Розги и жезлы усмирения

Когда урок окончился, Лань Сичэнь и Не Минцзюэ остались сидеть в опустевшей ланьши. Не по своей воле — по приказу Лань Цижэня. Минувшим днём, гуляя по Цайи, они услышали разговор приезжих крестьян о том, что в деревушке у подножия гор завёлся злой дух, убивший уже двоих мужчин, а третьего искалечивший на всю оставшуюся жизнь. Крестьяне хотели просить орден Гусу Лань о защите, но сомневались, что собранных денег хватит заплатить господам заклинателям — ведь богатый орден наверняка не станет тратить время на каких-то бедняков… Следовало, конечно, проводить просителей в Облачные Глубины, чтобы старшие адепты разобрались с их бедой. Но Лань Сичэнь и Не Минцзюэ скучали, а кроме того, совсем недавно Не Минцзюэ рассказывал, как его отец убил одержимого буйвола, пожиравшего людей, и сердца юношей горели жаждой подвига. Поэтому, вызнав подробности, они встали на мечи и вскоре уже оказались в злосчастной деревеньке. Оба не сомневались, что справятся с духом без особого труда. Ведь они были почти взрослыми заклинателями и уже не раз сражались с нечистью. Но дух девушки, над которой жестоко надругались, а потом ещё живую изрезали так, что умирала она долго и страшно, оказался слишком силён. Заманив их в пустующий дом, она напала на Лань Сичэня и едва не разорвала ему горло, а бросившегося на помощь Не Минцзюэ полоснула по глазам. Вместе им всё же удалось упокоить несчастную, но платой за это стали несколько ран и порванные одежды. И в Облачные Глубины они возвращались не победителями, а нашкодившими мальчишками, взявшими на себя непозволительно много. Лгать в Облачных Глубинах запрещалось, поэтому, едва вернувшись, они отправились к Лань Цижэню и признались во всём. Молчать не было смысла: известие об упокоенном духе непременно донеслось бы до учителя не сейчас, так через несколько дней, и наказание стало бы ещё суровее. Лань Цижэнь выслушал их рассказ и велел отправляться к лекарю, отложив наказание до следующего дня. Дождавшись, пока остальные ученики покинут ланьши, Лань Цижэнь прикрыл двери — единственное послабление, допущенное для наследников великих орденов. Учеников попроще секли бы при всех, в назидание и наказанным, и свидетелям. Встав перед сидящими на своих местах юношами, Лань Цижэнь помолчал, задумчиво оглаживая бороду. — Я не буду говорить, что вы подвергли свои жизни опасности, — изрёк он. — Вы и так это знаете. Гораздо хуже, что вы не подумали о тех, кому подаёте пример. Другие ученики неизбежно узнают о том, что вы сделали. Осознаёте ли вы, как скоро кто-то из них попытается совершить нечто подобное, доказывая, что они не хуже? Ведь их раны или даже смерть будут на вашей совести. Лань Сичэнь с Не Минцзюэ пристыженно молчали. Лань Цижэнь вздохнул и указал на свой стол. — Сичэнь. Тот послушно встал, подошёл к столу, поднял полы верхних одежд и, развязав штаны, позволил им скользнуть к лодыжкам. Затем опустился на колени и лёг грудью на стол, закинув полы халатов на спину. Лань Цижэнь не спеша отошёл к углу, где лежали срезанные перед уроком розги. Срезаны они были специально для Лань Сичэня с Не Минцзюэ, они знали это и весь урок поглядывали на тонкие длинные прутья, ждущие своего часа. Лань Цижэнь не торопился, и Лань Сичэнь понимал, что это было намеренно. Ожидание было не легче самого наказания, сейчас особенно, потому что чем дольше Лань Сичэнь ждал, тем острее осознавал, что Не Минцзюэ видит его в этом неприглядном положении. Лицо его уже начало гореть от смущения, хотя наказание даже не началось. Дядя прекрасно знал, что делал. Наконец Лань Цижэнь подошёл к столу, поддёрнул рукава, чтобы не мешались. Розга слегка коснулась ягодиц Лань Сичэня, и это было единственным предупреждением перед началом порки. Рука у Лань Цижэня была твёрдая, натренированная на сотнях ученических задниц, и племянника он сёк без малейшего снисхождения: быстро, хлёстко, не давая передохнуть между ударами. Боль была жгучей, словно зад раз за разом ошпаривало кипятком, но Лань Сичэнь умел терпеть. Сильнее боли его мучал стыд. Они с Не Минцзюэ познакомились совсем недавно и уже успели сдружиться, найдя друг в друге равного не только по положению, но и по духу. Лань Сичэнь гордился, что заслужил то же уважение от Не Минцзюэ, что питал к нему сам, и в мыслях рисовал картины прекрасной возвышенной дружбы двух будущих глав орденов. И вот теперь он лежал, не смея подняться, пока учительская розга со свистом секла его по голому заду, и всё это — на глазах Не Минцзюэ. От стыда покраснели даже уши, сравнявшись, должно быть, цветом с пылающей задницей. А ведь впереди была вторая часть наказания, после которой Лань Сичэнь не знал, как сможет смотреть Не Минцзюэ в глаза. То, что самому Не Минцзюэ достанется не меньше, не утешало. Всыпав племяннику полсотни ударов, Лань Цижэнь отложил розгу. Лань Сичэнь не двигался, ожидая разрешения подняться. — Наказание за совершенное ты получил, — сообщил Лань Цижэнь. — Теперь черёд урока на будущее. Лань Сичэнь поднялся, натянул штаны — зад горел так, что даже от прикосновения ткани было больно, — и с поклоном принял из рук дяди жезл усмирения вместе с фарфоровым сосудом. Нефритовый жезл длиной чуть больше ладони, закругляющийся с одной стороны и увенчанный широким навершием с другой, был холодным и тяжёлым. Лань Сичэню уже доводилось принимать это наказание, но всегда — в присутствии одного только дяди. Обернувшись, он встретился взглядом с Не Минцзюэ. Тот смотрел сочувственно, но твёрдо, и Лань Сичэнь сжал губы, стараясь, чтобы его лицо оставалось невозмутимым. Прежде, чем сесть на своё место, он вновь развязал штаны, зная, что лучше сделать это сейчас, чем потом, с испачканными маслом руками. Не глядя больше на Не Минцзюэ, он откупорил сосуд и увлажнил маслом жезл усмирения, уделив особое внимание закруглённому концу. Затем приподнялся, задрал одной рукой одежды, а второй приставил жезл к задним вратам и начал медленно опускаться на него. Было больно. Его давно не наказывали подобным образом, жезл входил туго, немилосердно растягивая внутри. Лань Сичэнь знал, что спешить не следует и что лучше всего было бы наклониться, приподняв зад — так жезл входил легче. Но принять подобную унизительную позу перед Не Минцзюэ было немыслимо, и он упрямо вводил в себя жезл, смаргивая выступавшие на глазах слёзы. Когда широкое основание коснулось наконец ягодиц, он осторожно сел на пятки и выпрямился. — Этот ученик готов к уроку смирения. Лань Цижэнь, пристально наблюдавший за ним, кивнул и перевёл взгляд на Не Минцзюэ. — Молодой господин Не. Тот поднялся и с невозмутимым лицом прошёл к учительскому столу, где повторил всё то же, что прежде делал Лань Сичэнь. Когда его крепкий поджарый зад оказался обнажён и выставлен для наказания, Лань Сичэню нестерпимо захотелось отвернуться. Смотреть было неловко, почти стыдно, словно это он обнажил Не Минцзюэ и принудил встать на колени. Но отворачиваться было нельзя, за это Лань Цижэнь мог увеличить число ударов, причём не для него, а для Не Минцзюэ. Поэтому Лань Сичэнь не отводил глаз. Когда свежая розга, свистнув в воздухе, опустилась, и на ягодицах Не Минцзюэ вспыхнула первая розовая полоска, Лань Сичэнь невольно поджался сам — и стихающая боль в задних вратах сразу напомнила о себе. Он постарался расслабиться, чтобы жезл усмирения не растягивал саднящий вход слишком сильно. Получилось с трудом: выпоротый зад жгло, и приходилось напрягать бёдра, чтоб не усаживаться на пятки всем весом, а от этого он ещё сильнее сжимался на жезле усмирения. Лань Сичэнь незаметно пытался найти баланс, не отводя при этом взгляд от учительского стола, где розга в руках Лань Цижэня поднималась и опускалась, покрывая зад Не Минцзюэ ровными полосами. Хотя с начала порки Не Минцзюэ не издал ни звука, ягодицы его вздрагивали и поджимались от каждого удара, и Лань Сичэнь невольно ёрзал тоже, усугубляя своё наказание. Получив те же полсотни ударов, Не Минцзюэ дождался разрешения встать и принял из рук Лань Цижэня второй жезл усмирения — немного тоньше, чем тот, что уже терзал задние врата Лань Сичэня. Вернувшись к столу, он снова спустил штаны и встал на колени, но на лице его мелькнула неуверенность. Лань Сичэнь понял: подобное наказание ему предстоит впервые, и если до сих пор он ещё знал, что делать, то теперь засомневался. — Нанеси масло, — одними губами шепнул Лань Сичэнь. Не Минцзюэ потянулся к сосуду, вылил на пальцы несколько капель. — Больше. Когда жезл был как следует смазан, Не Минцзюэ завёл руку с ним за спину и напрягся, прикрыв глаза. Лань Сичэнь сочувствовал ему: первое проникновение всегда было болезненным, даже если жезл не отличался толщиной. — Расслабься. — Сичэнь, — строго сказал дядя. Лань Сичэнь умолк — не внять предупреждению грозило дополнительным наказанием. Но Не Минцзюэ услышал его совет, вдохнул глубоко — и медленно опустился на жезл. Когда он оправил одежды, скулы его налились румянцем. Сичэнь постарался сделать вид, что не замечает его смущения. Дождавшись, когда оба юноши примут благопристойный вид, Лань Цижэнь положил перед ними трактат «О благоразумии». — Сичэнь, начинай. Читать было легче, чем смотреть друг на друга. Полагающуюся ему часть Лань Сичэнь прочёл, не вдумываясь в смысл — и это, конечно, само по себе было проступком, умаляющим ценность полученного урока, но он не мог заставить себя признаться в этом дяде и продлить тем самым наказание. Может быть, позже. Когда обдумает своё поведение и раскается. Не Минцзюэ тоже было трудно сосредоточиться: читая рассуждения о пагубности безрассудных поступков, он то и дело ёрзал, напрягая бёдра. Лань Цижэнь не одёргивал его, проявляя снисхождение к наследнику клана Не, для которого подобное наказание было ещё непривычным. Лань Сичэнь за такую несдержанность уже лежал бы, уткнувшись носом в книгу, а благоразумию его учила бы розга, секущая и без того пылающий зад вокруг жезла усмирения, крепко удерживаемого меж ягодиц. Этого он точно не смог бы вынести перед Не Минцзюэ, поэтому прилагал все усилия, чтобы сидеть неподвижно и ровно. Когда наказание наконец завершилось, Лань Сичэнь и Не Минцзюэ вышли из ланьши, не глядя друг на друга. Лань Сичэнь не знал, что сказать. Зад его горел, задние врата саднили, и идти приходилось медленно, чтобы ученики и адепты не обратили внимания на неровную походку. Не Минцзюэ наверняка чувствовал себя так же, и что было лучше: посочувствовать ему? Спросить, не слишком ли смутило его наказание, принятое в Облачных Глубинах? Сделать вид, что ничего не случилось? Но Не Минцзюэ заговорил первым: — В Цинхэ отец порол нас кожаным ремнём, — сказал он. — Тяжёлым, с бронзовыми украшениями. Я потом встать не мог. А у вас — ерунда. И Лань Сичэнь невольно улыбнулся, потому что услышал в этом не похвальбу, а предложение считать ерундой то, как стыдно было им друг перед другом. Ведь правда, какой может быть стыд между друзьями, если оба они совершили одно и то же и расплатились одинаково? — У меня есть целебная мазь, — сказал он. — С ней всё заживает гораздо быстрее. Идём, я с тобой поделюсь.