавно бледнел на его щеках. Но во взгляде читалась сильная озадаченность.       — Что? — Советы завязал использованное резиновое изделие, прикидывая куда деть чудо современной медицины.       Он решил, что хоть не очень в духе «бравого комсомольца», но закопает следы. Сделав дело, присел у костра, обернувшись на немца. Тот сидел на его плаще, подтянув ноги к груди и обреченно склонив голову. Тонкие пальцы коснулись предплечья Советов:       «Я думал будет дольше»       СССР крякнул, не зная, — это больше оскорбило или позабавило.       — Начитаются всяких сомнительных книжек, — он пошевелил брёвна, но огонь безвозвратно потух, — и воображают фрикции по часу или целую ночь напролёт! Нет, не так работает, милочка.       Рейх толкнул босой пяткой его в спину, свирепо сведя брови к переносице. Затем смущенно поджал губу, отворачиваясь.       — Судя по смазке и запаху, — Советы порылся в ворохе своей одежды, — у тебя уже течка заканчивалась. Денёк-другой переждал бы и не надо было ложиться под русскую свинью.       Немец выпрямился. Лицо у него выражало сложную гамму чувств, руки зашевелились для длинной триады, но, видимо, у него внутри что-то щёлкнуло, и он просто бессильно махнул рукой.       — Лет-то тебе сколько, страдалец? — СССР неспешно набил трубку табаком.       Рейх осторожно перевалился, чтобы подползти к нему поближе. Сев рядом, коснулся пальцем раз, два, три…       — Сколько?! — Союз закашлял, подавившись дымом. — Ебанный ты в рот! Тебя ещё год водкой официально угостить нельзя! Тьфу, блядь, свалился на мой… Мда.       Юноша виновато поднял плечи. Затем он скривил губу, агрессивно, словно выколачивая на советской коже, произнёс:       «Ты — матерщинник»       Советы закатил глаза, всё же вдохнув из трубки как надо, выдохнул сизый дымок:       — Как сказал один поп, трахая проститутку: все мы не без греха, — затем сделав ещё затяжку, сквозь хмык добавил, — тем более иногда проще сказать короткое «на хуй», чем орать сложные координаты сослуживцу.       Рейх непонимающе качнул головой, прижавшись к нему плотнее. СССР подумал, что хорошо бы развести костер. В животе призывно заурчало. Юноша отстранился от него и бесшумно поднялся. Подхватив с земли его топорик, куда-то скользнул в сумрак леса. Произошло это так быстро, что Советы даже трубку от губ отнять не успел. Немного напрягшись, коммунист начал озираться. На ум пришло сравнение с самкой богомола, и от таких мыслей заломило шею. СССР тряхнул головой, разламывая бревна руками: захотел бы — убил. А так, мысль какая-то особенная посетила парня и он последовал за ней. Коммунист призадумался и тихо хохотнул: обычно за услуги дам с жёлтым билетом привык расплачиваться деньгами, но никак не старым солдатским топориком. Покачав головой, с досадой отметил, что чувство голода, буквального и сексуального, никуда не ушло.       Советы начал накидывать сухие палки, решив, что уже плевать увидят дым или нет. Тем более у него закралось сомнение, что группа врагов была где-то близко. В конце концов, Рейху пришлось достаточно далеко уйти от них. С одним пистолетом. Босой. СССР потер согнутым указательным пальцем переносицу — слишком много вопросов. Кинув немного травы и найденной коры, достал из вещмешка спички. Посетовав, развёл огонь. Сразу стало теплее и уютнее. Крякнув, он надел штаны и в этот момент услышал шаги за спиной.       Рейх гордо ухмыльнулся, показав в руке тушку зайца. Советы восторженно сглотнул слюну, подумав что и жениться можно. Можно было бы. Судьба — злодейка, как ни крути.       Конечно, заяц — не сильно калорийное животное, мясо сухое и его очень мало. Но СССР так осточертела тушенка с сухарями, что сейчас он был на седьмом небе от гастрономического счастья. Вгрызаясь в обглоданную косточку, Советы скосил взгляд. Любопытное зрелище, когда человек без языка ест. Рейх ел неторопливо и сдержанно, то и дело запрокидывая голову.       — И как давно ты… — СССР невольно облизнулся, словно проверяя на месте ли свой, — без языка?       Немец вытер тыльной стороной ладони губы и пожал плечами. Взгляд у него был спокойный и умиротворенный, явно тема никак его не трогала. Из чего Советы сделал вывод, что он такой с несознательного возраста. - А... вкус еды чувствуешь?       Кивок. Повернулся, открыл рот пошире: коммунист не без интереса отметил, что языка не хватало ровно наполовину. Значит резали с умом, может показательно? Похоже было на форму наказания. Жесткого и запоминающегося.       — Вообще говорить не можешь?       Рейх на секунду задумался, затем вновь открыл рот. Он издал очень страшную какофонию гортанного шума, еле сложившегося во что-то понятное:       — Мауюу, о олохо. Ыям эе авися.       Советы вздрогнул, невольно перекрестившись:       — Блядь, лучше и не надо, — вновь вгрызаясь в кость буркнул, — среди ночи такое услышать — обосраться можно.       Юноша сжался, обиженно взглянув на него. Верно он считал, что у Союза есть совесть и он извинится. Зря. Союз продолжал с упоением хрустеть, чуть урча. Рейх обтер руку об траву и сел с ним рядом, настучав кончиком пальца по советской коленке:       «Обидно».       — Хуидно, — СССР отбросил косточку, из которой выжал все, и облизал свои пальцы, — что ты думаешь, в жопу дал и сразу принцессой стал?       Рейх насупился, раскрытой ладонью как можно больнее хлопнув:       «Нет».       — Эй, — Союз схватил его с руку, с удивлением отметив, как может столько сил уместится в такой почти фарфоровой конечности, — не забывайся. Ты вообще знаешь, как люди друг с другом контактируют в условиях войны? Или форму надел, а мозги дома оставил? Стоило догадаться, раз ты стащил так много гандонов, но не догадался посмотреть, сколько пуль в обойме пистолета.       Немец скривился. Чуть опустив голову, отвёл взгляд. В его лице отразилось что-то такое, отчего у Советов всё-таки проснулось некое подобие совести:       — Ты как с луны свалился. Понимаешь? Нельзя так, кто-то этим и воспользуется. Твои сослуживцы почти воспользовались твоей глупой задницей.       Рейх вдруг ощетинился и с большой силой вырвал из чужой хватки свою руку. Лицо по-звериному вытянулось, глаза налились свинцом. Он выставил указательные пальцы, резко развёл их в стороны, затем резко сложив их и средние пальцы вместе, двинул в сторону. Наконец, согнув указательные, стукнул флангами друг о друга. Советы в прострации следил за этим, невольно восхищенно: набор совершенно смешных (с его точки зрения) жестов сложились плавно и элегантно, как в танце. И при этом чувствовалась экспрессия, что дало понять Союзу, что его обругали. Немец же в свою очередь видимо вспомнил, что тот не владеет языком глухонемых и глубоко вздохнув, раздраженно выстучал на так удобно выставленной коленке коммуниста:       «Не оскорбляй друзей».       — Я говорю, как есть, — он хмыкнул, — что ты знаешь о людях?       Рейх выглядел так, словно СССР ударил его. Расстроенно поникнув, ответил:       «Ничего».       И еле-еле, почти не касаясь, добавил, отвернувшись всем телом:       «Я вообще ничего не знаю».       Советы ощутил боль. Глубокую, не такую, что сжимает спазмами конечности или давит на виски. Иную: которая тяжелым свинцом лежит на груди долгими ночами, песком оседает на глазах. Она не физическая — оттого ещё паршивее. Союз почесал макушку, повёл плечом и решил хоть как-то сгладить:       — Всё знать вообще невозможно. Я вот только лет в четырнадцать узнал, что только мы через жопу рождаемся.       Рейх обернулся на него, его лицо комично перекосило от смести стыда, при том не своего, и немного вопроса, что тот только что ляпнул. Советы захохотал, потрепав узкое плечо:       — А, шутить иногда — не член совать! Не так просто, знаешь ли.       Немец развёл руки, подняв ладони со слегка изогнутыми пальцами, и потряс ими. Покачав головой, видимо, заочно поставив Советам диагноз, положил подбородок на свои подогнутые колени.       — У меня, наверное, поэтому с девушками никогда не клеилось, — коммунист вновь достал трубку, глядя на костёр, довольно щурился, — слишком я грубый, неотесанный. Братья говорят, что я только для войны и годен.       «Братья».       СССР обернулся. Рейх не подвинулся к нему, оттого пришлось сильно вытянуть руку, и он почти завалился боком в траву. Советы, хмыкнув, обхватил тонкую кисть, резко дёрнув. Юноша издал странный вопросительный звук, рухнув ему на коленки. Коммунист накинул на него свою гимнастерку.       — Жопу застудишь, — похлопав узкую спину, добавил, — братья. Десять братьев.       «Думал дети».       Советы хмыкнул, прикусив мундштук. Утрамбовав табак, иронично произнёс:       — То есть, по твоему мнению, я в один день обрюхатил десять течных? При том член у меня, видимо, волшебный — работает без осечек?       Рейх покрылся пятнами и, натянув гимнастерку, спрятал лицо.       — Ладно тебе, привык я к этой байке, — Союз вдохнул табачный дым и, чуть подержав его внутри легких, неспешно выдохнул в сторону, — нет, мы братья. Я даже не Союз Советских Социалистических Республик. Точнее никто не он. Нет его.       Юноша поднялся, пересев ему полностью на колени. Советам это не очень понравилось: близость обнаженных бедер к его паху могла в любой момент спровоцировать. Но ничего не сказал, лишь слегка приобнял того.       — Я старший из братьев - РСФСР. У нас это что-то вроде титула, который передается от брата к брату, от сезона к сезону. Хах, мне всегда на весну выпадало… Да. Вот так, не до того было и «застрял» этот титул на мне. Поэтому многие уже и не помнят моего настоящего имени, так и зовут — Союз или СССР. Я что? Привык. Какая разница-то, не замуж же зовут. Хоть как называйте, всё равно суть моя от того не меняется. Вообще, люблю когда меня именем до смены режима зовут. Виктором. Знаешь, как это приятно? Детство напоминает. Вот лежишь в перинах мягких да под одеялом пуховым, а тебе отец так нежно «Витенька». За ухо чуть потреплет, но никогда грубо не толкнёт, чтобы ты, охламон ленивый, встал наконец. Нет, нежно, словно моё имя и не имя, а как молоко. Чуть подогретое, мягко льющееся. Витенька. Сколько лет прошло, до сих скучаю по нему. Замучили его, даже помереть не давали уроды. Не было в то время способов таким родить нормально и не остаться калекой. Родил нас с братцем-двойняшкой Матвеем и всё здоровье потерял. Столько лет мучался и всё равно был с нами самым добрым, ласковым… Э, распизделся я, — Советы опустил голову, взглянув в лицо Рейха, — а ты что уши развесил? Хоть бы толкнул.       Но лицо у юноши было крайне серьезным и сосредоточенным.       «Виктор».       Держа палец на его груди, распрямил остальные и коснулся уже всей ладонью:       «Красиво».       — Ну, спасибо, — коммунист улыбнулся, непривычно, по-доброму, — а тебя как звали до свержения Веймарского режима?       «Третий Рейх».       Советы нахмурился. То ли конспирация, то ли…       — Прям всегда?       Тот закивал. Советы совсем призадумался, покачивая трубку в зубах. Крайне подозрительно; невольно на ум пришли легенды о всяких нацистских лабораториях и опытах, ставящихся на людях. Возможно ли, что эти больные на голову уроды вывели собственное политическое воплощение из пробирки? Зачем? И почему он тогда оказался в гуще войны далеко не ближнем фронте.       СССР ощутил, что зубы ничего не сжимают. Он раздраженно взглянул на Рейха, который вертел его трубку и кажется намеревался прикурить.       — Нет, — Советы отобрал свою любимицу, — нос не дорос.       Немец оскорбленно оскалился.       — И клыки тоже, — коммунист продемонстрировал свои, — на вот, лучше другим рот займи.       Юноша возмущенно выпрямился, наблюдая, как тот копошится где-то в районе паха. Но тут же удивленно замер, чуть наклонив голову.       Советы держал на раскрытой ладони конфету в жёлтой обертке.       — Досталась хрен знает когда, хрен знает от кого, — пошуршав бумажной обёрткой, он протянул юноше глянцевую конфету карамельного цвета, — я сладкое вообще не люблю. Так что. На, в общем.       Рейх принюхался. Угощение тест на запах прошло, и он неспешно опустил конфету в рот. Глаза у него словно заискрились, невольно замычал, и явно от удовольствия. Советы хмыкнул, вытряхнув остатки истлевшего табака из трубки и бережно убирая её в вещмешок. Юноша щурился, активно двигая челюстью. Но затем, лицо озадаченно вытянулось. Он подвигал губами, под пергаментной кожей проступили желваки. Взгляд налился паникой и вселенской обидной. До СССР медленно доходило:       — О-о-о, — задумчиво протянул он, — о! — более осознанно воскликнул тут же. — О… — уже виновато закончил, — Совсем забыл, что для этих конфет нужно, э, да, как бы. Блядь.       Советы усмехнулся, наклоняясь к его лицу. Обхватив его под челюсть, вкрадчиво велел:       — Открой рот, сейчас помогу.       Рейх заинтригованно взглянул на него, послушно разомкнув губы. Союз приблизился, чуть спугнув дыханием. Мягко, но повелительно сжав волосы на затылке немца, приблизил к себе на совсем интимные сантиметры. Прижавшись губами, он провёл языком сначала по чужим клыкам. Юноша перестал дышать, будто окаменев в его руках. Удовлетворенно хмыкнув, коммунист провёл языком из стороны в сторону, нащупав сладкую ловушку. Немного повозившись, конфета оказалась уже в его рту. Слегка сжимая её зубами, достаточно размягчил и вновь передал. Рейх в состоянии шока просто проглотил. Он смотрел настороженно, касаясь груди Советов.       «Это поцелуй»       — Нет, — коммунист фыркнул, убрав пару белесых прядей с лба, — хочешь настоящий?       Немец закивал. СССР неспешно чуть прижался губами к губам. Юноша зажмурился, напряженно замерев. Советы углубил поцелуй, двигаясь как можно деликатнее, без напора. Рейх попытался отвечать, но слишком жадно напал на чужой рот, оттого больно стукнулись зубами и чуть не свернул партнёру нос.       — Тише, — совсем нежно прошептал коммунист, умилившись такой прыти, — замри. Просто запоминай, что я делаю.       Тот послушался. Союз потёрся носом о его щеку и вновь поцеловал. Целовал он невесомо, чуть покачивая головой. Глаза Советов были открыты, отчего мог наблюдать будоражащую картину смущения и блаженства на лице Рейха. Он мягко углублял поцелуй, ощущая, как дыхание становится жарче, как и тело в его руках. Руки сами ласково обхватили точеное лицо, прижимая к себе совершенно преступно близко.       Немец заворчал, легко шире приоткрыв рот, позволяя Союзу наглее двигаться. Узкие губы чуть опухли. СССР жадно посасывал то нижнюю, то верхнюю. Наконец, он решил показать весь свой талант, втянув в такое сольное танго губ и языка, что юноша вцепился когтями в его обнаженные плечи. Тощее тело зашлось сладкой дрожью, босые ноги крепко обхватили широкую поясницу. Советы вылизывал, втягивал и ласкал с выдумкой, с ритмом и с поднявшимся чувством в груди. Закрыв глаза ощутил, как внутри свербело и вибрировало, голодное рычание словно донеслось откуда-то со стороны.       Аромат молотого кофе и жжёного сахара возник, как удар наковальней о стену. Внутри посыпалось, оседая жалящими осколками. Зверь внутри был готов сорваться.       — Так… — хрипя выдохнул Советы, блаженно подставив взмокшее лицо в ласковые ладони.       Но на паху скопилось тепло. Осязаемое, влажное. Рейх смотрел в его глаза, покусывая губы. СССР вжался носом в его плечо, громко, с подскуливанием вдыхая. Рука сама скользнула к бёдрам немца. В ладони стало мокро, пальцы совсем не ощущали сопротивления.       — Во имя всего, — захрипел коммунист утопая в собственном пылающем разуме, — презерватив.       Рейх выскользнул из его объятий, слабо держась на собственных ногах. Присев на колени на все ещё расстеленный плащ, растерянно шарил рукой. Союз чуть не порвал на себе штаны, освобождая себя. Человеческий разум говорил: «Он ищет треклятые гондоны, обожди», но вот звериная натура уже потянула его, как на цепи. Словно жертва, пытавшаяся ускользнуть, нахальная в своём поступке. Надо было наказать. С чувством, до синеющих отметин.       Рейх тихо вскрикнул, когда на него навалился Советы. Пыхтя, он из последних сил цеплялся за разумное:       — Блядь, быстрее, — рычал он, водя стоявшим и больно пульсирующим членом по костлявой спине, — сейчас нахуй крышу сорвёт.       Рейх дрожащими руками всё-таки вскрыл злосчастное изделие и вроде успел. Но ощутив чужие пальцы на своём достоинстве, здравомыслящий СССР сказал «до свиданья» и наружу вышел зверь.       Немец оказался вжат лицом в плащ. Союз зарычал, голодно трясясь. Чужой запах удавкой перекрыл нормальное дыхание, впитываясь в кожу и жгучим ядом наполняя нутро. Вошёл он грубо, сходу вколачиваясь. Рейх рефлекторно выгнулся навстречу. Советы заурчал, не прекращая движения, навалился сильнее, так, чтобы касаться губами чужого затылка. Громко вдыхая, Союз вцепился зубами в тонкую кожу. Даже жалостливый всхлип не остановил его от жесткой ласки. Аромат чужой крови смешался с дурманом, он не разжимал клыки, быстро водя языком по ранке. Всё человеческое заглохло. Юноша под ним вошёл в свой транс и, всхлипывая, жарко дышал. Округлившиеся бёдра двигались на встречу, нутро немца податливо принимало СССР. Всё смешалось в сладострастный припадок. Запах, влажное хлюпанье, томные и восторженные вздохи со сбивчивым дыханием. Союз двигался самозабвенно, с силой, так, что бледные бедра раскраснелись. Рейх блаженно закатывал глаза, дыша открытым ртом и запачкав слюной одежду. Беспредельная похоть двух животных. Отвратительно притягательный ритуал, у которого смысл один — точно заделать потомство. Но они задыхались не только в коктейле боли от невыносимой физической потребности, но и в экстазе свободы. Никаких игривых фразочек, вымученных трюков, чтобы услышать заветный вздох, отрешенных мыслей, как ты выглядишь со стороны и о чём после поговорить с партнёром. Абсолютная физическая эйфория без моральных оков. Наверное, поэтому оргазм настиг единовременно, прошибая искристой стрелой два тела.       Союз никак не мог отдышаться: пагубная страсть к курению сказывалась. Хрипло втягивая воздух, прислушивался к слабо подрагивающему телу под боком. «Вот и угостил конфеткой», — с раздраженной иронией подметил СССР. Наконец, внутри было тихо и умиротворенно. С замиранием сердца коммунист коснулся себя внизу. Ощутив мокрый латекс, облегченно вздохнул — пронесло. Но на долю секунды ему показалось, что влажность была иная и запах отличался. «Ну в Германии говна не делают!», — успокоил он себя, стягивая уже бесполезный предмет.       Спрятав следы, еле нашёл в себе силы подкинуть ещё увесистых ветвей в чудом не потухший костёр. На плаще Рейх, морщась, улёгся на бок. Даже со всеми ухищрениями природы, процесс оставил след. Советы привалился рядом, накинув на того свою гимнастёрку. Юноша смотрел на него, совсем отрешено.       — Зато теперь, как в книжках, — пошутил Союз.       Получив пинок ногой, нашёл силы в себе принять и стерпеть. Рейх приблизился к нему, прикрыв глаза, коснулся груди. «Спать охота».       — Так спи, — Союз коснулся его щеки. «До Варшавы не успею».       СССР тихо засмеялся. Прижав его к себе, потрепал плечо.       — За отличную жопу — дам фору. Три секунды, устроит?       Пинок. Советы принял это за согласие. Он уже почти уснул, как ощутил... Еле уловимое, как накрапывание летнего дождя.       «Виктор».       СССР улыбнулся. Интересное ощущение. Его имя на ощупь было резким на начало и конец, но плавным и длительным между. Как и эта ночь.       «Жаль, что так».       Союз прижал его сильнее, улыбнувшись.       — Постарайся мне до конца войны на глаза не попадаться.       Кивок. Слабый, как и ещё одно прикосновение. Словно хотел что-то ещё сказать, но получилось лишь рефлекторное, ничего не значащее. Союз уснул, старательно пытаясь запомнить его запах без всех флюидов и гормонов. Юноша пах, как свежий кофе и жжённый сахар, только запах теперь был совсем невесомым. Таким нежным, успокаивающим. СССР погладил белые волосы, тщетно удерживая себя. Но физическое истощение взяло своё и он провалился в сон, полный ярких и неразборчивых картинок сознания.       Когда он открыл глаза, небо только розовело. В руках он сжимал гимнастёрку, удручающе пустую.       Позже, Союз с тоской отметил: парень умел держать слово.       До конца войны он Рейха больше не видел.