Роман о шестерых не повешенных

В ходе прогулки они непроизвольно разбились на парочки. Андрей и Лиза обсуждали некоторые особенности литературного процесса начала 20 века, в частности, спорили о Горьком (крестьянофобия была присуща ему с самого начала — и кончилась его поддержкой сталинизма — с этой мыслью Лизы Андрей был согласен, но утверждал, что раннее творчество Горького все же пригодится для революционного социализма), Коган же расспрашивал Дору о жизни трудового еврейства в начале 20 века, а она ему охотно рассказывала. Коган уехал на следующее утро, и вскоре понял, что Доры ему не хватает больше, чем он мог бы предполагать. Ситуация была странная — влюбился в 20-летнюю девушку, которая старше тебя на 80 с чем-то лет, но Коган принял ее как факт. Девушек клеить он умел, но Дора все же сильно отличалась от привычных ему в реальной жизни человеческих типажей. Подумав, он решил не форсировать события, а продолжать общение с Дорой в несколько интенсифицированном виде, а дальше как получится. Ближе к Новому году Дора и Лиза приехали на несколько дней в Москву. У Андрея было много работы, поэтому он с ними не поехал. Собственно говоря, Лиза рассчитывала встретиться в Москве с парнем, недавно исключенным из Пролпартии и начавшем симпатизировать, как он говорил, «революционному социализму», т.е. идеям СРСМ до его превращения в Сырысым. Встреча не состоялась — парень ушел в запой, что, как узнала Лиза у его знакомых, происходило с ним нередко. Лиза ощущала себя — и была на самом деле — вождем того, что все трое называли коллектив ССРМ и что на самом деле представляло «группу из трех человек, связанных тесными, в том числе и сексуальными связями» — эту формулу из резолюции после какого-то прошлого раскола какой-то левацкой группы — какой, он уже не помнил — приводил Андрей. Ноша была нелегка, и хотя Андрей и Дора делали все, что она от них требовала, энтузиазма к возне с пабликом и к агитации в максимализм очередных марксиста Иванова и анархиста Петрова у них не было. По большому счету, после нахождения Гриши никаких успехов не было и у Ивана с Антоном. Гриша — он стал считать себя уже коммунистом Советов — сумел создать в Краснозаводске небольшой марксистский кружок человек из 6-ти — мальчиков и девочек, которым все нужно было разжевывать с нуля и которые не вызвали энтузиазма ни у Ивана, ни у Антона. Ни у того, ни у другого не было талантов воспитателя детского сада. Гриша искренне пытался воспрепятствовать сползанию кружка в сталинизм, но едва ему удавалось выжить одного сталиниста, как на кружок приходило новое марксистское дарование, оказывавшееся поклонником Константина Семина. Про странности многих дарований мы умалчиваем, чтобы не говорить заново все, что было сказано в ряде предыдущих глав. Антон при всем своем антиавторитаризме иногда высказывал чудовищную мысль, что равенство возможно лишь между равными, а какое же равенство у этих дарований с нами с Иваном?. Тут только отношения учителя — ученики. Ивана на заводе мужики зауважали, и в случае каких-либо пертурбаций это имело бы значение, но пока что пертурбаций не было. Антон писал иногда статьи, они были интересными и содержали новый взгляд на привычные людям начала 21 века реалии — это понятно, учитывая особенности его биографии, — но их никто не читал, как никто не читал и статьи Когана с Чернояновым. Черноянов время от времени напоминал Лизе свое предложение создать ютьюб-канал, но она брезгливо отказывалась. У Черноянова была на уме некая идея, и он раз даже обсудил ее с Лизой и Дорой. — Если ничего невозможно здесь, то мы — интернационалисты. В моей ненаглядной Латинской Америке все надолго кончено, но есть Индия. — Мы — интернационалисты, но мы — русско-еврейские интернационалисты, — услышал он ответ. — К тому же мы языков не знаем — Лиза хорошо знала французский, чуть-чуть немецкий и не знала английского. Дора же знала только русский и идиш. — Язык можно выучить. — Об этом можно подумать, но это — лишь на самый крайний случай. Пока что Лиза не теряла надежды создать полноценный ССРМ здесь. И переубедить ее ни Дора, ни Андрей не могли. После неудачи с парнем из Пролпартии, Лиза пошла на встречу с активистом из Красного рассвета. Активист тоже называл себя сторонником «революционного социализма», но поразил Лизу рассуждениями, что после победы революции надо будет оставить в неприкосновенности на неопределенно-долгое время не только мелкий и средний, но даже крупный неолигархический и частично крупный олигархический капитал. Это было гораздо правее позиций ПСР образца 1905 года и, пожалуй, правее энесов. Сверх того, Лиза спросила его, почему краснорасцветовцы называют себя революционными социалистами, но в их программе нет ни слова о трудовом самоуправлении, зато содержится требование введения пожизненного заключения за браконьерство. Ведь браконьерство в современной России стало способом выживания для многих сельских полупролетариев. — Так программу все равно никто не читает — удивил Лизу своим ответом активист. Дора приболела и на встречу не поехала. Она осталась с Коганом, который напоил ее чаем и внезапно стал говорить о своем одиночестве. Дора часто влюблялась, но в нее не влюблялись, поэтому душа ее была чистой и неиспорченной, и она не знала, что когда мужчина жалуется девушке на свое одиночество, то цель у него однозначна — вызвать жалость, которая потом перерастет в любовь. Так что вызвать жалость Когану удалось, Дора даже обняла его — и он, обнаглев, сказал: — Дора, я тебя люблю. Как всегда бывает в романах, на этом, самом интересном, месте в дверь раздался звонок. Вернулась Лиза. Она возмущенно рассказала про свой спор с активистом Красного рассвета, Дора смеялась, хотя ее самочувствие становилось хуже. Ничего страшного, нет, но везти ее в таком состоянии в продуваемых электричках в Бобровню Лизе не хотелось. Самой Лизе нужно было возвращаться в Бобровню — хотя бы ненадолго, потому что, как на грех, простудился и Андрей, и в таком состоянии работать он был не способен, а сделать переводы с французского нужно было срочно. Постановили на том, что Дора останется на несколько дней в Москве, потом, если все будет хорошо, вернется обратно. Лиза в шутку предупредила Когана, что если тот не вылечит Дору, то она, Лиза, съездит в Павловск за смит-вессоном. — Да ничего со мной не будет. Медведь же говорил, что своей смертью я не умру. — И меньше курите, черти полосатые — это выражение Лиза заимствовала у Сергея. Дальше наступила идиллия. Дора нежилась в постели, Коган поил ее отварами из трав, попытался приготовить грог — когда-то он это умел, но сейчас вышло жутко, впрочем, Дора в этом не разбиралась — и развлекал всякими историями — он не был оратором, но был, как называли французы в старину, parleur’ом, т.е. большим мастером устного разговора. Когда Дора уже начала засыпать, Коган стал стелить себе на полу — был декабрь. Дора, увидев это, сказала: — Товарищ Коган, бросай ты эти буржуазные предрассудки. Простынешь еще — и я буду виновата. Он лег на кровать, с краю, Дора внезапно повернулась к нему, прижалась, обняла, засыпающим голосом пробормотала что-то на идиш — что именно, он не понял, и заснула. Он долго не мог заснуть и думал, что судьба послала ему нечто хрупкое, нежное и драгоценное. Если Черноянов до всех своих тотальных разочарований был склонен к великим романтическим страстям, то Коган был ловеласом не хуже Митьки, но где-то в глубине души у него теплилась мечта о великой любви, и вот, возможно, она реализовалась. На самом деле, если она и реализовалась, то достаточно своеобразно. Главной любовью Доры оставалась Лиза — это вообще было необсуждаемо, но с Коганом ей было хорошо. Он не был, конечно же, ни Володей Мазуриным, ни Ильей Забешанским, ни даже Павлом Овчинниковым, но все же принадлежал к двум дориным мирам — миру социализма и — в какой-то мере, очень частично — к миру штеттла. В тот раз их идиллия продолжалась несколько дней. Кроме той части идиллии, описывать которую мы не станем, чтобы не смущать целомудрие читателей, они много разговаривали, причем больше рассказывал Коган, а Дора слушала. Как нетрудно догадаться, в ее знаниях о мире были большие пробелы — и речь идет не только о знаниях про эпоху 1907–2018 годов. Она знала, конечно же, что Земля вращается вокруг Солнца и что человек произошел от обезьяны — хотя после знакомства с Шимпанзе немного засомневалась в последней мысли и даже самостоятельно додумалась до антинаучной теории, что обезьяна деградировала из человека — товарищ Шимпанзе тому доказательство — но многое из уровня науки начала 20 века было для нее тайной. Коган был гуманитарием, поэтому в естественных науках разбирался слабо, однако про историю знал всякие интересные разности, и рассказывал их Доре. Он рассказывал ей про зелотов древних времен, про иудейские восстания, про Симона бар-Гиору, Иоанна Гисхальского и Симона бар-Кохбу (1), про гордый ответ осажденных зелотов императору Титу, обещавшему им в случае сдачи сохранить жизнь, хоть и не свободу, и не разрушать храм в Иерусалиме:  — Жизнь без свободы для нас не имеет цены, а что касаемо храма, то у Бога есть величественный храм — Вселенная, и Богу нет дела до жалкого зданьица в каком-то Иерусалиме. — Это же пантеизм, Дора, это же предвосхищение Спинозы! Дора слушала с широко раскрытыми глазами, как прекрасную легенду. Кто такой Спиноза и что такое пантеизм, она не знала, но поняла главное: такие же, как мы, были до нас, значит, такие же, как мы, будут после нас. — Правильно! Значит, идеи свободы и справедливости укоренены в самой природе человека, коль скоро они повторяются снова и снова. Дора рассмеялась и снизила пафос: — Игрушка такая есть — Ванька-встанька. Ее опрокидываешь, она снова встает. Вот так и мы. Доре было 20, она была эмоциональна, нежна и отзывчива — и она была фанатичкой, убивавшей и шедшей на смерть в прошлой жизни и с нетерпением ждущей, когда возможность делать это появится и в новой жизни. Коган иногда ее побаивался — так можно побаиваться живущую с тобой и любящую тебя бенгальскую тигрицу. Как-то раз он попробовал произнести при ней свою любимую шутку — мол, в расколе радикальных феминисток на тэрфок и тирфок надо поддеживать тэрфок. Дора взглянула на него так, что он сразу осекся, как если бы стал рассуждать с умным видом, что нужно поддерживать кайманов в их борьбе с аллигаторами. Через несколько дней Дора сказала, что вернется в Бобровню — Лиза ее заждалась, да и Андрей по ней порядком соскучился. Коган испытал приступ легкой ревности, но возражать было бы так же странно, как и спорить с тигрицей — мол, пожила у тебя, схожу прогуляюсь, но потом вернусь, если захочу. Лизе Дора все рассказала, та возражений не имела, но решительным тоном произнесла, что категорически возражает против приема Когана в ССРМ — из-за неправильного понимания им роли революционной организации. Дора переглянулась с присутствовавшим при разговоре Андреем — и оба заулыбались, за что получили партийный выговор от Лизы. Потом, выпроводив Лизу в магазин, Андрей и Дора обменялись репликами о том, что любимую надо спасать, потому что при такой динамике не миновать ее превращения в Дашу Сибирцеву. — А какие у нас варианты? — спросила Дора. — Либо то, о чем говорил я, либо то, что говорила ты. — Время еще есть. Может, Лизка найдет кого-то, и ССРМ удастся воссоздать здесь. — Даже если она найдет 2-3 человек, что они делать будут? Организация же нужна для дела, а не для организации. — Вдруг забастовки будут. Забастовок пока не было. На Новый год все втроем поехали в Москву — отмечать Новый год вместе с Коганом. Но прежде мы должны рассказать, как отметили Новый год другие герои. Про пролпартийцев и сырысымщиков автор ничего не знает, а выдумывать ему лень. Сергей был в Краснозаводске в компании Нади и ее приятелей, и грустно думал — не сделал ли он ошибку. На рациональном уровне он понимал, что все сделал правильно, но был и другой уровень. Еще он задумался, не полезут ли Лиза и Дора в какую-то авантюру. Если они сделают это, ему нужно будет выручать их или погибнуть вместе с ними. Никаких сомнений в этом у него не было. Эриугену незадолго до Нового года бросила очередная девушка, поэтому 2019 год он встречал со своим лучшим и единственным другом — Мурром. Поскольку оба испытывали отвращение к алкоголю, Эриугена налил Мурру миску сметаны, а себе приготовил крепкий чай, стаканом с которым и чокнулся о миску со сметаной, уже поедаемой Мурром. Дальше они разговорились о проблемах украинской политики. Говорил больше Эриугена, Мурр внимательно слушал и делал замечания по существу. Услышав слова «евроинтеграция» и «кредиты МВФ», он свирепо рычал и выгибал спину, при итоговом же высказывании Эриугены, что, вопреки всему, когда-нибудь будет вольная Украина без панов и холопов, Мурр блаженно замурлыкал. Митька встречал Новый год в компании случайных знакомых — молодых одесситов. Он веселил компанию вообще и ее женскую половину в особенности анекдотами и побасенками, а про себя думал — оставаться ли ему тренером ДЮСШ по футболу или попытаться все же пойти в кинематограф. Митька хотел стать не актером — хотя все дарования актера у него были, — а режиссером, на худой конец, сценаристом. Вернувшись в Одессу после отсутствия, продолжавшегося полгода — и 111 лет, он совершенно внезапно испытал прилив вдохновения и написал сценарий об одесских анархистах 1905 года. Всех их — кроме него самого — давным-давно не было в живых, в его прошлой жизни со многими из них отношения у него были сложными. Яшка Новомирский был его лучшим другом, но при каждой встрече они цапались по какому-то вопросу анархии. В Бетю Шерешевскую (2) он был немного влюблен, но Бетя была еще большей фанатичкой, чем Дора, поэтому ничего у них не сложилось. Но сейчас все они были дороги его сердцу. Прочитав его сценарий. Дора разрыдалась и написала коротко: — Митька, ты — гений. Длинное письмо Лизы на две страницы в прикрепленном файле в ворде содержало более развернутую мотивировку той же мысли. Более придирчивые читатели вроде Андрея, Антона и Когана высказали ряд критических замечаний. Антон протестовал против героизации методов Бети Шерешевской и настаивал на более подробном изображении деятельности синдиката моряков. Возражения Андрея были другого плана. Сценарий — да, великолепный, по нему можно снять фильм не хуже «Броненосца «Потемкина» — не любивший этот фильм Митька сморщился — или даже лучше — ну, другое дело. Вопрос в другом. Кто даст деньги на фильм и кто сможет сыграть его героев? То, что деньги никто не даст, было понятно, но Митька бы их добыл. А вот с артистами было сложнее. В самом деле, какая артистка смогла бы сыграть Бетю Шерешевскую? Пресыщенную барыньку — другое дело. Тем более, что для этого современным артисткам не понадобилось бы перевоплощаться. Они играли бы самих себя. Ладно, положим, Бетю сыграла бы Дора — даже внешне они были немного похожи. Но в задуманном Митькой фильме должны были быть десятки героев — и он хотел, чтобы каждого сыграли конгениально. В общем, он был в раздумьях. Кроме того, Митька думал, как можно обзавестись украинским паспортом. Иван приехал на Новый Год в Павловск — и привез с собой Гришу. Кроме них, на квартиру Николая Егоровича, где обосновался Антон, пришла Марфа Игнатьевна. Чухонцева не пригласили, потому что приглашать его было бы чудовищным нарушением конспирации. Он все понял, не обиделся, и даже сказал Антону, что будет встречать Новый год с одной разведенкой. Это было неправдой, никакой разведенки у него еще не появилось. Он сидел один, и на него, на приземленного и прозаичного старшего надзирателя, впервые в жизни напал экзистенциальный ужас. Он вспоминал прошлый, 1907-й, Новый Год и прошлое рождество, вспоминал своих детей и думал, что не прояви он полгода назад служебное рвение и не кинься ловить исчезнувших в никуда государственных преступников, то сейчас встречал бы не 2019-й, а 1908-й год. Да, после побега преступников его наверняка бы уволили со службы, а после 1917 года верного слугу царя и отечества вряд ли ждало что-либо хорошее, но лучше бы его расстреляли большевики в 1919-м, чем маяться неприкаянным в 2019-м, когда единственный человек, который тебя хоть как-то понимает и которому ты хоть как-то дорог, это твой бывший заключенный Антон Кореневский. Портретов старших сыновей Чухонцев нигде не нашел, и, скорее всего, их и не осталось, но на стене висели портрет третьего сына — Александр Степанович Пролетарский был на нем с двумя звездочками героя, портрет был сделан уже после войны, — и фотография дочери. Эту фотографию по просьбе Чухонцева переснял на кладбище Антон, когда они вместе туда пришли. На могиле умершей в 1986-м году дочери, которую Чухонцев помнил только двухлетней, была ее фотография в весьма преклонном возрасте. Но сейчас Чухонцев смотрел не на нее, а на фотографию своего третьего сына, слезы текли у него по небритым щекам: — Сашка, ты хоть меня вспоминал? Я же любил вас всех. Теперь он остался одинок, и это было ему, пожалуй, более страшной карой за грехи прошлой жизни, чем пребывание в дурке. А на квартире Николая Егоровича царила радость. Обнаружению Гриши Николай Егорович радовался больше, чем Иван с Антоном — молодое поколение с нами! Сам он был уже стар — и понимал, что сделать уже мало что может, но его мечта сбылась — товарищи из 1907 года здесь, значит, социализм восторжествует. На самом деле Гриша плохо понимал его и Марфу Игнатьевну — людей из «Трудовой России» 1990-х, но у него все же хватило такта не спорить со стариками, а вежливо их выслушивать и говорить о том, что объединяет, а не разъединяет. Николай Егорович изложил ему старую идею выборов в Советы по производственным округам — idee fixe антигорбачевских коммунистов 1989–1991 годов, и Гриша подумал, что это не так уж далеко от коммунизма Советов и революционного синдикализма. Антон с Иваном переглядывались и вспоминали партийную попойку при встрече 1907 года. Тогда как раз стало известно — партийная разведка работала — что владельцы машиностроительного собираются урезать зарплату, — мы им, сукам, кое-что другое урежем! — кричал Васька Бреднев, еще не знавший, что погибнет через 38 лет в чине генерала. — Как думаете, товарищи большевики, рабочие на забастовку пойдут? — спросил Антон Ивана и Захара, самых серьезных большевиков. Иван задумался, а Захар отрезал: — Пойдут, что им остается. Федька Курось был уже порядочно пьян, поэтому прервал серьезный разговор: — За это и выпьем. Так начинались события, в результате которых Иван Потапов и Антон Кореневский оказались в своем новом времени, но год назад они об этом не догадывались. — Тебе, Ваня, жениться бы надо, чтобы, когда помру, было хоть кому за тобой приглядеть, — с материнской заботливостью сказала Ивану Марфа Игнатьевна. — Вот кады будет наша, рабочая власть, тады и женюсь. Такую невесту возьму — краше не бывает. Невестой, о которой шла речь, была, разумеется, Поля Самойленко. Ее Иван полюбил теперь больше, чем любил в прошлой жизни. Его стремление к победе коммунистической революции обрело личный оттенок — вот победит коммунизм, овладеем временем — Серега разберется, поэтому не беда, что он сейчас от революции отошел, зря на него наши девки фыркают, он другое важнейшее дело делает — овладеем, значит, временем, и заберем в коммунизм Полю. Нечего ей при сталинизме умирать. Об этом он избегал говорить, Антон, однако же, догадывался, но не возражал. Потом пели песни — старые, начала 20 века. Ни «Трудовая Россия» 1990-х, ни левое движение 2010-х ничего сравнимого с ними не создало. Впрочем, Гриша, вспомнив что-то, начал читать стихи одного современного анархо-синдикалиста: — Я проверил ружье И поправил ремень. На участке моем Снова без перемен. Продержусь еще день, И, наверно, каюк. Хорошо, не везде Брата нашего бьют. Где-то есть и успех, Где-то, может, и нет. Но туда не успеть, Не попасть туда мне. Не кричать мне «Ура! » На врага набежав… Но не я выбирал, Где рубеж мне держать. Мне врага не прогнать, Не зайти ему в тыл, Мне надежда одна — На другие фронты. И, тоскою томим, Сводки слушаю я. Тяжело, черт возьми, Ни на что не влиять! И, уставившись в даль, В сердце чувствую боль — Я хотел бы туда, Где решающий бой. Чтоб в атаку поднять Полк, залегший, с земли Пусть убили б меня Но другие б дошли. Только что я могу? Мое место — вот здесь. Если вдруг я сбегу, Кто здесь будет сидеть? Кто, «Ура» прокричав, Встанет вместо меня, Чтобы враг проторчал Здесь еще хоть полдня? Я обойму вогнал, Передернул затвор… Мне здесь быть, кто бы знал, До каких еще пор? Но пока не убьет, Наконец, меня враг, На участке моем Будет виться наш флаг3 (3). Антон подумал, что это — чуть ли не единственная настоящая поэзия, созданная в современном, прости Марксе, левом движении, — и что эти стихи нужно порекомендовать Лизе. Тут классового содержания побольше, чем у ее Блока. — Чье это? — спросил Гришу Николай Егорович. Гриша назвал автора. И вдруг Николая Егоровича осенило: — Так это тот самый, с кем я в 93-м под Белым домом был. Жив курилка! Иван и Антон скрывали свое прошлое от Марфы Игнатьевны и Гриши. Марфа Игнатьевна кое о чем догадывалась, но это было слишком невероятно, чтобы она поверила. Поэтому воспоминаниями о прошлой жизни в их присутствии Иван и Антон не делились. Лиза же с Дорой рассказали своим возлюбленным о том, кто они такие, и поэтому могли откровенничать при них свободно. Если Андрей после открытия тетради Мациевича поверил безоговорочно, то Коган, даже начав спать с Дорой, и верил, и сомневался. Но, во всяком случае, за их разговоры о делах в 1906 году нейроразнообразными он их больше не считал. Поэтому Дора и Лиза пустились в воспоминания о том, как они встречали — нет, не 1907-й, а 1906-й год. Вспоминать встречу 1907-го было бы слишком тяжело — многих лучших товарищей уже не было в живых. А вот встреча 1906-го — другое дело. Это было в Питере, куда после поражения московского восстания уехали Сергей и Лиза, а также ряд других товарищей, сыгравших немалую роль в истории ССРМ. Тогда-то Лиза и сошлась с Сергеем, с которым познакомилась во время московского восстания. Впрочем, вспоминать Сергея ей и Доре было тяжело, поэтому они предпочитали это не делать и делали вид, что вовсе им не интересуются, хотя Андрей иногда даже переписывался с ним, и, во всяком случае, был в курсе его дел от Антона. И на устроенной будущими максималистами — тогда они еще не вышли из ПСР — встрече Нового 1906-го года была приехавшая в Питер Дора. Там она и познакомилась с Лизой. — Знаете, — рассказывала Лиза троим остальным — после поражения московского восстания ни у кого из нас не опустились руки. Не было чувство поражения. Скорее наоборот. Впервые чуть ли не со времен Пугачева народ восстал против самодержавия. Мы проиграли сражение, но не проиграли войну. Восстала только Москва, но вслед за ней поднимется вся Россия. Мы верили, что все еще впереди. — Ох, и красивая ты была в тот вечер, Лизка! Как можно было в тебя не влюбиться! — засмеялась Дора. — Что, ты влюбилась уже тогда? — Еще бы! — Нет, Наташа была красивее, — объективно констатировала Лиза. — Помнишь, как они с Медведем в пляс пустились? Михаил Соколов, несмотря на свой партийный псевдоним «Медведь», танцевать умел. — Как же не помнить! А перед этим рассмеялся и сказал: — Да с нашим народом не то, что Россию — весь мир перевернуть можно (4). — Точно, — а до того мы с ним ругали московское руководство эсеров — плохо действовали в восстании. В партии, — он говорит — у нас орлы, — да в руководстве слишком много сов да кукушек. Черноянов и Коган смотрели на них влюбленными глазами — надо же, таких людей знали, в таких делах участвовали, — хотя Когана все же иногда терзали сомнения. Потом все запели «Дубинушку» — правда, и Коган, и Черноянов музыкальностью не отличались и пели плохо. Потом Андрей и Лиза вернулись в Бобровню, Дора же на несколько дней осталась в Москве. Собственно, Коган предлагал ей жить у него, но она отказалась. Оставлять Лизу надолго она не хотела, тем более, что Лиза в ее отсутствие начинала истерить и цапалась с Андреем, обвиняя его то в нехватке революционного энтузиазма, то в недооценке важности аграрного вопроса и неправильном понимании социализации земли, то в уклоне к черновщине по вопросу о характере трудовой республики. Дора их мирила и успокаивала. К тому же цены в Москве были жуткие, и хотя сокровищ Михася хватило бы очень надолго, да и Лиза вместе с Андреем вовсю занялась переводами с французского, но, тем не менее, пролетарская душа Доры привыкла к режиму экономии, а жизнь в Бобровне была дешевле. Как-то раз в этот приезд Дора рассказала Когану свою историю — о том, как отец хотел выдать ее замуж за Янкеля Фишмана, а она сбежала из дома в Белосток, и это радикально изменило ее жизнь. — Если бы ты тогда не сбежала из дома, то мы с тобой бы не познакомились, — прокомментировал Коган! — Ха! Можно подумать, что ради встречи с тобой я это и сделала, — рассмеялась Дора. Коган погрустнел от ее пролетарской прямоты, она его расцеловала и сказала, что встрече с ним все же рада. — Не сбежи я тогда из дома, глядишь, дожила бы в своем времени до начала 1940-х — правильная еврейская жена и мать с кучей детей и умеющая готовить рыбу фиш. — А ты умеешь? — Когану рыбу фиш когда-то готовила бабушка, но она давно умерла, и ее рецепт ушел вместе с ней в могилу. — Когда-то меня учили. — Сделаешь? Дора немного засмущалась, но пообещала. Хозяйничая над приготовлением рыбы фиш — Дора командовала и иногда совершенно как современная феминистка возмущалась косорукостью мужского пола, они обсуждали такое явление 20 века, как сексуальная революция. Точнее говоря, Коган размышлял вслух. Дора иногда комментировала. Коган был продуктом своей эпохи со всем хорошим и плохим, что в ней было. В его эпоху случаи, подобные дориному, были все же исключением. Одну из его прошлых возлюбленных отец, провинциальный капиталист средней руки, выгнал из дома, после того как она отказалась от замужества, требовавшегося для реализации его бизнес — проектов. Но это был все же редкий случай. В начале же 20 века в той среде, из которой сбежала Дора, а равным образом во многих других средах — в большинстве общества — это было нормальное и заурядное явление. Что уж говорить про более ранние времена? Так что сексуальная революция 20 века, понимаемая как право человека самому решать, кого любить, с кем жить и с кем спать — я так и знала, что ты упомянешь и последний пункт, — была огромным прогрессом. Более того, она начиналась как часть борьбы за социальную революцию, за социалистическое преобразование общества. В те древние времена не только консерваторы, но и либералы были сторонниками патриархальной семьи, а за ее уничтожение выступали социалисты — от Чернышевского до Райха. Про Чернышевского Дора знала, про Райха, конечно же, нет, Коган объяснил ей, кто это и вернулся к своему рассказу. Но социальная революция к концу 20 века повсеместно проиграла. А с сексуальной революцией все оказалось сложнее. Патриархальная семья была разрушена в большинстве стран мира, и попытки русских ревнителей семейных ценностей восстановить ее обречены на неудачу, но ничего стабильного и устойчивого на ее месте не возникло. Старая мораль исчезла, но новая ее не заменила. Поскольку капитализм устоял, достижения сексуальной революции были интегрированы им. Проще говоря, начальники получили полное моральное право лапать секретарш, а секретарши — столь же полное моральное право пользоваться своей внешностью для делания карьеры. Все это, конечно, было и раньше, до середины 20 века, но после сексуальной революции стало делаться с гораздо большей откровенностью. В последние годы, однако же, пошел новый процесс, своего рода сексуальная контрреволюция, возврат к пуританизму. Инициаторами выступают феминистки — ну, или часть из них, — со всеми этими движениями Me too и т.п. Эти движения, однако же, в случае победы приведут не к восстановлению традиционной семьи, а к полному распаду общества, когда даже отношения мужчин и женщин будут отношениями конкурентов, без всяких там нежностей и любвей. Никакое социальное взаимодействие людей станет невозможным. В самом деле, вот встречался ты с девушкой, потом расстались, а через 10 лет она напишет, что ты, хуемразь эдакая, ее абъюзил и харассментил. А если ты живешь в обществе, где у каждого припасен камень за пазухой — Дора захохотала — Ну у меня-то его нет! — А дай проверю — потянулся к ней Коган — потом проверишь, счас у нас руки в рыбе — так вот, в таком обществе ни о какой совместной борьбе за общие цели не может быть и речи. Дора понимала не все, но основной посыл поняла: — Нда, в прекрасный мир мы с Лизкой влипли. Может, и правда, лучше бы нас тогда повесили. — А почему только с Лизкой? — уточнил Коган. — Ну, еще с Митькой. Студент-то, что ему в нашем новом мире делать, нашел, — Дора хмыкнула, вспоминать Сергея ей было очень неприятно, и обычно она этого избегала, у Лизы потеря Сергея переболела, как ни странно, быстрее из-за большей мягкости характера, — Иван с Антоном тоже определились, а вот нам-то что делать? — Так Лиза паблик ССРМ ведет, — возразил Коган. — Угу, и с Андреем грызется — из-за непонимания им роли общины в грядущей русской революции. Не для нее это. И не для меня. Коган ее понял. Нет, будь Дора и Лиза обыкновенными активистами ССРМ, раздававшими листовки и участвовавшими в забастовках, они могли — пусть с грехом пополам — попытаться делать это и в новой жизни. Но бойцы Боевой организации максималистов, этого обреченного отряда — ну, это как если бы Кортес попал в начало 21 века и пошел работать охранником на автостоянку. Так же не прижились бы в новом мире и большевики типа Камо, и эсеры типа Трауберга, и много кто еще. — Что ты делаешь? — прервала Дора размышления Когана, который, углубившись в свои мысли, машинально открыл банку варенья и собрался намазывать им уже подоспевшую рыбу фиш. — Моя бабушка всегда так делала. Дальше Дора выдала что-то на идиш, чего Коган не понял, и уже на русском объяснила, что нормальные люди делают рыбу фиш с луком и перцем. А намазывать ее вареньем и — боже упаси — сахаром — это извращение. Коган попытался отстоять полюбившийся ему с детства вариант национального блюда, но ничего у него не вышло, и Дора настояла на своем литвакском (5) варианте рыбы фиш… Вообще в тот приезд Коган рассказывал ей о разных разностях, она зачастую слушала с восторженным изумлением — надо же, как бывает! — но его надежды на то, что нечто зацепит ее так, что она ввиду отсутствия возможностей для реального революционного дела всей душой уйдет во что-то другое, не оправдывались. Уж если Лиза, более разносторонняя натура, не смогла в новой жизни уйти в изучение поэзии и литературы, то про Дору и говорить было нечего. Иногда она ударялась в одну из своих фантазий — уехать в Палестину, вступить в НФОП и действием доказать солидарность арабских и еврейских трудящихся в борьбе против израильского империализма. Коган говорил ей, что дело кончится тем, что она зарежет какого-то второстепенного сиониста, получит пожизненное и ей не разрешат даже свиданий с ним, а он этого не переживет. Дора грустно улыбалась: — Зачем тебе престарелая еврейка? Коган начинал говорить, что жить без нее не сможет. Не факт, что это бы ее остановило, больше пока что сдерживало то обстоятельство, что Лизе НФОП не понравился, а Лиза оставалась главной любовью и главным авторитетом. Дора понимала, что деяние в стиле славного 1906 года в ее новом мире бессмысленно, но что делать, не знала. Ее попытки агитации ПТУшниц кончились неудачей и в Павловске, и в Бобровне, возня Лизы с пабликом ССРМ и попытки найти через этот паблик хотя бы десяток вменяемых социалистов, которых можно было бы сагитировать в максимализм, тоже не давали результатов. Сшибка двух противоположных влечений — необходимости деяния и его невозможности — могла кончиться катастрофой, и Коган, интересовавшийся психологией, постепенно начал понимать это. Глядя на изнывающую от отсутствия реального дела Дору, Коган вспомнил своего случайного знакомого, с которым в далекие уже 2000-е годы лежал в больнице — ничего страшного, обычная язва желудка, курить надо меньше. Случайный знакомый — назовем его Данила — в 90-е годы воевал в разных горячих точках — сперва как офицер, потом как наемник. В начале 2000-х — войны 90-х кончились, а войны 2010-х не начались, — он ушел на покой, купил на честно заработанные своей и чужой кровью деньги квартирку и зажил жизнью рантье. Ему бы жить да радоваться, но радоваться у Данилы совершенно не получалось, и он начинал выть на Луну. В один прекрасный вечер Данила сидел на балконе на своем втором этаже, курил и думал. — Эй, мужик, закурить есть? Эй, тебе говорим! Выйди — представься! Под балконом стояли три чисто конкретных пацана. У Данилы в тот момент, как он сказал потом Когану, прямо-таки крылья выросли: — Я счас спущусь. Пацаны, только не уходите!.. На следующий день под вечер к Даниле зашел местный участковый — хочу, мол, познакомиться с новым жильцом. Они выпили за знакомство сугубо символические 50 грамм коньяка, поговорили за жизнь, перешли на ты, еще выпили, и участковый с невинным видом спросил: — А ты не знаешь, кто здесь вчера так отхуячил Федьку Шныря с его корешами, что он в больнице в коме лежит — помрет, бедняга, или овощем станет, а кореша его будут всю жизнь на инвалидной коляске ездить? Данила широко улыбнулся и ответил: — Откуда ж мне знать? Я здесь недавно, никого и не знаю толком. Участковый улыбнулся еще шире: — Ну, если вдруг того мужика встретишь, передавай ему наше огромное милицейское спасибо. А то знаешь, достал всех Шнырь у нас на раёне, а посадить его никак не получалось… Впрочем, в психологии пса войны Данилы и зелотки Доры была большая разница. Даниле требовался адреналин, и он пошел бы на любую войну, если бы это давало ему много адреналина и сколько-то денег. Дору же (как и Лизу) интересовала только война за правое дело, погибнуть на которой можно было с пользой для человечества. Найти такую войну было достаточно сложно. . В следующий совместный приезд в Москву Черноянов с Лизой встретились со старым приятелем Черноянова времен ССРМ, одним из фашистов и сексистов. Он давно уже отошел от политики и вел жизнь нормального обывателя, но сохранял знакомства в левацкой среде. Среди его знакомых были два молодых сталиниста, создавшие недавно канал на ютьюбе и выложившие там целых два ролика (каждый — на три минуты), где доказывалось, что капитализм — бяка. Этим своим достижением они очень гордились, и надеялись, что скоро смогут догнать и перегнать по числу просмотров Юлина и Семина. Они спросили у Андрея и Лизы, что те готовы делать для их канала. Андрей, недовольный их необоснованным самомнением, ответил, что готов за умеренную плату, равную средней зарплате квалифицированного рабочего в РФ, учить молодежь социализму. Молодые сталинисты поскучнели. Их планы не знали границ, но камера, которой они сняли два предыдущих ролика, принадлежала подруге одного из них, с подругой он расстался, и теперь они обдумывали вопрос, как достать новую камеру или деньги на нее. Сверх того, они поговорили о системе образования. Юные сталинисты крыли современную систему и призывали вернуться к советской. — Вы давно последний раз ручкой писали? — спросил Андрей. Сталинисты не поняли смысла вопроса. По мнению Андрея, интересовавшегося немного вопросами педагогики, вся традиционная система образования — учитель диктует, ученики записывают, благодаря достижениям современной техники устарела на корню. Знания теперь при желании можно было получить из Интернета. Учить надо было не знаниям, а методу получения знаний. Но хотя три четверти левого движении состояло из школьников и студентов, а примерно одна десятая — из преподавателей школ и вузов, вопросы изменения системы образования в свете достижений научно-технического прогресса не интересовали в нем почти никого. Написать на заборе «Мутин — пуйло!» — другое дело. — И как с такими можно что-то делать? — спросил Андрей Лизу, когда они распрощались с молодыми сталинистами. Лиза предложила вместе сходить и пообщаться с краснорассветовцем. Андрей согласился. У Красного Рассвета появилась новая фишка — национализация нефтяной ренты, которая должна была пойти на выдачу Безусловного основного дохода (БОД). Каждый гражданин должен был получать от государства в денежном эквиваленте свою долю нефтяного пирога. По подсчетам Андрея, при дележе нефтяной ренты на каждого гражданина России пришлось бы по несколько тысяч рублей, т.е. сумма, прожить на которую было совершенно невозможно. Но хуже было то, что подобная идея поощряла паразитические настроения — мол, не надо ничего делать, и идеал человеческой жизни — это жизнь рантье. — Социалистическое движение старых времен было движением работников, и требовало права на труд. Левое, прости господи, «движение» нашего времени — это тусовка офисного планктона, школяров и раздатчиков рекламы, поэтому оно фантазирует, что булки сами начнут падать в рот. Андрей так возмутился идеей БОД, что поднялся до пафоса, от которого давно отвык, и спорил с краснорассветовцем с такой энергией, будто от их трепа в кафе зависели судьбы мира. Лиза даже залюбовалась им и подумала, что живи ее возлюбленный в начале 20 века, он, наверное, вошел бы в историю. Дора на эти встречи не пошла и осталась с Коганом. Она была грустна, и попытки Когана развеселить ее побасенками из истории не удались. Она слушала, но ее мысли были заняты чем-то другим. Наконец, она сказала: — Я вот думаю — если бы нас тогда повесили, мы стали бы символом и знаменем. Если же мы с Лизкой погибнем здесь, никто даже не поймет, зачем все это было. — Я пойму. — ответил Коган. — Еще скажи, что будешь любить вечно, а не найдешь через два месяца другую, — парировала Дора. Коган хотел даже сказать, что так оно и будет, но все же врать не решился. Тут пришли Андрей и Лиза, Дора расспросила их о результатах сегодняшних встреч, выслушала, и сказала, что так все и предполагала. На следующий день Лиза и Дора, оставив мужчин одних, вышли вдвоем прогуляться по зимней Москве и закупить кой-какую провизию. Навстречу им попалась молодая барынька под шафе (именно так почему-то мысленно определила ее Лиза) в красивой шубке. Она посмотрела на них и вдруг закричала: — Девочки! Не узнаете? Они не узнавали. — Я — Женя! Джейн. С корпоратива иду. Что? Сказать, что наши героини были изумлены — это почти ничего не сказать. Бритое наголо существо в кожанке, обладавшее привлекательностью безумия и вот эта разряженная барынька — один и тот же человек? — А как же борьба за права меньшинств? — выдавила из себя Лиза. — Вы еще верите, что с нашим народом можно что-то сделать? Это же быдло. Тупое гомофобное быдло. Ему плевать на права меньшинств. Ему только нажраться и напиться. Дора едва удержалась, чтобы не сказать, что возмущение хорошо одетой барыньки желанием «тупого быдла» «нажраться и напиться» было хорошо ей знакомо в прошлой жизни. А Джейн (теперь уже Женя) продолжала: — Я так и написала, когда уходила из Левого марша. С нашим быдлом ничего не сделаешь, только время зря теряешь. Лучше уж я найду хорошую работу, чтобы котиков моих можно было по-человечески кормить. Пока я активистничала, они почти голодали. Их у меня четверо, я всех с улицы подобрала. Они такие славные, пушистые, добрые, ласковые… — ее голос внезапно задрожал, и она впервые для наших героинь и для самого автора из карикатурного образа стала человеком, пусть и не самым привлекательным — Теперь вот в фирму хорошую устроилась, сам Иннокентий Михайлович, директор наш, меня высоко ценит… Они еще поговорили минут 15, Дора еле сдерживалась от смеха, Лиза же почему-то вспомнила своего Буяна и в конце разговора даже обменялась с Джейн телефонами. Черноянов и Коган, когда узнали об этой случайной встрече, сперва смеялись, потом Коган напомнил Черноянову, что всегда знал о том, что «бедные девочки», которых в старые времена жалел Черноянов, умеют на удивление хорошо устраиваться при капитализме. — Я искренне рад такому концу истории, — высказал свое мнение Андрей. — Никакие права меньшинств она бы не защитила, а теперь хотя бы четыре пушистых и добрых котика будут накормлены и обласканы. Это — мало, но это все же не ничего… Затем Андрей, Лиза и Дора вернулись в Бобровню. Коган начал забрасывать Дору письмами, что жить без нее не может, она отвечала нежно, но сдержанно — жить нельзя без пищи, а без престарелой еврейки 132 (уже!) лет от роду прожить вполне себе можно. Между тем Лиза и Андрей сделали открытие, которое на некоторое время вселило в них надежду, но обернулись новым тотальным разочарованием. Как-то Лиза нашла вк паблик «Рабочая правда». Пабликов с подобными названиями обнаруживалось много, но практически все они были сталинистскими, и Лиза научилась, просмотрев несколько абзацев, определять, имеет ли смысл изучать дальше. Неожиданно она увидела, что паблик «Рабочая правда» критикует сталинизм и даже — в более сдержанной форме — большевизм и выступает за прямую демократию снизу доверху. Это ее заинтересовало, она стала изучать дальше, и даже списалась с админом. Преувеличенных надежд, которые были у нее и Доры при открытии сайта СРСМ, в данном случае не было, но все же «Рабочая правда» отличалась в выгодную сторону от других левацких пабликов. Админом «Рабочей правды» оказался мужик, которому было сильно за 50, и который проживал в Дальних Ебенях, очень далеко как от Москвы с Бобровней, так и от Павловска с Краснозаводском. Никакой организации у админа, как легко определил Андрей, не было. На персональной странице админа было полно ссылок на паблики, посвященные гомеопатии, траволечению и внеземным цивилизациям, поэтому Андрей и Дора сразу потеряли к нему большую часть интереса. Дору разговорами про гомеопатию и внеземные цивилизации достала еще Маргарита Абрамовна в Павловске, поэтому узнав, что админ «Рабочей правды» кроме социализма интересуется этим кругом вопросов, она все поняла и в продолжение всей этой занявшей месяц истории только посмеивалась. Поскольку админ «Рабочей правды» считал себя марксистом, Андрей предложил сплавить его на Антона. Лиза возмутилась, обвинила Андрея в колегаевщине и биценковщине (6)– и Андрей показал себя на какое-то время еще тем подкаблучником, капитулировав перед любимой. Он боялся потерять ее и поэтому в непринципиальных вопросах шел на уступки. Вместе с Лизой он написал для админа «Рабочей правды» статью о позициях левого народничества и листовку, которую админ роздал, если ему верить, рабочим Дальнеебенского пивоваренного завода. Однако всему бывает предел, и для Андрея он наступил тогда, когда админ «Рабочей правды» сослался в одном из своих текстов на «завещание Плеханова». О том, что Плеханов написал завещание, Андрей не знал, поэтому с интересом нашел в Интернете его текст — и через три минуты понял, что «завещание Плеханова» — такая же примитивная фальшивка, как и план Даллеса. «Завещание» изобиловала терминами, вроде «плюрализм форм собственности», «защита отечественного товаропроизводителя» и т.п. — терминами, совершенно не употреблявшимися в начале 20 века, зато очень популярными в 1990-е годы. Порыскав 5 минут в Интернете, Андрей узнал, что «завещание Плеханова» было состряпано одной из буржуазно-оппозиционных партий в конце 1990-х годов. Админ «Рабочей правды», однако же, уперся рогом и продолжал настаивать на своем: «завещание Плеханова» — доподлинная правда. Андрей все понял и сказал Лизе, что если она хочет, то может поддерживать переписку с этим …. (ненормативная лексика) сама, а я — пас. Лиза поддерживала контакт еще некоторое время, написала для «Рабочей правды» статью о ССРМ и листовку, которую админ раздал рабочим Дальнеебенской венико-вязальной фабрики. Сказать по правде, оба текста она писала все же не одна, а вместе с Андреем, который не удержался на высоте принципиальных позиций и стал помогать любимой писать тексты, смысла в которых не видел. А дальше между делом админ «Рабочей правды» написал Лизе, что в Дальнеебенской области предстоят выборы губернатора, и он, админ, решил поучаствовать в избирательной компании кандидата КПРФ Слабовольнова против кандидата партии власти Объегориевского. Делать что-то же надо, к тому же за работу в команде Слабовольнова платят деньги. Мелочь, конечно, но по нашим дальнеебенским меркам и то хлеб. Лиза написала ему все, что об этом думает — и после этого два дня была столь грустна, что смеяться над ней ни Андрей, ни Дора не могли. Второе Интернет-разочарование Лизы было сильнее и страшнее. Рыская по левацким полемикам, Лиза обнаружила комменты Тани Шведовой, девушки из Рязани. Комменты были очень неглупы — особенно по левацким меркам, и Лиза решила поизучать страницу Тани. Начав ее изучать, она почти сразу пришла в восторг. Таня интересовалась народничеством — правда, преимущественно не народничеством начала 20 века, а более ранним героическим периодом — хождением в народ и «Народной волей», и знала про него немало. Сверх того, она хорошо разбиралась в русской литературе 19 века и была студенткой филологического. И к тому же она была из Рязани. В общем, читатели уже поняли, что она напомнила Лизе саму себя образца 1902 года. Лиза начала переписку — и Таня ей ответила. Переписка продолжалась две недели, и за эти две недели Лиза прожужжала своим любимым уши про Таню до такой степени, что и Андрей, и даже Дора начали чувствовать легкую ревность. Следует напомнить, что вк Лиза общалась по политическим делам с гендерно-нейтрального аккаунта «Эсер-максималист». 57 писем, полученных от страдавших от недоеба марксистов, стали для нее хорошим уроком, и писала она о себе всегда в мужском роде. Доступ к аккаунту имели на равных правах Андрей и Дора, которые иногда подменяли Лизу в ее партийных переписках, но в общение с Таней ни Андрей, ни Дора не вмешивались. В некий момент Лиза решила, что время пришло, и предложила Тане Шведовой встретиться. Та ответила, что встретиться никак не может — Лиза не успела даже спросить, почему, потому что сразу же Таня занесла аккаунт «Эсер-максималист» в черный список, а затем сделала у себя закрытый профиль. Лиза ничего не поняла и недоуменно обратилась за разъяснениями к Андрею. Тот перечитал переписку Лизы с Таней. Лиза не предлагала в переписке никаких злодейств и вообще избегала обсуждения практических вопросов — она хорошо усвоила, что вк для обсуждения практических вопросов ненадежное место. Поэтому заподозрить в Лизе агента охранки, Таня Шведова, если только она не страдала, как Шимпанзе, манией преследования, вроде бы не могла. Зато она могла заподозрить другое — и когда Андрей понял, что именно, он схватился за голову — и сказал Лизе, что это он виноват, не предупредив ее — как был виноват Чапаев в известном анекдоте про жеребца Ньютона, которого Василий Иванович перевел из третьего в четвертый эскадрон, не предупредив Петьку, и беднягу не приняли в военное училище за неправильный ответ на экзамене по физике — Кто такой Ньютон? — Жеребец из третьего эскадрона. Когда Лиза и Дора отсмеялись, Андрей стал пояснять: — Я не могу сказать это со стопроцентной уверенностью, но после изучения вашей весьма нежной — особенно с твоей стороны, любовь моя — переписки, единственное логичное объяснение всей этой странной реакции — в том, что Таня Шведова решила, что «эсер-максималист» просто к ней клеится, и твое предложение личной встречи окончательно убедило ее в этом. А юные девицы — они же весьма пугливые. Мечтают встретить родную душу, а когда оная душа показывается на горизонте, сразу заносят ее в черный список. Чтобы чего не вышло. И Андрей рассказал, что и у него самого, и у разных его приятелей такие случаи бывали не один раз. Общаешься с левой активисткой на сугубо политические темы, романтических видов на нее не имеешь, затем, когда возникает практическая надобность, предлагаешь встретиться — и сразу же реакция: он меня обольщать вздумал. — Виктор Мазаев, когда еще был в Пролпартии, предложил встретиться активистке Красной баррикады — чтобы обсудить, как вместе листовки рабочим хлебобулочного завода в ее Коровниках раздавать — там как раз забастовка назревала. А она ему испуганно — у меня парень есть. Он, наивная душа, даже не сразу понял, причем здесь это. У нее, к тому же, на странице никаких фото не было, а на аватарке красовалась Коллонтай. А Виктор Коллонтай терпеть не мог — и как женщину, и как капитулянтку перед сталинизмом. Лиза и Дора не понимали: — Так что, когда в конце 5-го года Медведь позвал меня в Питер, я должна была понять это так, что он таки делает мне предложение? — спросила Дора. — Чего Вы хотите, Дора Менделевна? Сексуализация всех человеческих отношений, черт бы ее побрал! Так что, любовь моя, для контактов с интересующимися народничеством юными девицами, если вдруг такие еще найдутся, советую завести аккаунт на женское имя. «Наталья Климова», например. — Чтобы меня принимали за лесбиянку? Еще чего? — не согласилась Лиза. На самом деле, по внутренним склонностям она была лесбиянкой еще меньше, чем Дора, так что тревоги загадочной Тани Шведовой были напрасны. Впрочем, стопроцентной уверенности в правильности данной гипотезы у Андрея не было, и история осталась до конца непонятной… У Когана тоже был в запасе набор таких историй. У него была во френдах американская троцкистка лет 35-ти («страшна, как смертный грех!»). В прошлом году она по своим делам приехала в маленький американский городок на Среднем Западе. В городке проживал старый троцкист, участник классовых битв 1960-х годов, лично знавший еще самого Кеннона (7). Он был стар, болен, одинок и почти потерял связи с собратьями по разуму. Узнав, что в его городок приехала представительница нового поколения троцкистов, он предложил ей встретиться. — И она отказалась, опасаясь с его стороны грязных сексуальных домогательств, — закончил рассказа об этой истории Коган. — Я всю жизнь не любил большевиков, но тут мне впервые стало жалко этого старого больного большевика, троцкиста прежней эпохи. Я написал этой мымре все, что думаю про данную историю и забанил ее. Она меня, конечно, забанила тоже. Но тогда я думал, что это — единичный случай. Оказалось, что нет. Совсем недавно одна активистка Левого марша сделала доклад об Иранской революции 1979 года. Ей написал старый иранский коммунист, участник той революции, и сказал, что рад, что про нее кто-то помнит, но что в докладе было несколько фактических ошибок. Активистка у себя на странице задала единомышленницам вопрос: считать ли подобное письмо от незнакомого мужчины грязным домогательством и сексизмом? Большинство ответило, что да, считать. Один такой случай мог быть случайностью. Как если ты видишь человека без глаз — жуткая генетическая мутация. Но если люди без глаз встречаются на улицах все чаще и чаще, то это уже — тенденция. И если так дело пойдет и дальше, то со временем нормой станет безглазость, а ненормальным будешь ты с твоими глазами. Полная атомизация, разрыв человеческих связей, все подозревают и боятся друг друга — таковы тенденции современного капитализма, — сделал он политические выводы из своего рассказа. Наши героини уже многое знали о своем новом мире, но знать — не значит понимать, и многого они все равно не понимали… Но хуже было то, что они по-прежнему не понимали, что им делать дальше. Лизины попытки найти через паблик ССРМ вменяемых социалистов и сагитировать их в максимализм неизменно кончались неудачей. От этого она начинала истерить и — как она сама заметила — постепенно трогаться умом. Времена в ее сознании стали смешиваться, ведя полемики с какими-то марксистами, она все чаще представляла себе, что находится в 1902-м году и использовала аргументацию, актуальную для 1902 года, но полностью устаревшую к 2019 году. В частности, на чем она ловила себя, она все чаще начинала подчеркивать важнейшую роль русского крестьянства в предстоящей революции. Когда она написала в одной из своих заметок, что русский марксизм породил струвистский либерализм, готовый сейчас идти на компромисс с Витте и прислуживать самодержавию, тогда до нее полностью дошло, что с ней происходит. Она разрыдалась, и это было, пожалуй, впервые в ее жизни. До того она не плакала даже в детстве. Андрея не было дома, Дора успокаивала Лизу, а та сквозь слезы повторяла: — Я не хочу сойти с ума, я не хочу сойти с ума. Когда Лиза немного пришла в себя, она сказала: — Я знала, что многие революционеры сходили с ума в тюрьмах — в Алексеевском равелине, в Шлиссельбурге. Но мы же не в тюрьме. — Здесь — не тюрьма. Здесь хуже, — ответила Дора. — Хоть ты, Дорка, держись, — попросила Лиза. — Я стараюсь, — ответила Дора. На самом деле она тоже постепенно впадала в безумие, только происходило это в других формах. На нее все чаще накатывали приступы черной меланхолии, которые она скрывала от всех близких людей. Коган, однако же, кое-что заметил, и с его подачи это заметил Андрей. В такие моменты Дора становилась полностью неразговорчивой, смотрела куда-то в угол, а если позволяла погода, уходила в одиночку бродить по городу, чтобы Андрей и Лиза не догадались, что с ней происходит. Коган предположил, что если ничего не изменится, дело может кончиться катастрофой. Ближе к концу зимы в левом мире произошло выдающееся из общего ряда событие, не имевшее никаких политических последствий, но сильно повлиявшее на Дору и всех остальных. В одном небольшом провинциальном городе молодой анархист, серьезный и скромный мальчик, пришел в местное жандармское управление с гранатой, погиб сам и ранил трех жандармов. В начале 21 века в качестве исключения случалось и такое. Это было героическое самоубийство, акция отчаяния, вызванная общей безысходностью ситуации, как в далеком 1866 году — выстрел Караказова. Разница состояла в том, что о выстреле Караказова потом спорили и думали, акция же отчаяния в 2019 году была забыта за пару месяцев. Жандармерия пощелкала пастью и пошерстила интернет-знакомых парня, но он был достаточно необщительный и действовал абсолютно один. Перед тем, как пойти на смерть, парень написал о том, что задумал, в одну анархистскую рассылку. Никто не воспринял это всерьез. Комменты была такого рода: — Давай, бро! Вернешься — расскажешь. Эти смехуечки были омерзительны больше, чем реакция жандармерии, реакционеров и либералов. Андрея эта история еще раз убедила в бессмысленности героического самопожертвования в таких условиях. — Если ты попытаешься всколыхнуть болото, то получишь кваканье лягушек. Лиза, чьи нервы расшатывались все больше, зарыдала, и сказала, что умирать ради лайков от современного левого движения — это страшее самой мучительной казни. — Да не ради лайков… — но Дора свою мысль не договорила. На рациональном уровне она все понимала и была согласна с Андреем, но был и уровень иррациональный. Нашелся человек, который не захотел смиряться и погиб несломленным, пусть даже погиб бессмысленно, а мы, старые бойцы революции, рассуждаем о бессмысленности деяния и забываем, что недеяние столь же бессмысленно. — Он ждал, что кто-то последует его примеру. Если я это не сделаю, его деяние пройдет бесследно, поэтому нужно это сделать, — вертелось у нее в голове. Наконец она сказала Лизе — первой. — Я с тобой, — ответ был ожидаем. — А кто паблик вести будет? — А кому он нужен? Андрей, когда его, как равноправного члена коллектива ССРМ, подключили к обсуждению, сказал, что все же настаивает на том, чтобы подождать какую-то забастовку, а в остальном вполне согласен и пойдет с товарищами, хотя политического смысла во всем этом не видит. Но иногда приходится совершать политически бессмысленные поступки. С идеей подождать какую-то забастовку Дора и Лиза были вполне согласны, тем более, что сперва все равно было нужно съездить кое за чем в Бобровню и продумать разные вещи. Когда решение было принято, Лиза и особенно Дора помололодели на 112 лет. Мир снова стал прост и понятен, вопрос, что в нем делать, был решен, оставался, лишь вопрос, как делать. На Андрея же снизошло чувство странного счастья, которое раньше было у него пару раз в жизни, один из них — в сентябре–октябре 1993 года. Когда человек знает, что жить ему осталось очень недолго, причем смерть свою он выбрал сам и может — но не хочет — от нее отказаться, и поэтому она не давит на него роковой тяжестью, все его чувства обостряются, мгновение растягивается в вечность, и любая мелочь может вызвать эйфорию. Это — очень странное чувство, которое трудно описать и которое трудно понять тому, кто его не испытывал. Так что, приняв решение, все трое внезапно стали совершенно счастливы. Дора, изучая что-то через тор-браузер, непрерывно мурлыкала «Песню еврейских партизан», Андрей же и Лиза стали так близки, как не были близки ранее, и разговаривали друг с другом обо всем на свете — Дора отстранила их как гуманитариев от своих исследований, сказав, что они будут нужны потом, а пока пусть не мешают. Митьке же она кое о чем намекнула, тот понял с полуслова, загорелся и сказал, что ради такого случая даже приедет. — А твоя Одесса? — спросила Дора. — Знаешь, Дорочка, Одессу я люблю, но тебя люблю больше — полушутя, полусерьезно ответил Митька и внезапно серьезно добавил — Я уже потерял в прошлой жизни Бетю, и не хочу потерять тебя. Это было почти признание, и Дора, в новой жизни ставшая лучше разбираться в любовных делах, это поняла. Перед этим Митьке несколько раз снилась Бетя Шерешевская, скорбно упрекавшая его, что он не пошел с ней в 1906 году на дело, которое он тогда считал бессмысленной и вредной авантюрой — и которое было таковой на самом деле (8)… Неизвестно, что бы все они сделали, если бы события не приняли неожиданный оборот. Внезапно Коган, про которого все, даже Дора, почти забыли, написал, что срочно приедет в Бобровню. Дора погрустнела. Когана она, пусть по-своему, но любила, и именно поэтому забирать в безнадежное дело не хотела. Между тем сказать ему что-то было надо. Коган приехал веселым и оживленным. Таким знавший Когана много лет Андрей не помнил его чуть ли не со стачечной волны 1998–1999 годов, когда они и познакомились на Горбатом мосту, где стоял пикет приехавших в Москву шахтеров. Причину своей радости Коган объяснил сразу, хотя и объяснял ее долго. — Переписываюсь недели две назад с одним индийским коммунистом Советов из Фаридабада, критикую их позицию по последней забастовке, а он мне и говорит — чем издалека критиковать, приехал бы ты, дорогой товарищ, лучше сюда, и на месте помог бы. А то людей у нас мало, а дел много. Люди нам нужны, люди. Английский ты знаешь свободно, в теории разбираешься, с забастовщиками в своей России общался и почем фунт лиха тоже знаешь, так что давай, нечего тебе со стороны советы давать. Коммунисты Советов — это не те, кто со стороны рабочему движению советы дает, а те, кто за советскую власть внутри рабочего движения борется. Я его шутя спрашиваю — а если приеду, встретите? — Да и встретим, и жильем на первых порах обеспечим, и в курс дела введем. А то правда — людей у нас мало, а ты там от безделья изнываешь. Я вот и подумал — а что я в самом деле теряю? Здесь в ближайшие годы ничего хорошего все равно не будет, разве что какие-то сладкопевцевы и казнокрадовы выбрыкнутся, жить мне осталось не так уж долго, лет 20 — Дора фыркнула и прокомментировала — курил бы ты поменьше — от кого я это слышу — отбрил Коган и продолжил — так что охота мне эти 20 лет или сколько уж там будет, прожить с интересом для себя и с пользой для человечества. Все трое внимательно слушали. — А расскажи за индийские забастовки, — попросила Дора. Раньше почему-то эта тема в их разговорах не присутствовала. По мнению Когана, происходящие время от времени в Индии забастовки были очень радикальны, и раз, если верить буржуазным СМИ, забастовавшие пролетарии даже подвергли американского топ-менеджера ритуальному съедению. Скорее всего, насчет ритуального съедения было преувеличением буржуазных СМИ, но радикальные пролетарские протесты в Индии встречались чаще, чем в большинстве стран мира в начале 21 века. — В Индии не только забастовки, но и наксалиты (9) есть, — добавил Андрей, платоническая любовь которого к разным герильям ввиду отсутствия таковых в настоящее время в его ненаглядной Латинской Америке распространилась на индийских наксалитов. — Так они же сталинисты, — сказала Лиза. Андрей ответил, что это — устаревшая информация, и что индийские наксалиты, сколько можно судить по их текстам, перестали быть сталинистами, постепенно сдвигались к чему-то вроде трудовой республики и уж во всяком случае были не правее ПСР 1905 года. Правда, многое о них оставалось непонятно, но это непонятное можно было выяснить только на месте… Лиза задумалась. Это звучало заманчиво, и в голову ей пришел новый план, который в отличие от предыдущего, хотя и был сопряжен с трудностями и опасностями, все же не был политически бессмысленным самоубийством. — А не поехать ли нам тоже в Индию? — Причем, любовь моя, в Индии даже есть твое ненаглядное крестьянство, которое там еще сможет сыграть свою роль в революции, — пошутил Андрей. Раньше при его попытках шутить над ее idee fixe о важнейшей роли крестьянства в революции Лиза всегда выходила из себя, но теперь она только довольно рассмеялась. — Я как раз и приехал, чтобы это предложить, — сказал Коган. — В самом деле, что мы все здесь теряем? Его очень тревожило состояние Доры, к которой он привязался намного больше, чем ранее мог за собой предполагать. О последних обсуждениях и решениях ему ничего не сказали, но он был достаточно проницателен, чтобы догадаться и самому. Андрей, склонный к тщательному обдумыванию и к нахождению в разных планах слабых мест, высказал и доводы против. Если любимая им Латинская Америка была обществом мигрантов, и чужакам вписаться в местное общество было достаточно просто, то Индия оставалась кастовым обществом. Поэтому встроиться в него чужим было крайне сложно. Будут ли индийские забастовщики, подвергающие топ-менеджеров ритуальному съедению, или составляющие основную опору наксалитских партизан лесные племена воспринимать пришельцев из далекой страны как своих товарищей, на этот вопрос у него не было ответа. Дора задумалась. Почему-то все чувствовали, что окончательное решение принадлежит ей и в последние дни уже она воспринимала себя как командира отряда. Перспектива поучаствовать в реальной классовой борьбе начала 21 века, приобрести там полезный опыт, который может пригодиться в дальнейшем — если, конечно, останемся живы, — все это было весьма заманчиво. Наконец, она приняла решение: — Даже если мы окажемся ненужны им, они окажутся нужны нам. Получим разные знания и опыт, а они всегда пригодятся — там ли, здесь ли. История ведь не закончилась, правда?.. Комментарии: 1). Иоанн Гисхальский и Симон бар-Гиора — руководители Иудейского восстания против Рима в 67-70 гг. г.э. Симон бар-Кохба — руководитель Второго Иудейского восстания в 132-135 гг н.э. 2). Бетя Шерешевская — одесская анархистка, повешена 15 ноября 1906 года. 3). Стихотворение В. Платоненко. 4). Михаил Соколов — «Медведь» — действительно говорил это. 5). Литваки — евреи Литвы и Белоруссии. 6). Андрей Колегаев и Анастасия Биценко — видные деятели ПЛСР, сторонники союза с большевиками. Осудили восстание 6 июля 1918 года, вышли из ПЛСР и создали т.н. Партию революционного коммунизма (ПРК), в 1920 году объединившуюся с большевиками. 7). Джеймс Кеннон (1890-1964) — основатель американского троцкизма. 8). Взрыв кофейни Либмана. 9). Наксалиты — индийские партизаны-маоисты.