Сборник "Без хуёв" (пока)

Было безлюдно: подвывала мать, плакал отец, молодая женщина всхлипывала, прикрыв губы ладонями, копачи жевали бутерброды. Хоронили работягу. Вчера б ему исполнилось сорок два, но сегодня он лежал под ломаными гвоздиками и слякотью. Фотография на кресте отражала зимнее солнце. Погода стояла славная. В последний путь усопшему положили кофе, сигареты и зажигалку. Оскорблённый батюшка отвернулся. По вуали и осанке Сергеич понял, что молодая женщина из города, а когда церемония закончилась, она рвано вздохнула и оторвала руки от лица — Сергеич никогда не видел женщину настолько красивую в горе. Она говорила с ним до похорон, об убийстве, но поглощённый серостью утра и похмельем Сергеич отмахнулся: — Никто вам не поможет. Теперь-то Сергеич подумал второй раз: если уважит её печаль, на одну одинокую ночь станет меньше. — Расскажите, что знаете, а я посмотрю, что могу сделать. Окинув рыхлую фигуру взглядом, горожанка поведала: — Он был исключительным человеком. Он был… Вам это неважно, впрочем. Вы скажете: отчим не отец. Но, бывало, день как ком, а он одним словом его остановит. Всегда поддерживал, даже когда в университет не поступила. Любил меня, пускай и была я довеском к матери. Когда мамы не стало, он был моей опорой. Говорят одни, человек в беде познаётся, другие — в счастье. Он был достойнейшим в любое время. Константа. Сергеич смекнул, что это образованная дама, и подобрал курдюк. — Вы не думайте, что я оглупевшая от сантиментов женщина. Я понимаю, что не верну его. Но могут же быть остальные? Я слышала, однажды попробовав убивать, уже не остановиться. Это правда? По мере рассказа Сергеич понимал, что платят ему за эту работу мало. — Послушайте, — напустил он скорби на лицо. — Ваш отчим пил йод с молоком, медик подтвердил йодизм. — Я знаю, но послушайте… — Он опасался радиации, которой подвергался на вахтах. — Да, но… — Ваш отчим не был убит, — гримаса сочувствия упорхнула с его лица, — дело закрыто. — У него была непереносимость лактозы. — Ты чё, справедливости захотел? Ты мне это заканчивай. От гогота раскрытые дела задрожали, а груда нераскрытых осталась неподвижна. В углу щуплый Тутя вытащил из бутерброда помидору. — Зацепила ж тебя краля, Сергеич. — Смотри, чтоб жена не прознала, — поддакнул Тутя. — А ты чего вякаешь? — топнул Саныч. — Давай сочинения сочиняй, отчётность откуда возьмётся? Беляш ты карманный. От родной ругани Сергеич аж подхрюкнул, но тотчас схватился за нос — кровь пошла. Этим он мучился сызмала. Но про жену Тутя заметил верно: пускай после выкидыша ладилось у них худо, знать про горожанку ей не нужно. Сергеич её жалел. — Да чего б я эт-самое?! Ольга Петровна, мать жмурика, была женщина с большим телом, но маленьким лицом: от мышиных глазок до вываленной вперёд худой губы. Через проход Саныч доходчиво объяснял избитой малолетке: — Ну хватит плакать! У меня руки связаны. Видишь, сколько бумаг? И это всё дела нераскрытые. Мне что, всё бросить и тобой заняться? Тутя тихо читал. — …А наговаривать на меня не надо, понял! — довизжала старуха. Против наглости у Сергеича было оружие одно: — Тебе шестёра светит, дура старая. Старуха сталась шёлковой. — Усопшему продукты передавала? — Да-да, у нас всё своё: курочка, яичко… — И про йод от радиации слыхала? — Ну так! У нас дед им лечился! — И поэтому молоко сразу с йодом передавала. — Нет! — потянулась та к нему подобострастно, как прихомутали. — Да и не пил он молоко! — А в теле нашли. Два предупредительных стука — в кабинет шагнула короткостриженная женщина, взбитая и мрачная. Её маленькие глаза походили на ольгопетровные, но не заискивали. — Вызывали. — Утвердила она. — Блуткина. — Садитесь. Я расскажу вам, как вы убили человека. Самоуправство освежало Сергеича пуще алкоголя, но с возбуждением пришла знакомая пульсация крови в переносице. Привыкший, он взял с забытого заявления пустую кружку. Коричневое пятно от днища соединило слова «вызывающе», «изнасилована», «скрылся». — Вы, Ольга Петровна, боялись, что сын-алкоголик сядет вам на шею. Чтобы избежать этого, вы связались с гражданкой Блуткиной и сообщили, что сын овдовел. Блуткина, по словам соседей, обиженная на усопшего, решила отомстить. Далее вы объединили усилия: Ольга Петровна передавала молоко с йодом, а Блуткина подливала это в кофе. За организованное убийство у нас смертная казнь, за одиночное дадут шестёру. Ну что? Чьё имя я записываю в рапорт? В кабинете встала тишина. Различался ход часов, сдохших семь лет назад. Эту схему старожилы знали и любили: столкнуть лбами невиновных и выбрать виновного. Тутя старался не смотреть. — Кстати, она называла сына «первым блином». — Крыса какая! Он когда эту дрянь бросил, она на него порчи наводила! — Ты на меня грех не вешай! За склоками женщины не заметили, как прячет нос в кружке их участковый — от смеха кровь таки хлынула, чёрт бы её! — Сергеич, — позвал дежурный из-за двери. — Тебя к телефону. Поди, опять жене поплакаться надо о своей тяжкой мышиной жизни в тепле и уюте. — Уполномоченный Аттилов. — Евгений Сергеевич? — произнёс женский голос полно, чётко и даже ласково в своей благодарности. — Здра-авствуйте, — расплылся Сергеич, хотя говорить в трубку и висеть носом в кружке было неудобно. — А у меня в кабинете две подозреваемые по вашему делу. — В самом деле? Спасибо и, знаете… — Сергеич отчётливо представил румянец на её щеках. — Я буду у вас проездом сегодня. Быть может, вы не откажете мне во встрече. Вы простите, если я… — Буду счастлив, — затрубил Сергеич, аж кровь перестала. — У меня сегодня дежурство. Вы можете остановиться в моём кабинете. — Вот как? Вы очень любезны. Да, думал Сергеич, наблюдая за бабским театром в кабинете, потому-то он в это и ввязался — после выкидыша жена спать с ним не давалась, а горожанка была сговорчива и здорова. Деревенские склоками жили, Сергеич это знал и использовал с умом: доведённые до предела, но довольные хорошим скандалом бабы согласились на чистосердечные по мелочи и вылетели из отделения. Провожая их, воодушевлённый Сергеич обратился к дежурному: — Сегодня за тебя отдежурю, добрый я. Но с тебя магарыч. Не угостить даму алкоголем во все века считалось дурным знаком. — И как вы работаете с такими страшными людьми? Согретая обогревателем и отжатым коньяком, дама сняла с себя твидовый жакет, и теперь Сергеевич не мог оторвать взгляда от ложбинки под блузой. И накидываться тремя звёздами — для смелости. Медленно, но неизбежно дам становилось две. Это Сергея не волновало. Волновали его две эти ложбинки. — Евгений Сергеевич. — Просто Женя. — Хорошо, — кивнула она. — Скажите, вы виделись с отцом отчима? — Не довелось. Умела горожанка испортить томный вечер! Сергеич опрокинул ещё стопочку. Горожанка говорила. — …и у него вина перед сыном. — Вы так думаете? — безразличие находилось в его голосе легко и часто. — У отчима обыкновение было уезжать на казённой машине в лесополосу и пить. Страшно он пил. Вы это, конечно, всё знаете, там его и нашли. А однажды Ольга Петровна на порог меня пустила, и я увидела волей случая, как в баулы отчимовские отец прячет первак под видом сыворотки. Такое у него искупление тёмное. Дама наклонялась всё ближе, и ложбинка влекла простого участкового. — Быть может, не в молоке дело? Аллергия была, йод бы усвоиться не успел. — Оумнэ, — заверил Сергеич, а пьяную морду свою уложил на красную ладонь. Дама от выпитого не краснела. — Я тогда же услышала от неё совет про йод. Не думайте, не подслушивала. — Не думаю, — честно признался Сергеич. Удивлённая откровенностью мужика, женщина хохотнула, и лицо её раскололось на две части. Верхняя часть была словно изломана горем, но нижняя улыбалась, и грудь дрожала от смеха. Жизнь Сергеича раскололась на две части. Она не плакала на похоронах. На похоронах она смеялась. — В перваке йод не различишь. Туда я его и влила. Дама вернула жакет на плечи. Сергеич пьяно моргнул. — Говорила ему, погубит его алкоголь. Не верил. Всякое смятение пропало из её голоса, зычностью сменилась истома. В глаза Сергеичу она смотрела с насмешливым вызовом, подобно палачу над приговорённым. — Он был исключительным человеком. Он был скотом. Бывало, день хороший, редкость, а он одним словом умел до слёз довести. Всегда унижал меня, даже когда в университет поступила. Лапал меня, пускай и была я двенадцатилетней девочкой. Когда мамы не стало, защитить меня было некому, и он превратил мою жизнь в ад, мучил, пока не представилась возможность задушить. Не додушил. Говорят одни, человек в беде познаётся, другие — в счастье. Он был ублюдком в любое время. Константа. За хмелем Сергеич дрожал. — Я слышала, однажды попробовав убивать, уже не остановиться. Это правда. Вы меня не вспомнили? Я обращалась к вам, когда отчим мне угрожал. И позже, когда душил, но вы ответили… — «Вы меня со своими семейными разборками уже достали», — высипел из себя милиционер. И как он не вспомнил её прежде? Обращалась и раньше, когда отчим мать ударил. Дело Сергеич не возбудил, в тот день у него сильно тёк нос. — Кровотечение обильное, немедленно ложитесь. В самом деле, тёк снова. Подхватив Сергеича под руки, убийца помогла ему лечь и запрокинуть голову. Ещё пьяненький, он попытался сказать, что так будет только хуже, но вдруг понял, что она это знает. — Никто вам не поможет. В руках её было столько мощи, сколько бывает у прошедшего через ад, а в словах столько истины, сколько бывает у пожавшего Дьяволу руку. — Вы правы, — надсадно рычала женщина, припечатывая мужчину к оплёванному полу, и чистоту речи не теряла. — Правы, что боритесь. Желание — половина жизни. Безразличие — половина смерти. Сергеич бился грудью о воздух, бился против чёртовой женщины, но с каждым рывком кровь быстрее затапливала его, подобно болоту. Перед глазами расцветали рваные пятна, а посреди сада распустился пучок света. В нём он угадал убийцу. — Ну хватит плакать. У меня руки связаны — видите, сколько улик вокруг? И все против меня. — Она степенно стирала пальчики со своей стопки. — И что мне, всё бросить и вас спасать? В самом деле, вы меня своим кровотечением уже достали. Не слышите? Зря. Ведь безразличие — половина смерти. А вторая её половина — я.