Там, где мы счастливы

      Эда хмуро глядит в меню, практически не замечая названий блюд. Трудно сосредоточиться, когда в этом зале, полном людей, ты чувствуешь себя неловко. Но скорее это было из-за Серкана, что время от времени поднимает на неё мрачный взгляд, пытаясь понять, решиться начать грёбанный разговор.       Недомолвенность — самая глупая грань одиночества.       Не в силах терпеть кашу из букв перед карими зеницами, Йылдыз переводит взгляд вдаль и невольно приподнимает уголки губ. Неописуемый вид на старинный собор Санта-Мария-Дель-Фьоре в окружении таких же оранжевых крыш, которые, словно грибочки облепливают со всех сторон, тем самым вознося это здание. На фоне древних и высоких Альп, эта сказка превращается в неописуемую реальность, отчего в который раз в душе Эды замирает сердце.       Её мечта сбылась. Она живет здесь. Только вот радоваться этим красотам она в последнее время забывает, предпочитая с болью выть в подушку ночью.       — Почему именно это место? — первой прекращает тишину девушка, и Болат мысленно улыбается, понимая, что льды начинают таять. Если, конечно, он не преувеличивает.       — Когда-то ты мне сказала, что невозможно выучить красоту, даже если часто бываешь в одном и том же месте, — тихо начинает Серкан, аккуратно откладывая меню в сторону. Взгляд небесно-голубых зениц устремлен на неё, а губы алеют в едва заметной, счастливой улыбке, которая даже не думает исчезать, — только после твоего ухода, я понял, как ты была права… — Эда сдавленно сглатывает, поджимая губы в тонкую линию. Конечно, она понимает этот неприкрытый намек. — Со временем твой идеальный образ начал исчезать из моих воспоминаний, так же, как и звонкий голос, смех… Не помогали даже видео с фотографиями, что со временем также затерлись…       — Лишь теряя, мы ценим. Так ведь? — иронично хмыкает Йылдыз, как-то сочувствующе, но в то же время зло глядя на мужчину.       — Да.       Дальше следует тишина, которую никто не в силах порушить. Скрывают, не признаются, но наслаждаются этой компанией. Воспоминания, словно калейдоскоп эмоций крутятся в голове, предательски напоминая о счастье, смехе, тепле, которое они когда-то чувствовали рядом друг с другом.       Жизнь такая сука.       Официант приносит их заказ, и также молча они начинают поглощать еду, даже не бросив ленивого и краткого: «Приятного аппетита». Гордость, которую невозможно засунуть в задницу. Это больно. Когда-то самые близкие друг другу люди сейчас не смотрели в лицо, не в силах переступить себя.       Два года были той пропастью, по разные стороны которой они находятся, не зная, как добраться друг до друга, не упав в темный разлом боли и страданий. И, конечно, их оцепеняет страх. Есть только глаза напротив и такие отчаянно желанные губы, к которым невыносимо нужно прикоснуться, чтобы вновь ощущать себя живым.       Серкан медленно пережевывает мясо, практически не чувствуя вкуса. Словно бумага, оно встает поперек горла, и он тянется рукой к стакану апельсинового сока. Смешно, но и напиток на вкус оказывается редкостной кислятиной, что всё же помогает пропихнуть безвкусную еду.       Эда лишь скептически хмыкает, исподлобья глядя на него, а после опускает взгляд на пасту «Карбонару», так полюбившуюся за два года пребывания в Италии. Только вот она сейчас оказывается по-странному непривычной, и хуже во вкусе раз в десять. Аккуратно она отодвигает тарелку и откидывается на спинку стула, устремляя пронзительный взгляд на сопровождающего.       За этот период, который она его не видела, он стал более измученным, о чем говорили, ставшие в два раз глубже, морщины, и более грустным, ведь радужки голубых зениц теперь выглядели больше серыми и в них играли огоньки потерянности. Конечно, Серкан всё ещё одевался, словно с иголочки, а вечная харизматичная улыбка сквозь душевную боль виднелась на лице, но в глазах была пустота. Та же, что и в сердце Йылдыз, которую она не знала, как спрятать.       — Что такое? — не видерживая пронзающего, колючего взгляда, задает вопрос Болат, также откидивая столовые принадлежности в сторону.       — Ты совсем не изменился…       — Точно также, как и ты.       Эда лишь хмыкает, приподнимая правый уголок губ. Она не знает, что ответить, но в тоже время все внутренности сжимает от несправедливости и злости на этого человека. Хочется просто встать и громко закричать, начать бить хрупкими ладошками по груди, повторяя одну лишь фразу: «Ты сам лично дал мне билет в руки и указал рукой на Италию!».       Девушка злостно сглатывает и глядит на Альпы. Она всегда любила горы и мечтала жить там, где они есть. Они её успокаивают и убирают чувство одиночества. Наверное, не сойти с ума за эти два года помогали именно они, ведь никакой итальянский любовник и друг не умел так чутко слышать её боль.       — Слушай, Эда, я совершил много ошибок, причинил много боли, и я искренне прошу за это прощения… Не знаю, но я надеюсь, что ты сумеешь мне его дать. И в одном я уверен точно, — он запинается от нервов теребя свои руки. Голубые глаза с уверенностью глядят в карие. — Я люб…       Попытку признания прерывает звонок и, впервые в жизни, Йылдыз хочет накричать на Джерен и послать её куда подальше. Серкан тяжело вздыхает, опуская взгляд в тарелку, с почти нетронутым мясом, которое вызывает лишь тошноту, а не желание отведать.       Как-то виновато, но в то же время гордо, она бросает на него взгляд, а после принимает видео-звонок, улыбаясь как можно ярче и счастливее. Милая блондинка радостно хлопает ресницами, что-то недовольно шикает на своего парня.       — Джер?       — Да-да! Я поздравляю тебя с твоей выставкой! Прости, что не сумели приехать, — Ферит на заднем плане невольно улыбается, махая подруге, а после на пару секунд исчезает с поля зрения. — Ты большая молодец!       — Спасибо, ягненок, — Серкан видит, как у Эды теплеет взгляд, от общения с лучшей подругой, как на её лице невольно появляется настоящая улыбка, которой она ещё его не наградила, и понимает, что вот этой Эды Йылдыз ему катострафически не хватает в его жизни.       — И у нас для тебя новость! — щебечет Джерен, и Болат, не видя её, понимает, что девушка улыбается. — Мы женимся!       Карие глаза Йылдыз быстро расширяются, а негромкий писк радости вытесняет то напряжение, которое сопровождает её с самого утра. Она смеется, широко улыбается, и от этого около глаз появляются легкие морщинки, что напоминает Серкану о времени, которое он собственноручно у них забрал.       — Я невероятно рада за тебя, Джер-Джер! Это прекрасная новость! — огоньки некой нежности, счастья и жизнерадостности горят в карих зеницах, отчего в заледеневшей душе Серкана тают льды.       — Станешь главной подружкой невесты? — резко задает вопрос подруга, и дыхание Йылдыз практически останавливается.       Согласиться — значить вернуться назад. Вернуться назад — значит встретиться со своим прошлым. Встретиться со своим прошлым — значить признать поражение. Признать поражение — признаться себе, что она всё ещё любит Серкана. Любить Серкана — простить его.       Хотя какое к черту «встретиться с прошлым», если она прямо сейчас сидит напротив Серкана?!       Эда быстро возвращает на лицо утраченную улыбку и слабо кивает.       — Как я могу тебе отказать, ягненок?! — как можно правдоподобней отвечает Эда, чувствуя некий победный взгляд Болата на себе. Ведь, если ему не удасться здесь на чужой, скорее её территории, то в Турции, которая полна их мест, — это будет сделать проще простого. Черта с два!       — Ты лучшая!       Эда мягко улыбается и кивает, а после откладывает телефон в сторону, поднимая хмурый взгляд на своего собеседника. Серкан едва заметно улыбается, с некими смешинками, исподлобья глядя на девушку.       И как он мог отпустить её? Она ведь тот свет, тот центр жизни, который согревает своим присутствием, дарует улыбку, милые объятия и внимание. Эта девушка неземной цветок, маленькая фея, которая делает мир лучше, наивно веря, что его ещё можно спасти. Веря в то, что в каждого из людей есть те зернышка добра и любви.       Он просто болван, кретин, придурок, и ещё тысяча синонимов, описывающих его в этом лице. Наверное, со всех ошибок Серкана Болата, которых всего было четыре за всю жизнь, отпустить Эду Йылдыз было самой огромной и противно ноющей где-то там около сердца.       Как-то Энгин спустя месяца два-три после ухода Йылдыз сказал ему одну вещь: «Люди не меняются просто так — их меняют другие… Как бы ты не хотел признавать, но Эда поменяла тебя, растопила тот внутренний лёд, который не могли пробить я, Пырыл, родители и, особенно, Селин. Только ради неё ты менялся… Стоило ей улыбнуться и твоя злость просто исчезала, стоило обнять — и ты уже таял на глазах от своего безумства к ней… Эда была твоим цветком, к сожалению, который ты не сумел сберечь…»       Тогда Болат лишь хмуро цокнул языком, словно говоря: «Энгин, не неси чепухи…». Но со временем, он и сам начал понимать, насколько друг был прав. И сидя сейчас здесь, глядя на самую-самую прекрасную девушку в свете, Серкан твердо говорит себе, что больше не отпустит!       — Я наелась, — прерывает тишину Эда, тем самым вырывая мужчину из своих раздумий. Под этим любующимся взглядом ей было не по себе. — Мы можем ехать дальше…       Она уходит, даже не дожидаясь ответа. Серкан тоскливо хнычет, глядя ей в спину.       Эда — его. И только его.       Осталось десять часов…