Сборник "Без хуёв" (пока)

Мама снова закатила истерику и ушла в слезах. Позже она, конечно, позвонит и извинится, потому что она из такого поколения. Из тех, у кого высшая нервная система стоит на совести и честности, а к сердцу подведены оголённые провода чувств. И никакого заземления. Мама знает, что не имеет права на истерики, когда дочери так дерьмово. Или боится: вдруг крики станут последним, что она ей скажет? Она разделила посетителей на помогающих и отчаявшихся помочь. Первые дёргали её бесконечными уговорами, силясь побудить, вторые наоборот, боясь побеспокоить, вели задушевные беседы, которые она была не в состоянии поддерживать. Обезвоживание, да, но больше отвращение. Словно она уже овощ. Словно она не слышит прощание в каждой такой речи. Между спасателями и гробовщиками выбрала бы откинуть уже копыта, с мрачным весельем думала она наедине. Уговоры насточертели ровно так же, как и прощания. Если бы только можно было запереться в палате и всё. Долгожданное бесконечное несуществующее всё. — Ты обязательно должна признаться! Как можно бросать борьбу, даже не начав её? Ты ведь… ты же скоро… — Послушай. Нет, серьёзно. Послушай. Есть столько выходов, даже если любовь безответная. Это лучше, чем… — Ты хочешь умереть?! Ты хочешь просто лежать здесь и умирать, так ничего и не сделав?! Чёрт возьми, подумай хотя бы обо мне! Это, конечно же, была мама. — Знаешь, кто бы он ни был, вам лучше основательно поговорить. Никто не хочет жить с виной в смерти человека. Это был не он. Это была она. Самое смешное — совершенно не красотка. Почему именно она? Мелкие, как семечки, глаза уродливо впадали глубоко в голову; словно этого было мало, на семечки напирали щёки, которые спускались к губам обрюзгшими линиями, а губы в свою очередь по-собачьи провисали и казалось, что вот-вот из них потекут слюни. Шея у этой неё была короткая, ключицы свет никогда и не видывали, а свет никогда не видывал её талию. Жир под кожей плеч брался комками, грудь, треугольниками спадавшая на мифические рёбра, венчалась крупными грустными сосками, живот уродливым горизонтом ложился на лобок. Как можно влюбиться в такую? Она говорила с ней не раз. Нужно ли объяснять исход разговоров, если она доживала свои дни в больнице? Пила через трубочку тёплую яблочную блевотину и утирала кровь с подбородка. Спустив ослабшие ноги на пол, она, осознавая тягость каждого сделанного шага, собираясь с духом перед каждым следующим, подошла к заляпанному больничному зеркалу. Она делала это каждый час, всё надеясь успокоиться и… — Ты красива. Слова-полуфабрикаты: готовые к употреблению и не приносящие настоящего удовольствия. Она вздохнула и упрямо попробовала ещё раз: — Ты красива. Едва ли. Цветочно-кровавый кашель не давал ей спать — под глазами сначала скопились мешки, в которых, кажется, и хранился долгожеланный сон, затем мешки посинели, затем бессонница и обезвоживание вымыли цвет из её кожи, но придали цвета глазам — лопнувшие на левом глазу капилляры выглядели кровавыми пятнами, окружившими радужку. Никто не говорил ей, что она уродлива, но мама всегда смотрела только в правый глаз. — Ты… Она остервенело прижала ладони ко рту, готовая выдавить зубы из дёсен, лишь бы удержать кашель, но булькающие звуки поднимались в её горле вместе с приступами. Пока не вырвались наружу. Они всегда побеждали. Сгибаясь и падая от изнеможения, она кашляла и кашляла чёртовыми цветами и сгустками крови и, кажется, кусочками лёгких — этого она не видела за усталыми слезами. Всхлипы порождали новые приступы и так по кругу, и после каждого нового круга всхлипы всё равно вырывались наружу. Она мечтала полюбить её больше жизни и больше смерти, но никогда не умела этого: ни до болезни, ни теперь, вглядываясь в глазки-семечки. Это была она.