two kids room

феликс устало трёт переносицу – стресс копится, боль в мышцах накладывается на нервы, гудящие, как наэлектризованные провода, и внутри становится оглушительно пусто. хочется проспать ближайшую тысячу лет и желательно столько же не разговаривать, но кто-то стучится в одиночный, что выпадает редко, номер ли. он плетётся открывать и надеется только, что это не менеджер, что ему не нужно будет снова улыбаться на камеру, проводя внеплановую трансляцию. парень, вообще-то, фанатов любит, как и любит быть в центре внимания, выражать себя через танцы и музыку, но иногда так нужна передышка. за дверью оказывается хёнджин, такой же помятый и сонный, но чтобы понять цель его визита не нужно быть ясновидящим – меж бровей залегла тревожная морщинка, и хван пришёл к самому софтовому мемберу, чтобы облегчить душу. феликсу, кажется, это нужно тоже. — проходи, — улыбается солнечно он, затаскивает внутрь, а затем хлопает по пушистому покрывалу, приглашая, — рассказывай. — да мне особо нечего, — хёнджин доверительно кладёт голову на чужое плечо, что только кажется хрупким, — просто тоскливо, пиздец. у нас сумасшедший график и куча работы, нет времени, чтобы даже с родными увидеться, но этот запрет на отношения всё равно бесит. мне так хочется влюбиться, феликс, просто чувствовать что-нибудь, — хёнджин заглядывает феликсу в глаза, ища поддержки, и младший согласно кивает. — мне тоже, джин. мне тоже, — успокаивающе гладит тёмные волосы, — но мы это выбрали сами. в комнате становится тихо, только гостиничный будильник тикает, но любые слова будут лишними – сцена действительно была их осознанным решением, минутная слабость ничего не меняет. феликс ложится на мягкие подушки, подтягивая к себе старшего, засыпать в обнимку после долгих или просто важных, как этот, разговоров стало привычкой. в объятиях феликса жарко и не очень удобно, но хёнджин не жалуется, прикосновения для него единственная допустимая форма выражения чувств, да и феликс тактильный, как котёнок, тянется ко всем, чтобы отхватить немножко тепла. ноу хомо, как говорится. феликс просыпается, когда на улице уже темно, голова неприятно гудит, а тело ломит, потому что он уснул в неудобной позе, а ещё почему-то горячо тянет внизу живота. причина становится понятна через пару секунд – хёнджин прижимается к нему всем телом, выдыхая куда-то в плечо, и время от времени вскидывает бёдра. его губы во сне трепетно приоткрыты, ресницы чуть подрагивают, и феликс не может подозревать столь невинно выглядящее существо в намеренной провокации. он понимает, что сказывается сексуальное напряжение, которое некуда выплеснуть, потому что самому нередко снятся мокрые сны, а ещё осознаёт вдруг, что возбуждённый член, проезжающийся по его собственному, заводит. пиздец. приплыли. ликс неверяще смотрит на ширинку, мысленно обвиняя свой организм в предательстве, и пытается найти путь для отступления, но хван вжимается ещё резче, добивается судорожного вздоха, оседающего на губах, и вмиг просыпается. хлопает глазами, пытаясь сориентироваться в пространстве, а потом опускает шокированный взгляд на свои трикотажные шорты, не скрывающие стояк совсем, резко отодвигается, и даже в темноте номера можно заметить румянец на его щеках. — бля, феликс, прости… тот какое-то время молчит, а потом, сдаваясь, говорит хрипло: — тебе необязательно останавливаться. можешь, — облизывает губы, — можешь сделать так ещё раз. хёнджин уже ни черта не понимает и позволяет возбуждению собой руководить – ложится обратно, сжимает ладонь на ликсовом бедре и толкается уже осознанно, громко стонет и от этого бесстыдного звука смущается. феликс же от разрывающих на части незнакомых ощущений кусает себя за палец, чтобы наоборот не позволить себе даже пискнуть, иначе остатки самоконтроля рухнут совсем, увеличивает скорость движений, трётся о чужой пах, тонет в жарком мареве. пальцы на пояснице, впивающиеся до боли, давление бёдер, сбивчивое дыхание на ухо – всё это ощущается охуительно правильно. так, как нужно. — блять, сейчас, — шепчет хёнджин неразборчиво, а потом задыхается в оргазме, накрывая член феликса ладонью сквозь джинсы. — давай, — просит. феликс кончает следом. картинка перед глазами смазана, внутри какая-то эйфория, мягкое спокойствие, а тело лёгкое-лёгкое, только в штанах мокро. хёнджин широко улыбается, глядя в потолок, а потом уходит в душ, давая феликсу немного времени на осмысление. младший хочет испугаться, запаниковать, хочет сказать что-то серьёзное, взрослое, но не может, потому что не чувствует никакой неловкости. хван, выходящий из душа в одном полотенце, подмигивает, в его глазах смешинки и ни капли сожаления, поэтому ликс сдаётся окончательно. — это было неожиданно, но… неплохо? — спрашивает он неуверенно. хёнджин просто кивает. ноу хомо.

***

между ними ничего не изменилось, разве что за завтраком теперь сидели ещё ближе, толкаясь локтями, смотрели кино вместе чуть чаще, выхватывая друг у друга чипсы из вредности, в поездках делили одни на двоих наушники и старались не думать о том, что произошло. получалось неплохо, да и не было времени разводить драму – приближался камбэк, к которому парни готовились ещё усерднее, тренировались до тёмных пятен перед глазами и ноющих мышц. атмосфера в общежитии была порой невыносимой, все становились невероятно чувствительными, спасали только внезапные объятия сынмина, глупые шутки джисона и поделенное на восьмерых умение оставить друг друга в покое, когда нужно. хёнджин выбегает из зала, не дождавшись конца тренировки, что ужасно непрофессионально, но иначе не получается – слёзы уже застилают глаза, и делить момент слабости с остальными нет желания. новые движения в голове не откладываются вообще, тело почему-то не слушается, и хван грызёт себя изнутри за то, что всех подводит, тянет группу вниз. это не так, конечно, он всего себя этим ребятам отдаёт, но блять. не сегодня. растирая до красноты щёки в ванной на этаже, хёнджин пытается по звуку шагов отгадать, кто пришёл приводить его в чувство, и выдыхает с облегчением от того, что это феликс. он садится рядом, плечом к плечу, и молчит, но тишина не давит. ничего нового ли всё равно не скажет, да и не нужно. он переплетает их пальцы, задумчиво трёт широкую ладонь, а потом осторожно садится на колени хвана, соединяет их лбы. медленно закрывает глаза и льнёт доверчиво, мол, поделись со мной своей болью, вдвоём мы с ней справимся. хёнджину от такого открытого, трогательного феликса реветь хочется ещё больше. — ты чудо, — шепчет он. феликс улыбается и не замечает, как хватка на его бёдрах становится сильнее, а потом встречается взглядом с хёнджином, которого уже конкретно ведёт. воздух между ними накаляется за секунду, и дышать становится трудно. хван подаётся вперёд в попытке отхватить поцелуй, но лишь мажет губами по щеке. — взаимная дрочка и никаких поцелуев? — усмехается он горько, но феликс только глухо отвечает: — не усложняй. и хёнджин понимает – так и правда будет лучше для них обоих, а затем тянется к ликсовым шортам. тот всё понимает без слов, встаёт, чтобы развязать узел дрожащими пальцами, внезапно смущается вот так, при свете, раздеваться. хёнджин стягивает шорты сам, но белья под ними не оказывается, и это почему-то бьёт под дых. не то чтобы хван раньше членов не видел, просто он не ожидал, что его рот моментально наполнится слюной от такой картины. собственные желания пугали. старший смотрит нерешительно, мысленно спрашивает разрешения и втайне тащится от собственной смелости. феликс, когда понимает, к чему всё идёт, шокировано замирает. — останови меня, если хочешь. феликс не хочет. хёнджин делает первое движение аккуратно, слизывает каплю смазки с головки, пытается обхватить губами. ликс не большой, но трудно понять с непривычки, как правильно. постепенно он начинает двигаться увереннее, заглатывает уже наполовину, помогая себе рукой, но феликсу, кажется, и так супер, он оттягивает отросшие прядки на чужом затылке и слегка давит скорее неосознанно, потому что точно не хочет делать больно. у хёнджина от давления и недостатка кислорода выступают слёзы, но это почему-то только возбуждает. ему нравится подчиняться и делать приятно, сводить младшего с ума, обнажая его тёмную сторону, он насаживается сильнее, пытаясь игнорировать рвотный рефлекс, и увеличивает темп. феликс задушено стонет, дёргается и пытается отстраниться, но ему не позволяют, а на ягодицах наверняка останутся следы. хёнджин давится и глотает, не чувствуя отвращения. — я тоже хочу попробовать. в следующий раз, — говорит ликс, пытаясь отдышаться. — вау, здоровые отношения, — шутит хёнджин, но о вырвавшейся фразе жалеет ещё до того, как заканчивает говорить. младший ощутимо напрягается. — шучу, — жмурится хван, — не ссы. хёнджин вновь остаётся один, но теперь уже со стояком и туманом в голове.

***

феликс проводит ладошкой по лбу старшего, волосы, лезущие в глаза, аккуратно убирает за уши. его движения лёгкие, почти что нежные, если бы хватило смелости признать, что между ними даже уже нечто большее, чем дружба, океан заботы, не созревшей, не понятой ещё любви, но вместе с тем – мириады невысказанных обещаний. трудно сказать, когда между ними всё изменилось. от одной только дрочки подобные чувства не просыпаются, но феликсу хочется сказать – я хочу быть твоим единственным. я хочу обнимать только тебя и шептать глупые слова о любви на ухо, хочешь? но он молчит, потому что страшно. потому что на кону не только его глупое сердце, а судьба группы. ли убеждает себя, что если пустит всё на самотёк, станет только хуже, они быстро наскучат друг другу, а разгребать проблемы чану. получать нагоняй от компании – чану. а хёнджин лежит на ликсовых коленях и от теплоты его тела плавится, мечтает хотя бы о поцелуе, но и дружеской близости достаточно. ему просто хорошо. просто спокойно. внезапно дыхание феликса становится глубже. он спрашивает: — думаю, нам нужен какой-то знак. типа, как стоп-слово, только… — старт-слово? — смеётся джин. — да, — отвечают ему с улыбкой. — чтобы я знал, когда можно приставать к тебе с чистой совестью. хёнджину хочется ответить – всегда, но вместо этого он говорит: — зелёный, — с таким видом, будто это лучшая придуманная им шутка, — будет забавно. феликс в ответ хихикает и прижимается теснее, заключает старшего в кольцо из своих рук. ему нравится, как тот пахнет – пряно, тепло, и от этого аромата голова кружится. — я тоже хочу обнимашки! — вваливается в гостиную джисон и плюхается сверху, ехидно хохочет. парни охотно обнимают его тоже, пробираются под футболку и начинают нещадно щекотать в две руки. тот визжит и валится с дивана, ругается сквозь смех, и внутри у всех троих разливается счастье.

***

чан успевает только вытащить один наушник, когда кто-то прыгает на его плечи и хнычет: — чанни-хён, а, чанни-хён, ты ведь в одной комнате с феликсом? поменяемся? хёнджин умилительно дует губы и смотрит, хитро прищурившись. чану, в принципе, без разницы, поэтому он только щёлкает джина по носу и соглашается. старший застаёт феликса развалившегося на кровати в форме звезды и улыбается, предвкушая его реакцию, подкрадывается со спины и хватает за лодыжку. ликс от неожиданности кричит и пинается. — и я рад тебя видеть, — смеётся хёнджин. когда джин выходит из душа и рассматривает своё отражения в запотевшем зеркале, его охватывает непонятная паника, обстоятельства те же, что и пару месяцев назад, но внутри что-то изменилось кардинально. хёнджин – это цитрусовое масло для тела, увлажняющий лосьон, ярко-вишнёвый тинт и немного одеколона, того самого, купленного в аэропорту, картинка выглядит идеально, но глазам почему-то блеска не достаёт. воздух в их комнате какой-то тяжёлый, будто перед грозой, но хёнджин опасность игнорирует, выключает в себе всё рациональное, потому что может. на концертах и за кулисами, перед интервьюерами и зрителями на онлайн-трансляциях себя не сдерживает, потому что в фан-сервисе ему нет равных, да и не поверит никто, что на этот раз всё взаправду. что помимо похоти внутри у хвана плещется, кажется, что-то ещё. он при всех выдыхает феликсу в шею, вызывая в младшем табун мурашек, гладит его голые колени, оттягивает ворот чужой футболки, чтобы потрогать ключицы холодными пальцами, довести до ручки. ликс от такого кайфует, но больше всё-таки бесится. — сядем подальше друг от друга на интервью, ладно? привлекаем слишком много внимания, — говорит он скомканно. — могу тебя вообще не трогать, если так не нравится, — хёнджин решает включить режим сучки, потому что обидно. феликсу нравится, просто эти прикосновения слишком личные, ими не хочется делиться, но вслух он ничего не говорит, провожая взглядом хвана, что вылетает из номера пулей. как вообще можно построить какие-то отношения, если кроме пары песен и просмотренных мелодрам у него нет никакого опыта? ликс хочет не отлипать от хёнджина примерно никогда, хочет ходить на свидания и держаться за руки, лежать на его груди, оставлять поцелуи на его щеках и не прятаться, кормить его печеньем, слизывать сахарную пудру с его губ и стоять перед ним на коленях, но. разве бывает всё так же радужно в жизни? доверять, заботиться, делить на двоих утра, вечера и улыбки, смеяться, дружить с привилегиями, просто быть рядом без постоянного страха проебаться. феликсу достаточно и этого. младшего будит полоска света из коридора, бьющая прямо в глаза. он не спал полночи, ждал возвращения джина, и вот, часы показывают 3 утра, и тот покачивающейся походкой заваливается в комнату. — ты пил, что ли? — феликс возмущённо шепчет. — совсем немного, — хёнджин улыбается и складывает себя на кровать рядом с парнем, жмётся, пытаясь получить немножко тепла, — зелёный, — добавляет тихо. ликсу почему-то хочется плакать, потому что сердце у старшего бьётся часто-часто, и он такой очаровательно-трогательный, его хочется защищать, не выпускать из объятий, пока он не перестанет смотреть так пронзительно. хёнджин тянется поцеловать и отказать ему – почти что предать. его губы мягкие, горячие, на вкус, как терпкая вишня, и феликс мокро проводит по ним языком. сладко. джин ведёт пальцами по острой скуле, углубляя поцелуй, и открывает глаза, чтобы запомнить каждую чёрточку лица, что и так уже тысячу раз изучил. — ты такой охренительно красивый, ликс, — говорит хёнджин хрипло, не сдержавшись, а феликс смущённо улыбается, как будто пару секунд назад не он вылизывал чужой рот. — заткнись и поцелуй меня снова. хёнджин подчиняется и задыхается в этом поцелуе, потому что феликс кусается и жмётся ещё ближе, комкает на груди футболку, а потом пытается совсем задрать её, чтобы прикоснуться кожа к коже, забирается на хёнджиновы бёдра и влажно ведёт языком по животу, почти над резинкой белья, дразнит самого себя, чуть отодвигает ткань, чтобы прикусить тазовую косточку и горячо выдыхает прямо в пах. хван только смотрит, не отрываясь, как с него стягивают джинсы и обхватывают член изящными пальцами. сцена, если честно, просто крышесносная, но через пару мгновений феликс берёт в рот почти наполовину и даже не давится. хёнджину кажется, что он наглотался таблеток, и теперь они шипят под языком, взрываются под веками разноцветными вспышками, что отсасывающий у него ликс – только галлюцинация. феликс облизывает руку, чтобы помогать себе у основания, старается прикоснуться губами к собственной ладони, хочет старшего свести с ума окончательно, и получается у него даже слишком хорошо. тот начинает беспорядочно, инстинктивно вскидывать бёдра, вбиваясь в ликсово горло до боли. он кашляет, но улыбается и извинения не принимает, заводит член за щёку, заставляет хвана потрогать, снова сорваться. позволяет держать себя за подбородок, чтобы не дёргался, глотает вязкую жидкость, когда хёнджин кончает с громким стоном. доводя феликса до оргазма парой ленивых движений кистью, хван шепчет: — покажи, — и феликс послушно высовывает язык, облизывает губы и сглатывает снова, улыбается широко. хёнджин целует его опять, потому что впереди у них – целая ночь. твои демоны нравятся моим демонам.

***

хёнджин просыпается в пустой кровати, хотя отчётливо помнит тепло чужого тела, прижатого к его груди. ему снились молочные облака, сияющие звёзды и звонкий смех, но сон исчез, как туман, и остался только холод. они сталкиваются в ресторане на первом этаже, феликс ест свои хлопья, оживлённо болтает о чём-то с чанбином и старшего игнорирует. по крайней мере, пытается, но хёнджин лишь вопросительно выгибает бровь, затем садится в углу и задумчиво пьёт кофе, перебирает все скопившиеся в голове вопросы. когда феликсу всё равно приходится вернуться в номер, колкая фраза прилетает ему прямо в лоб: — почему ты меня игнорируешь? — ты разговариваешь во сне, знаешь? — младший моментально краснеет, трёт шею и прячет глаза. джин молча кивает, мол, и дальше что? — ты сказал, что любишь меня. много раз. я… это чересчур для меня, джин, — настала очередь феликса убегать. ещё утром хёнджин думал, что хуже точно не будет. и стало намного хуже.

***

феликс струсил, собственных чувств испугался, хёнджина испугался, и сбежал. не хотел, но сделал больно, и не представлял, как это исправить. он боялся именно этого – чем меньше воздуха между двумя, тем легче друг друга ранить. старший ото всех закрылся. работу свою выполнял идеально, выкладывался в танце на сто процентов, но на большее его не хватало. он думал, что надо быть чуть конкретнее в своих желаниях, любви, конечно, хотелось, но не такой, не ломающей изнутри. хёнджин не мог избавиться от привкуса горечи на языке, когда ловил затравленный ликсов взгляд, как будто ему очень жаль, но ничего не поделать; когда тянулся прикоснуться по привычке, но одёргивал руку, и парни рядом смущённо сжимали губы. феликс был прав с самого начала, когда пытался обозначить рамки и не дать им увязнуть друг в друге, и хван себя, если честно, ненавидел, за то, что лез с глупыми поцелуями, нежностью этой своей непонятной. он в итоге разрушил всё то хрупкое, что было между ними, собственными руками. парням в какой-то момент вся эта драма совсем надоедает – засыпать под всхлипы ликса, доносящиеся из ванной каждую ночь, рассаживать их с хёнджином подальше, так, чтобы даже взглядом не могли пересечься, поэтому они однажды утром вталкивают младшего в чужую комнату и запирают на ключ, грозятся, что не выпустят, пока они свои проблемы не решат, а потом спокойненько из общежития уходят. поза хёнджина расслабленная, но внутри он, конечно, мечется, потому что сказать ему нечего. прости, что люблю тебя? прости, что узнал об этом? — ты действительно имел в виду то, что сказал? — начинает осторожно феликс. хёнджину вопрос кажется каким-то глупым, как будто в признании может быть дополнительный смысл, но от язвительного комментария он удерживается. просто кивает. феликс закусывает губу, волнуясь, и спрашивает: — тогда, как ты себе это представляешь? как ты представляешь… нас? — в каком смысле? — хочешь ли ты заниматься со мной чем-то помимо… секса? — ты меня сейчас обижаешь ещё больше, — хёнджину действительно больно. как будто он животное, наделённое только инстинктами, что не способно испытывать что-то сложнее влечения. — я хочу быть с тобой, вот и всё. хочешь, можем не трахаться вообще никогда. можем только за ручки держаться всю жизнь, мне будет этого достаточно, лишь бы с тобой рядом. по злому голосу хвана феликс понимает, что опять сморозил что-то не то. — я не хотел тебя обидеть, джин, просто не понимаю, как кто-то может хотеть от меня… всего. я сам от себя устаю порой. ещё я сентиментальный и капризный, неуклюжий и до сих пор не всегда могу выразить чувства на корейском… — я тоже, — перебивает старший. — и что с того? думаешь, я за все эти годы не понял, какой ты? если говорю, что люблю, значит, так и есть. хёнджин не может перестать злиться, потому что во всём, что говорит феликс, не видит никакого смысла. для него всё предельно просто. — тебе комфортно со мной? что ты чувствуешь, когда я к тебе прикасаюсь? — тепло. бабочки в животе. безопасность, — отвечает феликс тихо. хёнджин смягчается и нежно проводит пальцами по чужой щеке, притягивает в объятия и выдыхает в светлую макушку: — это всё, что нужно, глупый. а потом – целует любимые губы, и его целуют в ответ.