Лазейка из Сторибрука

Он проверил куклу всеми возможными способами: в ней не было ни следящих чар, ни тёмной магии (а в том, что магия, подбросившая ему оставшуюся далеко в прошлом игрушку тёмная, Голд не сомневался ни на секунду), ни воткнутых иголок… Что хотел сказать этим жестом хозяин магии, к которой изголодавшийся на местной скудной диете Тёмный так жадно присосался? Чем это было: объявлением войны или предупреждением, мол, нечего соваться на чужую территорию? Голд не знал, но на всякий случай сменил кровные чары на всех своих тайниках на другие, более сложносочинённые, и устроил грандиозную (себе в убыток!) распродажу оконных украшений по случаю грядущего Хэллоуина. Даже с Рори заключил небольшой контракт на их реализацию. На самом деле это была хитро устроенная система слежения за магическими выплесками, так что никакие изменения базового фона волшебства не должны были быть упущены. Ну и без волшебного мела, спрятанного во внутреннем кармане пиджака, Голд теперь не выходил, постоянно находясь в состоянии боевой готовности. Но под ложечкой сосало: может, обойдётся, не надо, пожалуйста… Голд не хотел вступать ни в какие магические противостояния, а сейчас это было особенно не ко времени. Если бы это было возможно, он бы просто взял вновь обретённого сына и уехал бы с ним отсюда подальше. В конце концов, именно этого и хотел когда-то Бейлфаер: их переселения в мир без магии, где у его отца не будет ни могущества Тёмного, ни голосов в голове. Но сейчас Бей не помнил ни их уговора, ни их общего прошлого, и именно здесь, в Лохду был, кажется, по-настоящему счастлив. Голд не помнил его таким с начала их повторного знакомства. Констебль Макбет и всегда казался довольным жизнью и своё место в ней Хэмиш определённо нашёл, но за этим иногда проглядывала какая-то тоска, которую только Тёмный со своим чутьём на несчастье и мог разглядеть. А, может быть, и сам Голд: бесприютность брошенного ребёнка, обида отвергнутого мужчины — всё это было слишком знакомо и ему. Как и та удивлённая радость, с какой Хэмиш принял весть о том, что Александра выбрала его. На этот раз она остановилась не в доме у отца, а прямо в участке и пообещала, что «больше никуда не денется». Впрочем, разве не этого хотел сам Хэмиш? Белый лэттоп Алекс прочно обосновался рядом с громоздким полицейским компьютером. «Хэмиш был прав, я могу писать свои книги и здесь», — смеялась она и нисколько не стесняясь посторонних, переплетала свои пальцы с пальцами возлюбленного, клала голову Хэмишу на плечо и вслух строила планы их будущей счастливой жизни. Голду в глубине души льстило, что уверенная красавица предпочла его сына столичному блеску Лондона. Но присутствие Алекс создавало и дополнительные проблемы. Голд радовался, что сын не отверг его, и хотя и не вспомнил, но принял в семью. Но в этой радости присутствовал привкус обмана: был бы его мальчик так снисходителен, если бы знал, как именно виноват перед ним отец? Голд считал, что должен рассказать Хэмишу об их прошлой жизни в Зачарованном лесу, и рассказать так, чтобы он поверил. Но Александра никак не желала оставлять их наедине, и Хэмиш с ней соглашался: «У нас нет секретов друг от друга», — говорил он недоверчиво улыбаясь, будто и сам поверить не мог в полноту обрушившегося на него счастья. Только что до него никому не было дела, и вот появился и отец, и красавица-невеста. Однако Голд точно знал, кое-кому до Хэмиша дело было всегда. И то, что этот кое-кто сейчас пропал из поля зрения, стало для Голда ещё одним поводом для тревоги. Конечно, его Ломбард стоял на отшибе. Конечно, он понимал, что в сложившейся ситуации Изобель может быть неприятно появляться в участке. Но Лохду был настолько мал, что прежде они так или иначе сталкивались случайно: в универсаме у Рори, в редакции, куда Голд заходил подавать рекламные объявления, в отеле, где Голд частенько брал обеды на вынос, просто на улице. И когда Александра заявила, что собирается провести праздник в честь чудесного спасения Хэмиша («да какое там спасение, на пустом месте панику развёл, — проворчал констебль, — стыдно вспоминать») и воссоединения семьи, Голд в первую очередь спросил, приглашена ли мисс Сазерлэнд. — Я надеялась, что Изобель поможет мне с организацией, — лучисто улыбнулась Алекс. — Я оставила ей на автоответчике сообщение. — И она не перезвонила? — уточнил Голд с внезапным волнением. — Пока нет, — ответила Алекс рассеянно. — Я не понимаю, зачем устраивать что-то грандиозное, — продолжал гнуть свою линию Хэмиш. — Зная Изобель, могу предположить, что она созовёт весь город, а зная тебя, — ухмыльнулся он, поднимая глаза на Александру, — жду по меньшей мере фейерверка. Голд спрятал улыбку: в этом сын был похож на него. Будучи Тёмным, он, конечно, научился обставлять своё появление со всевозможными эффектами, и даже вошёл во вкус, но идея соединить толпу, праздник и близких людей ему до сих пор не казалась удачной. — А что бы ты хотел? — поинтересовалась Алекс. — Когда я говорю барбекю, я имею ввиду барбекю, — заметил Хэмиш ворчливо, — жаренное мясо и выпивку. — Так что насчёт Изобель? — вернулся Голд к интересующей его теме. Хэмиш дёрнул плечом: — Куда ж без неё. Голд кивнул, повертел в руках трость, точно решаясь на что-то, пригладил ластившемуся к нему Джоку растрёпанную шерстку и уже в дверях сказал то ли сам себе, то ли Хэмишу с Александрой: — Я, наверное, заеду к Изобель, раз она не перезванивает. Хэмиш молча выставил вверх большой палец, а Александра, которая, кажется, взялась компенсировать обычную неразговорчивость возлюбленного своей чрезвычайной словоохотливостью добавила: — Да, заодно обсудите украшения. Уверена, что-то в вашей лавке найдётся что-нибудь для праздника. Голд ответил едва заметным кивком, подозвал Даза, прогулялся с ним минут десять и сел в авто: повод навестить Изобель был найден. «И почему мне для этого нужен повод», — спросил он сам себя, заводя мотор, — «разве мы не друзья?» «У Тёмного не может быть друзей», — всплыл откуда-то из глубины памяти голос, принадлежащий ему самому. Здесь, в Лохду, где после спасения Джока Голда все наконец признали «своим», слишком легко было поддаться иллюзии. Но если бы местные были в курсе, что Голд не просто антиквар, ростовщик, немножко адвокат и немного знахарь, а знали бы о его сущности Тёмного, разве они приняли бы его в свою жизнь с такой готовностью? А Изобель?.. — Ну, — пробормотал он себе под нос, заворачивая с асфальтированной главной улицы на просёлочную дорогу, — по крайней мере одного искренного друга я тут приобрёл. Я о тебе, Даз, не вертись, — Голд бросил взгляд на сидящего на пассажирском сиденье уже немного подросшего щенка. Даз смотрел на хозяина преданным взглядом и самозабвенно чесался. — Блох ты, что ли, подцепил? Уже подъезжая к дому Изобель, Голд набрал её номер. Ответил автоответчик, и он оборвал звонок. Запарковав машину, он достал из багажника Хэллоуинские украшения, строго выговорил Дазу: «Если хочешь что-то сделать, сделай это сейчас. Мы идём в гости». Даз тявкнул: мол, ничего я такого не хочу; просто для порядка пометил близлежайшее деревцо и взбежал следом за хозяином на высокое крыльцо. Голд вдавил кнопку звонка и застыл, прислушиваясь. В глубине дома послышался смутный шум, звук падения, сменившийся мягким стуком быстрых шагов по полу, наконец, дверь распахнулась и на пороге появилась Изобель. Несмотря на то, что время было обеденное, она была одета в заношенную пижаму с узором из розовых рыбок, поверх которой была натянута массивная шерстяная кофта. На ногах не было даже носок. Глаза покраснели и слегка припухли, а волосы были всклочены так, будто девушка только что встала с постели. — Как твои дела? — спросил Голд, отдавая долг формальной вежливости. Изобель натянуто улыбнулась и сделала неопределённый жест рукой. — Я-а, — проговорил он с несвойственной ему неловкостью протягивая ей пакет, — украшения для дома принёс. К Хэллоуину. Конечно, ещё в запасе почти две недели, но… Изобель взяла пакет с украшениями, прижала его к животу, сделала судорожный вдох через рот, но так ничего и не сказала, ограничившись кивком. «Бедная девочка», — мелькнула у Голда невольная мысль. Он, разумеется, не был совсем слепым и видел, что Изобель испытывает к Хэмишу некий романтический интерес, но и не подозревал, что всё зашло настолько далеко. — И, — продолжил Голд, пытаясь успеть до того, как Изобель захлопнет дверь перед его носом, — Хэмиш просил передать, что он ждёт тебя на празднике в-честь-его-спасения-и-нашего-семейного-воссоединения. Я, честно говоря, — Голд снизил голос, — рассчитывал, что ты будешь участвовать в организации и немного уравновесишь пыл Александры. Она настроена на что-то грандиозное. Изобель сделала ещё один судорожный вдох и произнесла сиплым гнусавым басом: — Я слышала сообщение Алекс. Мне очень жаль, но вам придётся праздновать без меня. — И давно это с тобой? — спросил Голд очень серьёзно. — Ко мне только сегодня голос вернулся, — пробасила Изобель ещё ниже. — И я пойму, если ты будешь смеяться. Потому что, — она снова была вынуждена остановиться, чтобы перевести дыхание, — это действительно смешно. — Лично я ничего смешного не вижу, — ответил Голд сухо. — Позволь нам войти. Изобель опустила голову и молча отошла вглубь небольшой полутёмной прихожей. — Без тебя, — Голд оглядел чистый пол, нашёл глазами табурет, и усевшись на него принялся расшнуровывать ботинки, — никакого праздника не будет. Если бы не ты, и не было бы никакого повода для праздника. Мы бы просто не успели выдвинуться на остров до начала бури. Или вовсе бы не узнали, где Бэй… Хэмиш. Та буря сорвала бы моторку с якоря, и мой мальчик до сих пор бы был совсем один на этом проклятом острове. Даз, сидеть, — без паузы обратился Голд к песику, уткнувшемуся носом в один из кроссовков хозяйки. Голд подхвалил щенка на руки, и оставшись в одних носках встал. — Где тут можно лапы помыть? — спросил он. Изобель, вздыхая и шмыгая носом, проводила их до ванной, где Голд вымыл Дазу поочерёдно передние и задние лапы, вытер их бумажным полотенцем и только после этого отпустил щенка исследовать новое для него пространство и обратился к Изобель: — Не стой на кафеле босиком. Хоть бы носки надела, — Голд вдруг быстро приблизился к девушке, обнял, клюнул губами в лоб. — Ну вот, и знобит тебя, — заметил он озабочено отстраняясь. — Немножечко, — просипела Изобель. — Ты к доктору Брауну обращалась? — У меня даже температура почти нормальная, — из-за хриплого тембра слова звучали не слишком разборчиво. — Всего 37 и 3. — И сколько это по Фаренгейту? — нахмурился Голд. — Впрочем, не важно. Я видел, как люди угасали и вовсе без лихорадки. Так что быстро надевай носки и будем тебя лечить. Пока Изобель одевалась, Голд отправился на кухню и стал придирчиво оглядывать содержимое полок. Конечно, первым его порывом было исцелить Изобель с помощью магии, и лет сто назад он бы так и сделал, не задумываясь о последствиях. Да что там, даже две недели назад! Но только с тех пор кое-что изменилось, кое-что напомнило ему, что волшебство всегда требует платы — так или иначе. Исцелённый его магией малыш Джок едва не погиб под колёсами чокнутого преступника, и как знать, не было ли это «случайное стечение обстоятельств» последствием оказанной, но так и не оплаченной услуги Тёмного. К тому же, распространяя по Лохду под видом украшений, уловители магии, Голд задумался не может ли воспользоваться чем-то подобным и тот, кто подбросил ему соломенную фигурку. Волшебство исцеления требовало достаточно больших усилий и оставляло после себя отчётливый магический след, и как не беспокоился Голд за здоровье девушки, подвергать её опасности и истощать свои силы, ему не хотелось. Но, в принципе, лечить простуду он умел, и Лохду было волшебным место задолго до его в нём появления, и тот, второй, тоже тут был не причём. Так что даже обычный травяной чай, собранный в Лохду, мог обладать воистину волшебными свойствами. Проблема в том, что никаких трав на кухне у девушки Голд так и не обнаружил. — У тебя есть лекарственные травы? — спросил он у Изобель зашедшей на кухню и теперь молча наблюдающей за вторжением в её владения Голда. Она выдвинула и ящик стола и подала ему коробку ромашкового чая. Голд сощурился, читая надписи на фабричной упаковке. Трава, разумеется была не местной. — А молоко есть? — Кончилось, — Изобель сухо закашлялась. Видимо, голосовые связки больше не выдерживали нагрузки. — Больно говорить? Девушка кивнула, не переставая кашлять, в глазах её блестнули слёзы, и она просипела всё тем же мужским, так не шедшим ей голосом: — Мне просто надо выспаться и всё пройдёт. — Конечно, милая, — покачал головой Голд, — за неделю пройдёт, если до скоротечной чахотки не дойдёт. — Он нежно, едва касаясь, тронул желёзки у неё на шее, что-то проверяя, скользнул пальцами по лбу и остановился чуть выше переносицы. — И голова болит тут сильно, не проходит?.. — Да, — прошептала басом Изобель, глядя прямо ему в глаза. — Ничего, милая, мы тебя за два дня на ноги поставим. Голд продолжил изучать содержимое буфета и холодильника, с сожалением обнаружив, что и приправы все привозные, в фабричной упаковке, яйца кончились, так что гоголь-моголя не сделать, молоко с мёдом отменяется. Как ни не хотелось Голду оставлять сейчас Изобель одну, он уже готов был сдаться и отправиться за всем необходимым, как вдруг наткнулся на ящик с картошкой. — Где брала? — У МакКрэ, — коротко ответила девушка. — Отлично, — кивнул Голд. — Значит, ты пока приготовь ещё одни свежие носки, одеяло потолще, пару тканных полотенец или хоть навлочку. Я скоро буду. Голд ловко очистил картофель, поставил очистки киптятиться на газовой плитке, а очищенные клубни залил водой и отправил на полку холодильника: пригодятся, когда девушке станет лучше и она сможет вливать в себя что-нибудь не жидкое. А пока он заварил в самой большой из найденных кружек ромашковый чай — пусть и без волшебных свойств, но горячее питьё должно было немного облегчить состояние — и отнёс его Изобель. Через десять минут, когда очистки как следует настоялись, Голд добавил в отвар немного топлёного масла, которое, судя по всему тоже было местным, фермерским, и обвязав кастрюлю толстым полотенцем принёс её в комнату. — Всё готово? Изобель кивком указала на стоявшую рядом с кроватью тумбочку, на которой стопкой лежали, почти все указанные вещи. — Надеюсь, ты ими не слишком дорожишь, потому что что со стиркой потом придётся повозиться, — усмехнулся Голд, устанавливая кастрюлю с отваром на кровати. — Ладно, милая, теперь тебе нужно просто склониться над кастрюлей и подышать. — А можно без этого? — просипела Изобель. Голд вздохнул. — До тебя доходили слухи, что я целитель? Так вот, эти слухи чистая правда. Так что лучше слушайся. Изобель грустно кивнула, склонилась над паром, а Голд накрыл её голову одеялом и вышел в ванную, за бумажными полотенцами. В последующие полчаса мучений, когда Изобель то судорожно дышала над отваром, то выныривала из-под одеяла прокашляться и отсморкаться. Полотенца очень пригодились, для льющегося с лица девушки потока пота и не менее бесконечного потока пробившейся наружу слизи. Когда отвар немного остыл, Голд выудил из него картофельные очистки и соорудил из них три компресса. два на пятки, и один на грудь «чтобы мокрота отходила». — Ну, — сказал он, устраивая Изобель повыше на подушках и со всех сторон подтыкая одеяло. — А теперь тебе действительно надо поспать. И когда проснёшься, тебе станет гораздо лучше… — Я не хочу спать, — выдавила девушка сипло, — я и так целый день спала. Голд вздохнул и уселся на край постели: — Хочешь, я побуду с тобой пока ты засыпаешь, сказку тебе расскажу? — Лучше быль… Про себя расскажи, — попросила девушка и прикрыла глаза. — Про меня, — Голд нащупал в кармане пиджака игрушку, чудом оставшуюся с тех времён, когда сам он просил у отца рассказать его сказку перед сном, чтобы легче спалось на голодный желудок. — Лучше сказку. Жил-был мальчик, мать его умерла, так и не успев дать ему имени, и отец назвал его Румпельштильцхен. Румпель не понимал, почему его имя вызает у всех смех или негодование. Мальчишки смеялись над ним, взрослые обвиняли во лжи. Не понимал, но спросить у отца боялся. А когда Румпель подрос настолько, что перестал вызвать жалость и выпрашивать деньги с его помощью стало не так сподручно, отец при первом удобном случае избавился от сына. Вот тогда мальчик и понял, почему тот назвал его так. Потому что не любил. Голд взглянул на Изобель. Девушка уже спала, тяжело дыша открытым ртом.