Там, где мы счастливы

      — Куда ты меня везешь?       Безэмоциональный, хриплый голос пронзает натянутую атмосферу недомолвленности, возникшую со вчерашнего вечера. Серкан слегка поворачивается и искоса, с тенью улыбки глядит на единственную девушку, сумевшую убрать гребаную хладнокровность с его жизни.       — Ты дала мне день. День, за который я могу делать, что угодно, и ты не будешь против, — аккуратно отрезает он, пытаясь встретиться с её глазами, что Эда прячет, чем усложняет жизни им обоим.       — Ты прав.       Всё тем же спокойным, бесцветным голосом соглашается она, поправляя густые волосы, что привлекает внимание Серкана. Только сейчас он замечает, что их длина стала меньше, чуть ниже тонких плеч. Мужчина до безумства любил эту деталь в Эде. Такие мягкие, пушистые, всегда пропитанные ароматом шоколада и лаванды, пленяющими разум, волосы, по котором прямо сейчас хочется провести ладонью и невесомо заправить за ушко, после чего оставить нежный поцелуй на макушке.       Больше Эда ничего не говорит. Лишь усталым, скучающим взглядом глядит в окно, неосознанно держа руки замком на груди.       Сложно. Казалось, только вчера она была в предвкушении и ужасно радовалась своей первой выставке, как сегодня едет в машине в неизвестном направлении со своей первой, настоящей любовью, которая безжалостно растоптала её два года назад. Судьба всё же ироничная госпожа Сука.       Машина бесшумно едет по широким дорогам, оставляя, ставшую родной, Флоренцию далеко позади. Серкан время от времени поглядывает на молчаливую девушку, пытаясь подавить ноющее чувство в груди, которое не даёт трезво мыслить. А ещё его отвлекает милое платьице с ромашками… Прекрасное, легкое, такое в стиле родной Эды, которая два года назад хохотала и доводила его до белого каления.       Его. И ничья больше.       — Не хочешь послушать радио?       — Мне всё равно, — вскидывает плечами Эда, даже не смотря на него.       Боится. И нет, не его. А себя, своих чувств, что всё ещё живут внутри и не дают спокойно вздохнуть. Кажись, что посмотри она на него дольше, нежели три секунды, так сразу же крепко прижмет к себе, пытаясь вобрать в себя этот родной аромат тела; поцелует, чтобы показать свою любовь, и улыбнется, тем самым говоря, что простила.       Они молчат. Но Болат благодарит Аллаха, что ехать ещё недолго, и желание застрелиться от гнетущей тишины не сумеет победить надежду на светлое будущее. Честно говоря, минуты тянутся ужасно долго, но они не понимают, как оказываются на нужном месте. Эда скептическим взглядом осматривает местность и лишь хмуро хнычет.       Серкан открывает скрипящую форточку и пропускает девушку вперёд, как настоящий джентльмен. Эда лишь сдавленно сглатывает и скептически фыркает, искренне не понимая, зачем дала ему ещё один шанс.       Перед глазами появляется заброшенный сад. Буйство красок ударяет в глаза, пряные и пьянящие ароматы вскруживают голову, а улыбка сама по себе растекается на лице, когда карие глазки замечают тюльпаны, слишком редкие в этой стране цветы.       Эда чувствует, как сзади подходит Серкан и останавливается практически впритык, тем самым опаливая нежную кожу и короткие волосы, но никак не подаёт виду. Несмотря на всю невозмутимость, внутри всё кипит и бурлит, кровь, кажется, слишком быстро разгоняется по венам, а внутренние бабочки, которые Эда думала давно подохли, бьются крыльями о стенки живота, словно мечтая вырваться на свободу.       — Зачем мы здесь? — вопрос невесомо срывается в тишину сада, в то время, как глаза смотрят только на белые тюльпаны.       — Я подумал, что начать наш день с работы — будет неплохо, — шёпот слишком интимный, слишком близкий, слишком родной.       — Ты никогда не меняешься, робот Серкан…       С неким то ли упреком, то ли смешком хмыкает Эда, отходя от него, в попытке увеличить свой радиус личного пространства. Но как только его присутствие перестаёт ощущаться, резко становится холодно, и девушка вздрагивает от одиночества, что сквозит в груди.       Ах, Аллах!.. До вчерашнего дня, она только длинными холодными вечерами вспоминала о нем, тоскуя, но все равно живя… А, сейчас, стоило ему напомнить о себе, показаться — Эда больше не может себя сдерживать, и ей хочется находиться только в его окружении, видеть эти родные голубые глаза и ощущать тепло мужского тела. Только вот этого не делает: воспоминания, которые, словно ножом режут по сердцу, не дают ей простить. Не дают, ей вновь стать наивной.       Эда медленно натягивает перчатки и берет желтый секатор, спеша к розам, поросшим колючками и ненужной листвой. Мужчина кратко хмычет и спешит взять лопату, чтобы выкорчевать ненужные ростки абрикосов и персиков, которых и так было множество здесь.       Они молчат. Отчаянно бросая друг на друга мимолетные, косые, больные до духоты, взгляды, молчат, боясь предать свою гордость. Серкан сдавленно сглатывает и выпрямляется, отдыхая от тяжёлой работы. Он видит с какими упорством и злостью девушка кромсает ростки, не давая даже им шанса.       Эда представляет Серкана. Того Серкана, что был в последний вечер их разлуки: уверенного, трусливого, «влюбленного» в Селин, работавшего только в границах договора, который, быть честным, никто давно не соблюдал. Он ей противен. Особенно, противна его трусость «признаться».       Но Болат знал, что предлагать. Ведь с каждым новым взмахом секатора, ей становится легче, ведь злость, словно вода вытекает изнутри, выливаясь на бедное растение.       — Ты ведь знаешь, что всегда делала меня лучше? Рядом с тобой я был настоящим, искренним, смелым в проявлении своих чувств…       Эда замирает, слыша спокойный тон Серкана, стоящего позади. Глаза медленно закрываются, а грудь вздымается в попытке очистить свои лёгкие и сделать голову трезвой.       — Видимо, не достаточно, чтобы нас не разделяло два года жизни, — насмешливо, но в тоже время грубо бросает ему девушка, резко оборачиваясь. — Впрочем, спасибо, что вновь напомнил, что это моя ошибка. Я не должна была даже соглашаться на тот контракт, — странно, но Эде больше не больно, просто безразлично. — «Либо играй в игру, которую выиграешь, либо даже не начинай…" — это ведь твои слова.       — Они касались работы…       — А разве у нас не были рабочие отношения?       Серкан безэмоционально глядит на ту мягко улыбающуюся Йылдыз и видит за этой маской разбитую, сломанную девушку с несбывшимися мечтами. Это его вина. От самой первой слезинки до самого последнего душераздирающего крика где-то там глубоко в душе, который она давит в себе.       Он виноват в бесчувственности Эды Йылдыз, ранее самой искренней и счастливой оптимистки на свете.       — Я хотел бы верить, что нас связывало больше… — этот шёпот вызывает лишь краткий нервный смешок у дизайнера, что поджимает губы в тонкую полосу.       — Так верьте, господин Серкан, — резко переходит на уважительной тон она, чем только больше причиняет боль своим безразличием мужчине. — Мою веру Вы растоптали в тот день, когда отдали билет на самолёт и грант со словами: «Счастливого пути, Эда Йылдыз»…       Серкан хочет громко закричать и начать крушить все вокруг, но всего лишь крепче сжимает деревце лопаты и скрипит челюстями.       — Эда… — резко начинает он, отводя взгляд в небо, но ничего не успевает добавить, как она выставляет руку, тем самым прерывая его:       — Мне надоело, — Йылдыз обводит глазами цвета карамели бедный куст роз. — Я хочу есть.       Откинув перчатки к другим принадлежностям для сада, девушка проходит мимо в сторону машины, едва сдерживая грёбаные слезы, что как не кстати вновь хотели начать идти.       Серкан злится. На себя. Его верхняя губа дёргается, а ноздри раздуваются от каждой мысли о том вечере, где он позволил всей любви своей жизни сесть на тот грёбаный самолёт в один конец.       Но ничего. Он всё исправит.       Осталось двенадцать часов.