Роман о шестерых не повешенных

На площади у вокзала Когана встречали все трое. Там Коган и познакомился с нашими героинями. Они представились: — Лиза Альметьева. — Дора Левина. У Когана было искушение представиться в ответ: — Григорий Нестроев (1), — но делать этого он не стал. Историю ССРМ он знал, и фамилии Альметьевой и Левиной помнил. Манера брать псевдонимы в честь героев прошлого в левом движении СНГ не была особо распространена, но изредка такое встречалось, поэтому Коган подумал, что имеет место именно этот случай. Лиза и Андрей держались под ручку, Коган все понял — да и раньше догадывался, что товарищ, с которой Андрей иногда обсуждает вопросы взаимоотношения синдикатов производителей и союзов потребителей в трудовой республике, интересует Андрея не только для таких обсуждений. Доре же — ее национальное происхождение бросалось в глаза — Коган проверки ради сказал что-то на иврите. Иврит Дора не знала и знать не собиралась — язык империалистов, поработивших арабский народ и добивших мой, еврейский народ. Об этом она и сказала Когану на идише. Коган знал идиш — хуже, конечно же, чем русский или иврит, но все же лучше, чем успела выучить идиш Лиза. Поэтому он, подбирая слова, ответил Доре, что согласен с такой позицией, и что он жил в Израиле, и именно там убедился, что сионизм бяка и бука. Позиция Бунда — хотя с Бундом он в большинстве вопросов не согласен — все же была более правильной. Дора не успела ответить, потому что свои пять копеек вставил Андрей: — Товарищи евреи, если вы будете продолжать говорить на идише, мы с Лизой начнем при вас говорить на французском. Лиза улыбнулась широко и сладко и даже пихнула Андрея в бок — он читал по-французски свободно, но по произношению его можно было принять за молдаванина или представителя какого-то другого экзотического народа. После этого Дора и Коган стали говорить на русском, хотя Дора то и дело сбивалась на идишизмы, что вообще-то ей не было свойственно. Но впервые в новом мире ей попался человек, знающий язык ее детства. По вопросам о политике Израиля у них было почти полное согласие, хотя Дора немного ошарашила Когана словами, что, не разделяя многих позиций НФОП, все же живи она в Палестине — от чего бог миловал — она без раздумий вступила бы в него. Коган сказал то, что думает о НФОП — обычные буржуазные националисты, хотя да, на фоне всего остального в тех краях выглядят лучше, но не потому, что они хорошие, а потому, что все остальные — уж совсем безысходный кошмар. Дора определила своего собеседника быстро — навык подпольщика — не Медведь и не Француз, а кто-то вроде Энгельгардта. Впрочем, ни Медведя, ни Француза в новом мире до сих пор им не попадалось. Она возлагала некоторые надежды на заочно известного ей со слов Ивана Володю Зверева с Краснозаводского станкостроительного, однако тот во время своего последнего запоя, выжрав полторы бутылки водки и поняв, что с ним плохо, выпил несколько первых попавшихся таблеток, чтобы прийти в себя — он уже плохо соображал, что делает, и запил их еще одной бутылкой. Его все-таки откачали, Иван и Гриша навещали его в больнице, но было понятно, что при таком подходе к жизни воссоздать с ним Южный летучий отряд не получится. В общем, Дора знала, что к весне все определится, и поэтому пока что наслаждалась беседой с умным человеком. Когда они пришли домой и поели, беседа приобрела общий характер. Постепенно она перешла с проблем Ближнего Востока на историю ССРМ. ССРМ-2018 — так Андрей иногда называл их коллектив из трех человек — на совещании перед приездом Когана решил ничего не афишировать, но и ничего не скрывать. А там — пусть будет как будет. Коган высказал мысль, не раз обсуждавшуюся им в беседах с Андреем, что, возможно, максималисты и анархисты сделали роковую ошибку, спалив свои лучшие силы в революции 5-го года — этих сил потом очень не хватало в 17-м. Лиза сама не раз обдумывала этот вопрос. Поэтому она сказала: — Возможно, ты прав. Но мы тогда думали, что это — наш последний бой, и шли в него как в последний. Мы не знали, что потом будет 17-й год. -Мы? — Коган недоуменно посмотрел на Андрея. — Ну да, они же представились — Лиза Альметьева и Дора Левина. Если бы наши героини представились, например, Софьей Перовской и Гесей Гельфман, ну, или, Марией Спиридоновой и Натальей Климовой, изумление Когана вряд ли было бы большим. Версию, что он сходит с ума и две милые и неглупые девушки — это фантомы его воображения, реализация мечтаний, он отбросил быстро. Девушки-то могли быть реализацией мечтаний, но Андрей таковой реализацией явно не был. Второе объяснение было простым и реалистичным. С ума сошел не он, с ума сошли его собеседники. Конечно, был вариант, что Андрей стал жертвой мошенниц, но, по правде, забирать у него было особо нечего. Хотя, впрочем, по нынешним временам, и однокомнатная квартира в Бобровне представляет немалую ценность… Но вряд ли примитивные охотницы за квартирой сумели бы разузнать про историю ССРМ и выучить идиш. Так что оставался другой вариант — поиски Спиридоновой в современном мире закончились естественным финалом. Началось Дашей Сибирцевой, но это был не предел. Появились две уж совсем нейроразнообразные… Я не знаю, попадали ли читатели в ситуацию, когда им доводилось узнать, что их друг, которого они знали много лет, сошел у ума, но если попадали, то вполне могут представить себе состояние Когана. Андрей меж тем достал тетрадь Мациевича, развернул ее на странице, где начиналось описание событий 11 июля 1907 года в Щербановской тюрьме и молча протянул Когану — читай. Тот прочитал, затем перечитал — но не поверил. Тетрадь могла быть мистификацией этих двух нейроразнообразных девиц. Хотя, впрочем, изучать ради мистификации идиш… С третьей же стороны, нейроразнообразные (или, положим, реконструкторы) могли делать и не такое… В общем, одни его мысли противоречили другим. — Я закурю, — сказала Дора. Начиналась зима, курили уже на кухне. Некурящая Лиза ворчала, но ей приходилось смиряться. Сейчас она ограничилась обычной просьбой: — Дорка, любовь моя, курила бы ты поменьше. Ты же знаешь — я тебя не переживу и застрелюсь на твоей могиле из смит-вессона. А у нас еще дел много — кто же, если не мы. Дора была в возбужденно-приподнятом настроении, поэтому поцеловала Лизу в губы не совсем товарищеским поцелуем, забыв про целомудренную революционную мораль, и ответила: — Лиза, сердечко мое, ничего со мной не случится. Мне Медведь говорил, что своей смертью я не умру. Поэтому могу курить спокойно. Коган мысленно схватился за голову. Мало того, что его приятель связался с нейроразнообразными, так эти нейроразнообразные оказались еще и лесбиянками. И с ними связался почти единственный человек в левом движении, разделявший позицию Когана по вопросу ЛГБТ и защиты прав нейроразнообразных. А Андрей сказал: — Я понимаю, что у тебя нет оснований верить нам троим на слово, поэтому лучше всего — просто прими к сведению и не думай об этом. Нависло молчание — и оно затягивалось. Внезапно Лиза спросила Дору: — А помнишь наш прошлый декабрь? Еще бы его не помнить! Декабрь 6-го был страшнее, чем декабрь 5-го. В декабре 5-го мы потерпели поражение, но тогда верили, что оно ненадолго, через несколько недель, максимум — месяцев, революция воспрянет с новыми силами, и да, революция сражалась весь 6-й год, но чем дальше, тем больше становилось понятно, что Девятый вал уже позади, что мы отступаем — с боями, нанося противнику страшные раны, но отступаем. 2 декабря 6-го года повесили Медведя — через 2 дня после ареста. Его поспешили казнить, боясь, что он найдет способ уйти — ведь для него не было никаких преград. А до Медведя повесили Володю Мазурина, Виноградова и 7 других товарищей после экса в Фонарном переулке, блестяще начатая операция кончилась катастрофой — как Трелев (2), пробормотал Андрей, знаток аргентинской герильи — словом, мы отступали. Но мы не сдавались, нет. Мы живы, значит, ничего не кончено, правда, Дора? — Правда! Эти две говорили все это вперебой, то одна, то другая, голосом, каким не говорят о чужом, даже очень близком. Коган задумался. В отличие от Андрея, он был склонен к мистике и верил в переселение душ, поэтому, ему пришло в голову неожиданное объяснение, хотя в его истинности он и не был уверен. Возможно, души казненных в 1907 году бойцов Южного летучего отряда тт. Альметьевой и Левиной каким-то образом переселились в тела современных девушек. В отличие от Эриугены, часто переживавшего странные видения, с Коганом это если и происходило, то редко, а с подобным случаем он сталкивался вообще впервые. Но все, в конце концов, бывает впервые… Что стало бы с этими душами в современном мире, думать ему было страшно. Души пришли слишком поздно — или слишком рано. Им надо было вернуться в 17-м или, положим, в 62-м, в Новочеркасске, когда еще был последний шанс — или в начале 22 века, когда, по его расчетам, в мире должно было возродиться социально-революционное движение. А сейчас, в этом промозглом болоте… Внезапно у него закружилась голова, — он слишком много курил в этот вечер, так нельзя, он почти потерял сознание, и ему почудилось, как Дора говорит ему на идиш. На самом деле, ничего такого не было — Дора к патетическим речам была несклонна, за нее говорили ее действия. Но ему померещилось, что она говорит ему: — Тоже думаешь, что мы — призраки? Нет, мы живые. Нам тоже было — и будет — страшно и больно. Знаешь, как Лиза побледнела перед виселицей? Просто есть то, что стоит над нашей жизнью. Смысл жизни — важнее жизни. Он пришел в себя, то, что с ним было, никто не успел заметить. Дора не говорила никаких патетических речей, а, смеясь, рассказывала про какую-то тетю Двойру из Белостока, которая сперва накормила и напоила ее, а потом предложила познакомить с состоятельным и почтенным человеком. — Я даже сразу и не поняла, куда я попала. Когда поняла, то, как любит говорить наш Митька, сразу сделала ноги. Это было смешное воспоминание, которое хорошо закончилось. Митьки Доре почему-то немного не хватало. Как он там сейчас в своей Одессе? Лиза тоже смеялась: — Да не пропадет твой Митька! Я вот по Антону скучаю — не с кем о субъективном методе спорить. Пробовала с парой марксистов на нашем паблике — а они одно твердят: Ленин писал, что учение марксизма всесильно, потому что оно верно, и верно, потому что всесильно. Я как будто снова в свою гимназию к отцу Герасиму на Закон Божий попала. — Спросил я Антона, что он думает про ситуацию в Венесуэле, а он в ответ — я испанского не знаю, поэтому ты сперва свою позицию выскажи — это был уже Андрей. — Ладно, подумал Коган, — предположим, что все это не безумие, что передо мной действительно две революционерки из 1907-го (ну, или их души) — и просто используем имеющиеся возможности. Да любой настоящий историк за такую возможность полжизни бы отдал. — Дора, расскажи мне про Белосток. Дора улыбнулась до ушей. Проверяй, мол, это нормально. — И шо тебе за него рассказать? — спросила она с интонациями Митьки. — А расскажи мне за белостокских анархистов — их он очень любил. Дора начала рассказывать. Рассказ был хаотичный и бессвязный — примерно так же Андрей или Коган могли рассказывать о Пролетарской партии или СРСМ. Только содержание рассказа было другим — стачки, казаки, бомбы, выстрелы, убийства городовых и фабрикантов — и 16-летние голодные парни, шедшие на смерть ради великого идеала. Для Доры это был ее естественный мир — и рассказывала она без пафоса, почти теми же словами, какими говорила бы о делах будничных. Иногда был странный юмор, бросавший на величие событий неожиданный свет: -… Взяли тогда они не миллионы — откуда в нашем Белостоке миллионы — но порядочно, а сами ходят в драных штанах, сквозь которые все хозяйство просвечивает. Им товарищи, кто повзрослее, говорят: — Да купите хоть себе штаны нормальные, революция от этого не обеднеет. -Нет, — отвечают, — деньги эти — святые, и все пойдут на рабочее дело. Мы — не воры, мы — не разбойнички, революции мы работнички. Так и повесили их потом — в драных штанах. Я это перед казнью вспомнила — и думаю — а я чем хуже? Ну, одежду своим сокамерницам и раздарила, а за мной — и Лизка. Даже окончание рассказа обошлось почти без пафоса: — Вот смотрю я вокруг, чем все кончилось, и думаю иногда, зря все было или не зря. Нет, не зря — жили и умерли как люди, а не как скоты. Уже поэтому не зря. На глазах у Когана поневоле выступила слеза. Дора закурила которую уж по счету папиросу: — Что тут плакать? Плакать надо было бы, если бы жили и умерли как скоты. Дору и Лизу разместили на кровати, несмотря на их возражения — гостю лучшее место, — Андрей с Коганом улеглись на полу. Обычно все делалось не так — все трое размещались на кровати, Лиза всегда ложилась посредине, обнимала двух любимых людей и они обнимали ее тоже, но все остальное было очень целомудренно и без всякой групповухи… Коган проснулся под утро, с удивлением осмотрелся — Доры не было, зато Андрей и Лиза в обнимку лежали на кровати, и направился на кухню — Дора уже смолила там папиросу вприкуску с чаем. Они заговорили тихим шепотом о разных разностях — в основном на русском, но иногда сбиваясь на идиш. Коган постепенно начинал верить — если это все и было безумие, то какое-то уж слишком последовательное. Дора рассказывала всякое забавное из своей жизни — в том числе про Щербановскую стачку и несостоявшуюся казнь — иду, значит, на душе радость, и вдруг — раз, и нет Ивана с Антоном, два — и нет Сергея с Лизой — я опешила, меня Митька под руку схватил и вперед потащил — и нахваливала Лизу — да с ней даже Наташа Климова не сравнится, при всем уважении. Коган неожиданно для себя начал чувствовать легкую ревность. — А ты вообще откуда? — спросил Коган. — Из Пинска. — У меня в Пинске сестра одной из прабабушек жила. Хая Кацнельсон. — Хая Кацнельсон? Так она же с соседней улицы! — Дора улыбнулась совершенно детской улыбкой, Хая была кумиром ее детства — еще до того, как Дора сбежала из дома и ушла в революцию. — На нее все старушонки ворчали, а она ходила как королева. И добрая была — всей детворе со своей улицы и с нашей конфеты дарила. Сказать, что Коган был поражен — это ничего не сказать. Ладно, про историю ССРМ и белостокских анархистов эти нейроразнообразные могли где-то прочитать. Но откуда Дора знает про Хаю? В небогатой яркими личностями череде предков Когана Хая Кацнельсон резко выделялась, хотя к революции не имела никакого отношения. Ее выдали замуж за богатого лесоторговца Рувима Кацнельсона, успевшего своей жадностью и жестокостью отправить на тот свет трех жен и семерых детей. Когда на четвертый день после свадьбы он начал орать на Хаю, плохо, по его мнению, приготовившую рыбу фиш, она ответила ему так, что Рувим, кушавший в этот момент оную рыбу, подавился косточкой — и Хая осталась его законной наследницей. После этого она, если верить благочестивым людям, ударилась во все разновидности порока — хотя Коган был склонен думать, что по меркам начала 21 века порок был достаточно невинный. Когда полная несовместимость Хаи с миром штеттла стала полностью понятна обеим сторонам, Хая приняла православие и уехала из штеттла. Дальше на несколько лет следы ее терялись. Была версия, что она жила в Париже и работала обнаженной натурщицей у молодого Пикассо, но это доказано не было. Хая снова всплыла в 1908 году, когда вышла замуж за почтенного ярославского купца первой гильдии Белорыбина. Она родила ему двух детей, как говорили злые языки, почему-то похожих на штабс-капитана стоявшего в Ярославле полка, а когда Белорыбин умер в 1912-м, возглавила его компанию и проявила железную хватку. В 1921-м она оказалась в Париже, где и умерла через 5 лет от цирроза печени в возрасте 46 лет. К революции и социализму она не имела никакого отношения, скорее уж наоборот, но мир штеттла разрушался и таким образом… Когда-то Коган собирался даже написать о Хае Кацнельсон заметку в своем ЖЖ, но руки у него так и не дошли, и он был категорически уверен, что судьба Хаи известна только ее родне. Нигде в Интернете, во всяком случае, он о ней ничего не встречал. И тут на тебе — сидящая перед ним 20-летняя девушка, оказывается, некогда смотрела на его двоюрную прабабушку восторженными детскими глазами. Откуда она могла это все узнать? А Дора продолжала рассказывать, как Хаю пытался наставить на путь истинный местный раввин и как к ней приезжал ее отец — коганов прапрадед, но она сказала ему что-то такое, что отец проклял ее в синагоге. Все это, как прекрасно знал Коган, было правдой. Бунт Хаи против мира штеттла совершенно не имел социалистического характера, но все же он показал Доре, что против вековых традиций можно пойти — и победить. — Дора, так ты правда из 1907-го года? И ты не призрак? — Можешь ущипнуть, — великодушно разрешила Дора, и протянула ему свою руку. Щипать ее он не стал, а просто немного подержал в своей, пока обоим не стало неловко. Тут на кухню вошла Лиза, поморщилась от запаха табака, Дора сделала жалобную гримаску — простите великодушно, я хорошая, они расцеловались, и Лиза пошла умываться и приводить себя в порядок. Затем проснулся Андрей, и спустя какое-то время снова начался разговор о политике — на этот раз более целенаправленный, чем прошлым вечером. Коган обдумывал некие пришедшие ему в голову мысли, однако параллельно поддерживал разговор. По его мнению, социалистическое, или, как он называл, социально-революционное движение в России было невозможно на ближайшую историческую эпоху. Либеральная оппозиция была на подъеме, и спустя какое-то время могла бы претендовать на власть, однако смысла поддерживать либеральные протесты –даже поддерживать сколь угодно критически — он не видел, во всяком случае, лично для себя. — Ну, поменяют они Жутина на Провального или Сребролюбцева, возможно, жить станет немного свободнее на какое-то время, однако изменения будут столь незначительны и преходящи, что не стоят того, чтобы за них умирать. Умирают ради великого идеала — ради Царства Божия или социализма, замена же Жутина Сребролюбцевым на таковой идеал не тянет. — Ты еще не забывай, что либералы, если придут к власти, воспроизведут 90-е годы, в результате через год-другой народ взвоет, начнет вздыхать о стабильности и к власти придет Жутин II — до следующего раза. Циклы русской истории — от грабительского порядка к беспорядочному грабежу и обратно. — Андрей, а что ты предлагаешь делать? — спросила произнесшего эту тираду Андрея Лиза. — Лучше спроси — кому делать? Нам троим или четверым? У Андрея в голове было много идей, но их реализация требовала наличия человеческого материала. К тому же он был сильно обломан прошлыми поражениями, и даже Лиза с Дорой в этом смысле мало его утешали. Трое больше, чем один, но все же… Нет, он помнил, конечно же, что есть Иван и Антон, и возлагал на них немалые надежды, хотя его сделанное не совсем всерьез предложение заключить формальный союз ССРМ (из 3 человек) с будущей КРПР (пока что из двух человек плюс сочувствующий Гриша) воспринявшей всерьез это предложение Лизе не понравилось. Только союза с марксистами нам и не хватало. Мало нам печального опыта союза ПЛСР с большевиками в 1917-м. У нее был альтернативный план — убедить Гришу в правильности идей народнического максимализма и перетянуть в ССРМ. Андрей, услышав от Лизы об этом плане, сказал, что и их ССРМ (из 3 человек), и будущая КРПР (из 2 человек плюс Гриша) — это реально небольшие группы, связанные личной дружбой и географической близостью. Поскольку Гриша живет в Краснозаводске, а не в Бобровне и даже не в Москве, общаться ему удобнее с Иваном и Антоном, а не с коллективом ССРМ. Если же вдруг дело когда-нибудь дойдет до дела, то все они все равно будут действовать вместе, потому что разногласий по вопросам современности у всех них нет. К тому же Андрей сильно уважал Ивана и Антона, хотя с последним чуть ли не каждый день спорил о каких-то вопросах марксизма. Лиза чуть было не устроила истерику, и обвинила Андрея в непонимании роли субъективного фактора в истории и — почему-то — в непонимании важности вопроса о социализации земли. Причем здесь социализация земли, Андрей не понял. Потом он по просьбе Доры ушел погулять на пару часов, а когда вернулся. Лиза с Дорой обняли его и сказали, что да, признают, что Лиза немного погорячилась. На самом деле у нее тогда произошло некоторое смещение времен — первый тревожный звоночек — и ей показалось, что она спорит с молодыми марксистами в Рязани в 1902-м. … Возясь с пабликом ССРМ Лиза поневоле проникалась сектантским духом, и Андрей начинал понимать, что если она пробудет в нынешнем состоянии еще два года, ее ждет превращение во вторую Дашу Сибирцеву. И лучше уж ей умереть до этого. Что делать, он пока не знал, хотя и думал на эту тему все свободное время. Стачки в этом мире изредка происходили, но если бы они попытались во время какой-то стачки действовать в духе 1905–1907 года, то все приняли бы их либо за провокаторов, либо за сумасшедших. Он советовал Лизе, пока есть время, меньше возиться с пабликом, и попробовать написать исследование о Блоке, Лиза даже начала его писать, но писание шло медленно. Было непонятно, кому нужен Блок в современном мире и кто будет читать исследование о нем. Как-то раз они все втроем даже выбрались в Москву на научную конференцию о Блоке. Вступительное слово произнесла Варвара Митрофановна Чайкина, доктор филологических наук. Ей было явно больше 80-ти, но столь же явно меньше 90-та. Варвара Митрофановна искренне любила Блока. Но столь же искренне она любила официальную идеологию, неважно, какую, важно, чтобы официальную. В далеком 1969-м в своей диссертации она доказывала, что Блок накануне смерти подал заявление о приеме в РКП (б). Сейчас она говорила нечто другое, а именно — Блок был настоящим русским дворянином, православным патриотом, верным слугой Царя и Отечества и в своей поэзии предостерегал Россию от смут и мятежей. Лизу стало мутить, и она хотела прервать Варвару Митрофановну, но та была настолько дряхла и настолько очевидно стояла одной ногой в могиле, что Лиза удержалась. Тем не менее Лиза вместе с Дорой вышла из зала. Андрей остался слушать дальше. Вслед за Варварой Митрофановной с докладом «А.А. Блок: Семиотическая парадигма нарративного дискурса (эпистемиологический анализ)» выступила молодая, лет 35-ти, ученая Н.В. Хрюшкина. От ее доклада Андрей даже вздремнул. Перед тем, как заснуть, он успел подумать, что докладчица умела говорить другим, сочным и красочным, языком, когда в фойе перед конференцией обсуждала со своей подругой качество итальянских ресторанов — и итальянских мужчин. Когда Андрей минут через 20 проснулся, Хрюшкину уже успел сменить зарубежный гость, ученый немец, делавший доклад об отношениях Блока и Андрея Белого. В докладе слишком часто мелькали слова «гомосексуален» и «гомосексуалитет», так что даже не знавший немецкого языка Андрей, понял, о чем идет речь, встал и вышел. Лиза и Дора сидели в фойе, Лиза почти успокоилась. Дора предложила уйти сейчас, но Лиза хотела дождаться перерыва и поговорить с Варварой Митрофановной. Когда, наконец, перерыв наступил, она попросила Дору и Андрея подождать и подошла к Варваре Митрофановне одна. Они долго говорили, как и о чем, Андрей и Дора не слышали, просто любовались издалека лизиным лицом, которое, пожалуй, было прекраснее, чем когда-либо. По морщинистому лицу Варвары Митрофановны текли слезы. Первый раз в жизни она видела человека, искренне и бескорыстно любящего Блока. На прощание она сказала: — Девочка, я сама была такой. Давно, 60 лет назад, после 20 съезда. Она дала Лизе свой телефон и попросила хоть иногда звонить. Лиза пообещала. Она задумалась, что родись на 50 лет позже, жизнь Варвары Митрофановны была бы еще одним вариантом ее жизни — и этот вариант пугал ее гораздо больше, чем жизни Маши и Котьки. Юный идеализм, порожденный эпохой 20 съезда, не устоял под ненавязчивым, но мощным давлением общественного отката, и началось искреннее бессознательное приспособление к меняющейся генеральной линии власти. Другим вариантом, родись она на 50 лет позже, был бы уход в диссидентство, а это последнее Лизе весьма не нравилось как своей прокапиталистической идеологией, так и всем этим правозащитным пафосом, обращенным к властям, который напоминал знаменитый вопрос, заданный щедринским карасем-идеалистом щуке: — А знаешь ли ты, щука, что такое добродетель? Впрочем, Лиза понимала, что родись она на 50 лет позже, это была бы уже не она… После разговора Лизы с Варварой Митрофановной коллектив ССРМ вышел на улицу, Андрей и Дора курили, а Лиза вдруг сказала то, о чем не говорила никому, даже Сергею: — Я видела его два раза. И раз прочитала ему свои стихи. Он посмотрел на меня, понял что-то и сказал: — У Вас есть талант, но нельзя служить двум богам. Вам придется выбирать. Что я выбрала, вы знаете. И Дора, и Андрей испытали за любимую двойную гордость… Потом Андрей сказал Лизе, что поскольку сейчас — не 1905-й год, то она может некоторое время послужить другому богу и всерьез заняться поэзией. — Это будет означать, что мой первый выбор был сделан зря, — отказалась Лиза. Переубедить ее Андрей не смог. . Лиза начинала ворчать на Андрея за отсутствие энтузиазма — к чему энтузиазма? К разъяснению старшеклассникам, что капитализм — бяка? Мне это уже надоело, тем более, я знаю, что будет с этими старшеклассниками через два года, — затем они недолго дулись друг на друга, иногда их мирила Дора — возня Лизы с пабликом ее иногда смешила — иногда же, когда Доры не было, они просто внезапно обнимали друг друга и… Но было понятно, что до бесконечности так продолжаться не будет. Терять Лизу и Дору Андрей не мог, ему и вправду было теперь проще умереть с ними, чем жить без них. Коган меж тем, додумав свои мысли, решил переключить разговор на то, что считал сейчас даже более важным, чем обсуждение судеб капитализма в России: — А Вы можете описать, как попали сюда? Описать они могли, объяснить — нет. Лиза вообще ничего не заметила, готовясь к смерти, Дора же увидела, как исчезают шедшие впереди товарищи, и почуяла, как повеяло жутью. Все они называли это так, для описания жути слов в языке не было. — Я вот думаю, если вы все попали сюда — причем, других достоверных случаев в человеческой истории вроде бы не зафиксировано, то этому должны быть причины. И странный подбор — почему попали именно революционеры разных течений, а не, например, Лев Толстой. — Откуда ты знаешь? Может, Лев Толстой уже здесь, осваивается в нашем мире и начинает писать детективы в стиле Донцовой, — не очень удачно пошутил Андрей, но Коган не обратил внимания и продолжил свою мысль: — Возможно, некая коммунистическая цивилизация будущего — о которой мы можем знать столь же мало, сколь неандерталец знал о нас — коллектив ССРМ внезапно расхохотался, несколько дней назад Андрей читал с компа книгу о происхождении человечества и, увидев на экране реконструкцию облика неандертальца, Лиза и Дора его узнали — Так это же товарищ Шимпанзе! О нем уже книги пишут! — так вот, цивилизация будущего, решив свои проблемы в настоящем и гарантировав свое светлое будущее, решила заняться изменением прошлого. — Зачем? — хором спросил коллектив ССРМ. — Ну, не могут же люди жить счастливо и довольно, зная, что коммунистический рай был подготовлен страданиями и муками тысяч поколений, живших в аду. Мы изменили настоящее, теперь мы должны изменить прошлое, чтобы рай был и там. Как уж там один шиитский богослов написал — Коган задумался, вспомнил и процитировал: «Свет солнца имеет свои пределы. Но когда родился Повелитель времени, его свет достиг до высшего сонма!.. В день своего рождения он сказал о том, что должен будет совершить в конце своей жизни. Свет из его лба озаряет Трон Аллаха. Сегодня, через тысячу с лишним лет после его рождения, после всех усилий и тягот, что он перенес, мы не понимаем глубину этого! Каждое бедствие, что постигает его шиитов, повергает его сердце в печаль! Когда вы приходите в Кербелу и ваш взор падает на священную могилу, что вы при этом чувствуете? Но он каждый день стоит напротив этой могилы и видит тело Хусейна, разрезанное на части! Что чувствует он? Он приходит в Машхад и видит Имама Резу, который тревожится там, как будто живой! И когда он посещает могилу Фатимы Захры, видит ее израненное тело. Тот, чье сияние озарило высший сонм в первый день, — куда теперь достигает свет его души, после всех этих тягот?.. Имам времени не поддается описанию. Число его сподвижников равняется числу воинов при Бадре. У каждого из них есть меч. На рукоятке этого меча написана тысяча слов, и от каждого из этих слов открывается тысяча дверей знания». Проще говоря, тот, кто знает прошлое, испытывает все страдания, пережитые людьми в прошлом, и будет их испытывать, пока не изменит прошлое, чтобы ликвидировать эти страдания. Лиза задумалась. Ее народническому сердцу мысль была мила, но она обладала хорошим логическим мышлением, и увидела нестыковку: — Если бы победила «Народная воля», не понадобился бы 1905-й год и наш ССРМ. Если бы победила трудовая республика в 17-м году, не было бы всего того, что вокруг нас и была бы не нужна новая революция. Изменив прошлое — сильно и всерьез — в одном месте, ты изменишь всю последующую историю. Андрей посмотрел на нее с восхищением. Они обычно мыслили в унисон, и это, пожалуй, толкало их друг к другу больше, чем чувственное влечение, хотя последнее тоже имело место, во всяком случае, со стороны Андрея. — Верно мыслишь, товарищ Альметьева — Лиза незаметно пихнула его ногой под столом — Федоров более разумный план предлагал — воскресить всех мертвых при коммунизме — в ранней юности Андрей был увлечен идеями Федорова, он вообще был склонен к разным ересям. — Вот воскресишь ты Чингисхана, Торквемаду, Сталина, Гитлера, кого я еще забыл, так их же при коммунизме снова сразу убивать придется, чтобы жить не мешали, — возразил Коган. — Можно перевоспитать. В бесконечности проблема решаема. — Положим, перевоспитаете Вы Гитлера и Чингисхана, через тысячу лет перевоспитаете. Только они и им подобные вам и всему воскрешенному человечеству будущего столько крови попортят и такие адские муки заставят пережить, помноженные на несознание и неспособность действовать самостоятельно 99 процентов людей, что в сравнении с этими событиями вся кровавая история человечества покажется детской шалостью. Тогда какой же смысл в воскрешении, которое обернется такой пыткой? К тому же перевоспитанный Гитлер — уже не Гитлер. — Почему не Гитлер? Раскается в своем прошлом, станет художником, как мечтал в юности, будет виды Альфа-Центавры рисовать. — Ага, а Сталин станет православным батюшкой. — Нет, Сталин раскается, выступит за советский вольный строй и вступит в наш ССРМ, — это опять вмешалась Лиза. — А зачем при коммунизме ССРМ? — А на всякий случай. Мало ли вдруг. И вообще, как уж Копенкин в «Чевенгуре» говорил — при коммунизме жизнь будет хорошая, рядом — товарищи, а вдалеке — белая гвардия, — солдатская психология Лизы жизнь без войны не понимала. — А вы не думаете, — задал вопрос Коган — что попади Чингисхан, или, скажем, наоборот, Степан Разин не то что в гипотетический развитой коммунизм будущего, но даже в наше время, он сошел бы с ума за несколько часов. Все другое, технологии другие, мир другой, вокруг — то ли демоны, то ли ангелы. Это был сильный аргумент, Черноянов подумал и сказал: — Вот думаю, что попади декабристы в Советский Союз, им пришлось бы очень долго осваиваться. Нет, в конце концов, освоились бы, и Пестелю сталинский СССР понравился бы — и стал бы он там маршалом Советского Союза или руководителем НКВД, что было бы с остальными, судить не берусь. Но осваиваться бы им пришлось долго. А ведь прошло всего 100 лет. Хотя, впрочем, в бесконечности проблема решаема. — Это как кантианство — съязвил Коган. — Когда нечего сказать, можно сослаться на бесконечность. — А я все же хотела бы познакомиться с Перовской. И с Чернышевским. И с Лавровым, — сказала Лиза. — Я не знаю, успели ли вы узнать в вашей прошлой жизни, но Вера Фигнер, когда познакомилась с Савинковым, его сильно зауважала — и абсолютно не понимала. Разные психологии — революционный аскетизм и гусарство от революции. — Ну, товарищ Коган, положим, Савинкова мы все немного недолюбливали. Что-то в нем предвосхищало товарища Сибирцеву, — к этой последней Лиза иногда чуть-чуть ревновала Андрея, поэтому упоминала ее не к месту. — Я-то знаю, что все вы были революционерами народовольческого типа — почему были, Андрей, мы и есть — и с Перовской или, скажем, с Фигнер, друг друга бы поняли, а вот нашли ли бы вы все общий язык с рафовцами, это вопрос интересный. И далее Андрей рассказал историю, как рафовцы и рафовки, приехавшие обучаться военному делу в лагерь НФОП, в свободную минутку загорали голышом на крыше. НФОПовцы были атеистами, а не мусульманами, но они были атеистами традиционного арабского общества. Поэтому это зрелище вызвало их крайнее неодобрение. — Тут даже не вопрос, кто лучше, а кто хуже. Просто разные нормы поведения, — подвел итог Андрей. — А если воскресить носителей тысяч таких разных норм поведения, как все они уживутся вместе? — победоносно спросил Коган. — В бесконечности проблема решаема — упорствовал Черноянов. — И кстати, — заметил Коган, — ты говоришь о перевоспитании воскрешенных людей прошлого при развитом и переразвитом коммунизме. Но тут можно задать вопрос, который задавал в таких случаях Маркс: а кто воспитает перевоспитателя? Откуда у тебя уверенность, что эта гипотетическая коммунистическая цивилизация будущего станет финалом эволюции, и что ее мораль, пусть и намного превосходящая мораль воинов Чингисхана и уж тем более современную мораль упадочного капитализма, не будет иметь своих неприятных сторон? Адорно и Хоркхаймер раскритиковали же идею Просвещения как элитистскую…. — Адорно и Хоркхаймер, — ответил Андрей, — своей критикой Просвещения положили начало постмодернистскому бреду, который отвратителен и мне, и тебе. — Уж тогда скорее Маркс с его мыслью об исторической обусловленности любых истин. — Маркс отрицал абсолютные истины, но не отрицал истин относительных, — возразил Андрей. — Постмодернисты же из отрицания истин абсолютных пришли к выводу, что любая истина — лишь искусственный конструкт. — Быть может, но я хочу сказать о другом. Тот же исторический ССРМ предлагал другую концепцию. Не воспитатель и воспитуемые, а инициирование своими действиями самостоятельной деятельности других. Концепция инициативного меньшинства. Не перевоспитывать, не брать на себя функции управления трудом и обществом, но стать генератором новых идей, идти впереди, словом и делом показывая и доказывая всем преимущество ваших взглядов. Вы показываете, предлагаете, рабочее самоуправление решает, Советы решают, не партии. Получится у вас, получится и у них. Может быть, и коммунары будущего не хотят воспитывать прошлые поколения как несмышленышей, а пытаются начать некую цепочку событий, — например, перебросив вас из 1907 в 2018 годы, и изменить таким образом прошлое. Как там Лиза сказала — создать в будущем ССРМ? А может они, в будущем — и есть ССРМ. Они — ССРМ времени! Они не хотят силой приводить человечество к идеалу, потому что поняли, что это невозможно, но хотят дать ему больше шансов для того, чтобы оно само пришло к нему. Может быть, когда социальные революции победят в разные эпохи, они соединят их коридорами времени и создадут единое человечество от павликиан и карматов до победной Третьей русской революции в 1921 году? Может быть, они хотят изменить историю в ее ключевых точках, создать коммунистические цивилизации в те эпохи, когда это было возможно — уж не знаю там, катары Прованса 13 века, Крестьянская война в Германии в 16 веке, наш 1917-й, испанский 1936-й и т.д. — а затем сомкнуть миры, объединить эти коммунистические цивилизации во всевременную федерацию. Или задача намного скромнее, и они просто хотят ускорить движение человечества к социальной революции и трудовой республике, чтобы отнять у инферно тысячи лет, чтобы Золотой век начался раньше? — Братство Кольца, как у Ефремова, только не в пространстве, а во времени, — уточнил Андрей. — Можно и так сказать. На самом деле Андрей, как убежденный материалист, был склонен считать, что наши герои просто попали в некий ход во времени, возникший в силу естественных причин. С другой стороны, — подумал он — если Сергей и Иван реализуют свой замысел и научатся пользоваться этим ходом во времени, то стихийный материальный процесс превратится в сознательно регулируемый. Кто знает, может коммунизм и правда победил в 2060 году, и тамошние коммунары начали пользоваться этим ходом во времени, чтобы, например, перебросить ряд товарищей из 1907 года (этим товарищам тогда оставалось жить всего несколько минут и на свое время они не могли повлиять больше никак) в самую глухую эпоху начала 21 века, чтобы ускорить этим приближение коммунизма. Лиза напряженно слушала и молчала. Не все из сказанного ей было понятно, кто такой Ефремов, она не знала, а уж про Хоркхаймера с Адорно — и тем более, но важнее было то, что весь круг обсуждаемых вопросов был запредельно чужд русскому народничеству. Поэтому Лиза с тоской подумала, что если всего за 111 лет наука так развилась и сфера интересов думающих социалистов так расширилась, что она мало что понимает, то что было бы, если бы они с Дорой и другими товарищами попали не на 111 лет вперед, а, скажем, на 1111 и уж тем более на 11 111? Поэтому, возможно, в рассуждениях Когана есть здравое зерно, хотя отказываться от мечты пообщаться с героями «Народной воли» или с Чернышевским, Лизе очень не хотелось. Дора молчала. На самом деле идея Когана пришлась ей по душе, потому что означала, что ответственность на нее и ее товарищей возлагало не только прошлое, но и будущее. Мы ж здесь не просто так, не потому, что случайно угодили в какую-то дыру во времени, а потому что товарищи-коммунары из будущего на нас надеются. Коган подвел итог своим рассуждениям: — То, что вы здесь — означает, что и коммунары будущего здесь. ССРМ времени существует, воплощается во все эпохи, во всех цивилизациях, только иногда его шансы на победу меньше, а иногда — больше. Дальше Лиза рассказала о Маше Савельевой. Андрей про это, конечно знал, но Коган — еще нет. Коган задумался и сказал: — Возможно, она попала сюда не через дыру в пространстве, а через дыру во времени. Она представляла, как встретится с вами — и у нее это получилось. Собеседники поняли его мысль лишь очень приблизительно. . Кроме вопроса о времени вообще они много обсуждали в тот раз вопрос о современном времени, т.е. о капитализме начала 21 века. Точнее, обсуждали Черноянов и Коган. Лиза и Дора больше слушали, стараясь понять. Они знали уже о мире начала 21 века достаточно, чтобы ответить на вопрос — что? — но их интересовал вопрос — почему? Черноянов считал, что капитализм, пожрав все докапиталистические формации и некапиталистические отношения вроде человеческой солидарности, начал пожирать сам себя. Капитализм объединил человечество и тотчас же стал распадаться на множество грызущихся друг с другом меньшинств. — Это — обычное явление в движении материи. Приливы и отливы, corsi e ricorsi Вико. — Это пессимизм, Андрей, — возразила Лиза. — Это и пессимизм, и оптимизм. Как у Чернышевского. Да, за днем всегда приходит ночь, но за ночью всегда наступает утро. Некогда, в ранней юности Черноянов был убежденным марксистом и твердо верил в конечную победу человеческого разума и воли над темными силами материи. Сейчас от его оптимизма мало что осталось, и он склонялся к концепции исторического круговорота. Чего ему это стоило, знал только он один. Коган не стал спорить о концепции исторического круговорота — тем более, что когда разговор переходил на совсем уж заоблачные материи, Дора, чтобы откровенно не зевать, начинала курить больше обычного — а сказал о другом: — Если ты прав, то распад капиталистического мира начался с Америки. — Ну да, самая чистая капиталистическая страна, с минимальной долей добуржуазных примесей. — Эта самая чисто капиталистическая страна сейчас глубоко больна. Она распадается на два лагеря, и оба эти лагеря одинаково враждебны универсализму — и универсализму социалистическому, и универсализму прежнего капитализма. С одной стороны, традиционалисты, желающие разделить человечество на множество враждующих цивилизаций и религий — война цивилизаций, по Хантингтону — Дора закурила и Коган скомкал свою мысль. С другой стороны прогрессивные либералы вроде Джейн и Даши Сибирцевой, желающие разделить человечество на еще большее множество грызущихся меньшинств — гендерквиры против трансгендеров. Лиза с Дорой заулыбались и Лиза опять, как и в разговоре с Джейн, прикинулась дурочкой: — Бабы мы деревенские, нам слова ваши ученые в одно ухо влетают, а из другого вылетают, — Дора захохотала, толкнула ее в бок и поцеловала в щеку. — Не важно, — не стал пояснять Коган. — Смысл вы поняли. — Угу. Джейн против Даши, — Дора поняла так. Коган продолжил: — В общем, воюют две одинаково чуждые социализму и общности людей силы, желающие раздробить человечество на конкурирующие группы. — Война бобра с козлом, — вставил Андрей, но Лиза и Дора не поняли, чему здесь смеяться. — При этом, несмотря на растущее внутреннее разложение, благодаря накопленному экономическому и культурному капиталу США остаются мировым гегемоном и останутся им, быть может, еще 50 лет. Поэтому они задают тон остальному человечеству, и транслируют свое разложение на другие страны. — Верно, — подтвердил Черноянов. — При этом если для США можно сказать — пусть и с огромной натяжкой — что тамошние прогрессивные борцы за права удавов просто бесятся с жиру, то для Ботсваны или Украины этого не скажешь. Жира там немного, и там есть множество проблем, более насущных, чем борьба с фет-шеймингом и защита жироотличных от дискриминирующих высказываний. — А по-русски можно? — попросила Дора. Коган сказал ей что-то на идише, она расхохоталась и даже хлопнула Когана по плечу. Лиза тоже улыбнулась, и лишь не знавший идиша Андрей ничего не понял. Но выяснять он не стал, а продолжил свою мысль: — Самое паскудное то, что всей этой леволиберальной повесткой интерес народов в странах зависимого капитализма отвлекается от реальных проблем — от бедности, нищеты, экономической деградации народного большинства, и переключается на проблемы второстепенные либо вообще на псевдопроблемы. Причем немалая часть людей, которые сейчас обдумывают вопрос о туалетах для трансгендеров или стоят в пикетах, требуя переименовать роман «10 негритят» — Черноянов любил детективы, и этот роман Агаты Кристи был одним из его любимых — немалая часть этих людей, всех этих феминисток и борцов за права крокодилов в террариумах, — это люди честные и идеалистические, и будь их энергия направлена на другие цели, цены бы им не было. — Ты о ком? — недовольно спросила Лиза. — Да хоть о Даше Сибирцевой. Лиза поморщилась и пихнула его под столом ногой. К Даше она почему-то Андрея ревновала. Вообще, если Андрей до безумия боялся потерять Лизу — и почти в такой же степени, хотя и по-другому, Дору — то и они боялись потерять его. В мире, в котором они были обречены теперь жить и умереть, ближе его — да быть может, его дружка Когана — они пока людей не нашли. Но сама по себе Даша Сибирцева у Лизы отвращения не вызвала. В одном из разговоров с Дорой один на один, когда Андрея не было дома, Лиза сказала, что живи Даша в 1906 году, проблема решилась бы просто. Медведь послал бы ее в Госсовет — а потом Энгельгардт написал бы некролог героине революции. — Лизка, да за такое предложение Медведь тебя бы из ССРМ исключил. Как ты это себе представляешь? Приходит это чучело в Госсовет и умирает с возгласом: Смерть царским хуемразям! Доре Дашенька Сибирцева была противна. В ней она увидела — и правильно увидела — пародию на себя, Лизу и других революционерок своей эпохи. Энтузиазм и героизм, направленный на борьбу за туалеты для трансгендеров, смешон и даже омерзителен. Поэтому сейчас, услышав упоминание про Дашу, Дора задала всем собравшимся вопрос: — Я вот думаю, взяли ли бы ее в заведение тети Двойры? Коган рассмеялся: — Дора, да в заведении тети Двойры за нее брали бы плату только золотом. — Это — дискриминирующее высказывание. И вообще, перестаньте перемывать косточки бедной девочке, — в Андрее иногда просыпался защитник всех дискриминируемых. — Твоя «бедная девочка», вообще-то, уже кандидат философских наук, в отличие от тебя и меня. Эти «бедные девочки» на удивление хорошо умеют устраиваться в современном капитализме. Но я хочу сказать о другом. О дискриминирующих высказываниях. — О чем? — переспросила у Когана Лиза. Слова из их нового мира и она, и Дора очень часто забывали и путали. — О том, чтобы называть дурака дураком, а не нейроразнообразным. Так вот. У западного типа капитализма несколько десятилетий было три главных преимущества сравнительно с другими его типами. Во-первых, социальное государство, которое вводилось на Западе в первой половине 20 века. Во-вторых, возможность путем участия в выборах в определенной степени влиять на экономическую политику государства. Да, все влиятельные партии были за капитализм, но консерваторы и лейбористы были за разный тип капитализма. И, наконец, третье. Свобода слова. Коган продекламировал стихи Александра Зиновьева: — Никакой тебе цензуры! Если хочешь, смело крой Последними словами Их насквозь прогнивший строй. — И что мы имеем теперь? Социальное государство на Западе уничтожается — хотя медленнее, чем в нашей Восточной Европе, но все равно от него остаются лишь рожки да ножки. Возможность путем выборов влиять на политику исчезла. Кто бы ни победил — консерваторы, либералы или эсдеки — все они проводят однотипную политику — больше приватизации, снижение социальных расходов и т.п. Наконец, остается свобода слова. Так ее тоже не остается. — Ну еще бы, — встрял Андрей, — если уже даже «10 негритят» переименовать собрались. Лиза хмыкнула. Страсти своего любимого к чтению детективов она не понимала, и он пробовал подшучивать над ней, говоря, что вот поедут они вместе в Павловск, познакомится он с Чухонцевым и ему хотя бы будет с кем поговорить о детективной литературе. Лиза возмущенно отвечала, что детективы — продукт буржуазного вырождения. Как можно с удовольствием читать про убийство людей? — Так говори «10 черномазых мальчишек», в чем вопрос? — Дора искренне не понимала причин спора о словах. — Это на русском это куда оскорбительнее будет, — пояснил Андрей. — Вы сбиваете меня с мысли, — недовольно прервал начавшуюся лингвистическую дискуссию Коган. Дурака нельзя назвать дураком, негра — негром, ты должен постоянно следить за собой, чтобы не оскорбить чувств какого-нибудь нейроразнообразного существа. Даже еврейские анекдоты рассказывать нельзя. — Что? — возмутилась Дора. Чувство юмора развиться у нее не успело, сама она еврейские анекдоты знала плохо, но Митька иногда смешил ее этими анекдотами, которых он, как и подобает одесситу, знал массу. — Нельзя. Не то обвинят в антисемитизме. Это означает, что преимущества западного типа капитализма исчезают. Выигрывать борьбу за умы и сердца он больше не сможет. Остается другой тип капитализма. Как в Китае или в Сингапуре. И для очень многих он будет привлекательнее. Есть возможность заниматься бизнесом. Есть бытовая свобода. В твою частную жизнь никто не лезет, и ты можешь сколько угодно рассказывать на кухне анекдоты про президента или генсека, и уж тем более про евреев и негров. Ничего тебе за это не будет. Да, ты не можешь заниматься политикой, выбирать между партиями — так и на Западе этот выбор уже бессмыслен. Зато нет политкорректного безумия, и всей этой борьбы за права подопытных мышей. — А что, товарищи, давайте в противовес культу котиков — этих империалистических хищников, маскирующих свою агрессивную антинародную сущность милой пушистостью, начнем борьбу за права их жертв. Добрых и славных безобидных мелких грызунов, Почему столько симпатий к агрессорам — кошкам, а не к их жертвам — мышам? — у Андрея была странная любовь к мышам, но как она возникла, автор ничего сказать не может. — Удивляюсь я на вас, горожан. Эти «безобидные мелкие грызуны» у крестьянина зерна жрали почти столько, сколько помещики. Уж лучше собаки, — Лиза вспомнила Буяна, ей стало грустно. Андрей погладил ее по колену — прости, я не хотел. Некоторое время все молчали. Коган и Дора ушли на балкон курить, Андрей с Лизой миловались на кухне, когда товарищи евреи вернулись, Андрей продолжил мысль Когана: — Причем весь этот леволиберализм с его компаниями «Me too”- это не отрицание капитализма, а доведение до предела, до абсурда буржуазного индивидуализма, всеобщей конкуренции, разобщенности людей. Не любимый или любимая, а партнер или партнерка — как в бизнесе, право слово. Дора представила, как она обращается с таким термином к Илье Забешанскому, к Павлу или тем более к Лизе — и подумала, что попасть в заведение тети Двойры было бы не так противно. — Есть и другая причина, почему я их так ненавижу, — продолжил Андрей. Когда я стал считать себя коммунистом — это было давно, почти 30 лет назад, ему тогда было 14 — мои цели были космического масштаба. Дело же не только в том, что заводы — рабочим, земля — крестьянам. И даже не только в том, чтобы покончить с капитализмом, государством, частной собственностью. Все это — лишь начало, необходимое условие осуществления куда более грандиозных целей. Люди, перестав бороться друг с другом, образовав единый всечеловеческий коллектив, смогут направить всю свою энергию на покорение и преобразование природы, покончить с зависимостью от ее темных стихийных сил. Человеческие разум и воля смогут овладеть пространством и временем, воскресить мертвых, преобразовать Вселенную, очеловечить ее. И вместо этого, прости господи, культ котиков — ты котиков не обижай, вставил Коган, — и борьба за феминитивы. Не покоряй Вселенную, не преобразуй мир, не будь гордым и сильным, будь липкой жижей, ной, как тебя дискриминируют, довольствуйся убогим настоящим, а не строй великое будущее. Словом, как сказал основатель всей этой леволиберальной белиберды, Маркузе, культ Прометея, культ прогресса и науки ведет к тоталитаризму, поэтому даешь культ Диониса! Пей вино и гладь котиков. — Ты, конечно же, в основном прав по существу, — вставил Коган, — но чем тебе котики не угодили? Может быть, их культ — единственное доброе и симпатичное, что есть во всей этой леволиберальной культуре. — Ладно, культ котиков оставим при коммунизме. Только их тоже придется преобразовать и очеловечить. — Разумных лигров выведем. Разумное существо размером с небольшой трактор. Черноянов сказал, что в эпоху его юности, в 1990-е годы, большинство, называвших себя коммунистами, реально были черносотенцами, борцами с жидами и мировой закулисой. Тогда он считал, что ничего хуже быть не может. Оказалось, может! И сейчас, когда название «левый» монополизировано борцами за права черепах — ну и ладно, пусть себе так называются. Они — «левые», а мы — социалисты, — сказала Лиза, — умница ты у меня, Елизавета Павловна, я тоже об этом думал, — Андрей погладил ее по руке, она слабо улыбнулась, но по старой памяти ласки на людях были ей неприятны — так вот, когда все эти борцы за права монополизировали себе борьбу с угнетением, я начинаю с тоской вспоминать моих стариков-сталинистов из РКРП и «Трудовой России». Среди них тоже хватало безумных, но это безумие было строго определенного типа. Человек мог бороться с мировой закулисой и обличать всемирный жидовский заговор, но во всем остальном был адекватен. Он мог даже дружить и состоять в одной РКРП с какими-нибудь Шварцманом и Залкиндом — мол, есть евреи, и есть жиды. Эти старики-сталинисты прожили большую жизнь, многие прошли войну, они были правильными советскими людьми со своими достоинствами и недостатками, в политику оказались втянуты на склоне лет против своей воли, и политики из них были никудышные. Но как о людях, я о большинстве из них могу говорить только с уважением. Они могли быть безумны в политике, но были разумны во всем остальном. Дашенька же или Джейн безумны во всем. Это страшнее…. Этот разговор несколько прояснил нашим героиням их новый мир, но как его изменить, ни Андрей, ни Коган сами не знали. В ответ на прямой вопрос Андрей отвечал: — Я знаю, как, но не знаю, с кем. У Когана теплилась надежда на Ближний Восток, на то, что в ходе постоянных заварушек у его народных масс выработаются навыки самоорганизации и коллективной борьбы, и к началу 22 века этот регион, некогда первым создавший классовую цивилизацию, первым же с ней и покончит. Любимая же Чернояновым Латинская Америка перегорела в ходе неудачных герилий 1970-х, и он признавал это, хотя и с болью в сердце. К цветным революциям — а других в их мире не было уже 40 лет, последними другими были Иранская и Никарагуанская, — Коган и Черноянов относились очень сдержанно, что вполне понятно. — Я понимаю, конечно, что Шкуродеров уже за свою фамилию достоин всех кар земных и небесных, но меня таки терзает смутное сомнение, есть ли смысл отдавать жизнь ради смены тирана Шкуродерова либералом Казнокрадовым, — так резюмировал свою позицию Коган. Впрочем, у него сохранялась слабая надежда, что в ходе всех этих постоянных заварушек народ войдет во вкус и к началу 22 века вернется к той ступени сознательности, на которой был в начале 20 века. Хотя иногда он в этом сомневался: — Есть у меня чувство, что в Европе — и в Западной, и в нашей Восточной — цветные революции — это не начало нового, а конец старого. Конец революционного цикла, начавшегося американской и французской революциями в конце 18 века и длившегося до 1980-х годов. Причем все кончается пародией на то, с чего начиналось. Начиналось все буржуазно-демократическими требованиями представительной демократии и прав человека, затем последовал переход к эгалитаризму и социализму, а кончается все снова сугубо бурждемовскими требованиями. — Которые, теперь, в отличие от конца 18 века стали бессодержательными, — уточнил мысль Когана Черноянов. — Я ж не спорю. В таком случае это — конец цикла. Андрей развил мысль: — Такое уже было в истории. Когда отгремели революции и восстания середины 17 века — Английская революция, Фронда, Хмельниччина и т.д. — на столетие классовая борьба в Европе упала до минимального минимума. Наступила эпоха абсолютных монархий, циничных и беспринципных екатерин и фридрихов с их кабинетными войнами. Идейные и фанатичные борцы Реформации и Контрреформации ушли в историю. Весь мир средневековых плебейских ересей исчез в никуда. Все кончилось. И затем все началось заново. Но началось по-другому. Старые требования всеохватывающего освобождения вылились в новые формы, без всякой связи с предыдущими движениями, стоявшими за это освобождение. Впервые в истории человечества требования всеохватывающего освобождения получили не религиозное, а светское и материалистическое обоснование. И преемственности с прежними движениями средневековья и 16-17 веков не было. Маркс, конечно же, в новых условиях продолжал дело Мюнцера и анабаптистов, но никакой организационной связи с анабаптистами у марксова Союза коммунистов не было. Зато эта связь, организационная преемственность с анабаптистами 16 века есть у амишей. — У кого? — спросила Лиза. — Секта такая безобидная есть в Штатах. Не пользуются машинами и ездят на телегах, потому что в Библии о машинах ничего не сказано. И это — преемники тех анабаптистов, которые в начале 16 века были для феодальной Европы страшнее, чем ССРМ 1906 года для самодержавия. — Да неужели? — удивилась Дора. — Представь себе. Так что если вдруг, вопреки всему, через 100 лет начнется новая революционная волна, то все эти борцы за права котиков — чем тебе котики не угодили? — они мышей дискриминируют — так вот, все эти борцы за права котиков, ссылающиеся на грозные имена Льва Давыдовича и Михаила Александровича, окажутся в ситуации этих амишей. Славных прадедов великих правнуки поганые, как Шевченко писал. — И что со всем этим можно делать? — задала вопрос Лиза. — Возможно, то, что делали просветители в начале 18 века. Готовить новую теорию, которая будет востребована новым революционным подъемом лет через 100. — Это вы можете делать. Или Антон. А нам с Лизой что делать? — перспектива разрабатывать теорию, которая пригодится революции начала 22 века, Доре была не по душе. Коган решил ее утешить. — Мы не знаем. История вариативна и непредсказуема — Андрей поморщился, от своего марксистского прошлого он сохранил исторический детерминизм. — Может быть, не все так плохо, и все эти цветные революции — все же как бунт девочки-подростка против родителей. Инфантильно и глупо, но именно так происходит процесс взросления. Черноянов ухмыльнулся: — Ага, именно так бунтовала моя сестра лет в 15. Без всяких сознательных идей, просто потребность растущего организма, — вообще-то он о своей родне избегал говорить даже с Лизой и Дорой, единственное, что он сказал Доре, узнав об ее уходе из дома, что это знакомая ему история. — И чем с твоей сестрой дело кончилось? — поинтересовался Коган. — Чем? Стала нормальной мещанкой. Сейчас у нее свои дочери растут, пройдет года три, история начнется заново. — Но я же не стала нормальной мещанкой, — парировала Дора. — Времена были другие, — обрубил Черноянов. — И что делать предлагаешь? — А что мы можем сделать втроем? Ну, даже вчетвером. Даже вшестером с Иваном и Антоном? — Много что! — возмутилась Лиза. — Ага, статьи Энгельгардта на наш паблик вывешивать. Дора загрустила от такой перспективы, и Андрей ее утешил: — Да ладно, недолго уже. В конце концов, сделаем по-твоему — и вся недолга. — Так надо, чтобы польза была, — уточнила Дора. — А вот с этим все сложно. Коган мало что понял из этого обмена репликами, и предложил прогуляться по городу. Комментарии: 1). Григорий Нестроев — видный деятель ССРМ, после поражения революции 1905–1907 годов издал в эмиграции книгу «Из дневника максималиста». 2). Трелев — побег из тюрьмы в Трелеве бойцов разных организаций аргентинской герильи в 1972 году. Из-за несогласованности действий товарищей на воле большинство бежавших были снова задержаны, и 23 человека расстреляны на месте без суда.