Комната

В просторном зале играла наша любимая песня. Что-то из 80-х годов, но уже сейчас я не помню её названия. Он рваными движениями складывал вещи в свой кожаный чемодан и, казалось бы, мы просто едем куда-то, но его усталое лицо с нахмуренными прямыми бровями, выражало ожидание долгой разлуки. В тот последний вечер я сказала, что уеду на поезде в Йорк через три дня и у него есть время упаковать свои вещи или... Или навсегда попрощаться со мной. Он тогда растерянно посмотрел на меня и я бы никогда не подумала, что вещи в итоге будет собирать он, а не я. Но он не уезжал со мной. Он уезжал от меня и от этого на моей душе алели прожженные болью отметины. Так глубоко оставленные тогда, что сейчас, через много лет я чувствую их саднящую, коробящую боль. Его хриплый, от долго молчания голос прорезал густую тишину между нами. Он спросил меня о подтяжках. Господи, вот бы скрепить этими подтяжками нас и никогда не расцеплять, но мы оба прекрасно понимали, что так должно быть. Это началось месяцами ранее, тогда было ранее рождественское утро и я была в предвкушении дня. Я с теплотой вспомнила ужин в прошлом году со своей семьёй, подарки и веселье. Хотелось бы запомнить и этот день таким же уютным и домашним. Он лежал на постели слева и посапывал, я обернулась, чтобы рассмотреть его лицо. Поворачиваясь в его руках я почувствовала неудобство. Бока болели от долгой тяжести его рук на себе, а когда посмотрела в его лицо, то не почувствовала ничего. Оно было обычным. Словно мой прежний трепет исчез. Будто его лицо не вызовет более у меня тех эмоций, что разгорались во мне так явно и желанно. Тот рождественский день я запомнила лучше всего. Ведь в тот день мы оба поняли, что всё идёт на спад. И сейчас, я стою у комода, с зажатой в руке фотографией, и цепляюсь взглядом за него, но цепляться не за что и это наводит на меня невероятно прожигающую боль, что моя оголенная душа холодеет, а моё лицо принимает оттенок почти разгневанного выражения. "Чушь. Всё это чушь!": твердила себе я, топя замерзающую душу, но она покрывалась ещё более толстой коркой льда. Он больше не внушал мне того благоговения, что раньше. Песня на пластинке повторилась ещё один раз. Я стремительно направилась к проигрывателю, подталкиваемая мыслью, что она более нас не связывает, не дарит тех воспоминаний. Она наоборот очерняет их, разрывает их в клочья перед нами. Он дёрнулся, готовый остановить меня, но что-то внутри него переломилось. Его потускневший взгляд мазнул по мне и я, почувствовав холодные полосы лопатками, обернулась. Зажатая в моей руке фотография, как гиря тянет меня вниз и я настолько сильно волнуюсь и моя душа трепещет, но не от него! В животе колет и сворачивается, но я терплю. Выставляю подбородок вперёд и мы стоим так, сцепившись взглядами. Он выпускает рубашку из своих трясущихся рук и выпрямляется. Его тело напоминает мне тот первый раз, когда мы встретились. Когда в ресторане играла эта песня, а мы наблюдали друг за другом из-за соседних столиков. Я пришла, чтобы поужинать, а он, может быть ждал кого-то но она не пришла. Я не знала, только сейчас вспоминаю о таких подробностях ведь тогда, мы были так влюблены и не видели ничего. Наша любовь, вспыхнувшая между нами, поддерживалась страстью и нежностью, но это закончилось. В этот тот момент, в комнате моей квартиры, в глазах каждого из нас промелькнула эта мысль и волной, наши лица поменялись, мы стояли с изумленными, полными горести лицами и нам было сейчас так холодно друг от друга. Что когда он подошёл ко мне и обнял, я обожглась от его ледяных ладоней, обхвативших мою спину. Он немного согнулся и как всегда положил свое лицо между моей шеей и плечом, выдохнул и сбивчиво вдохнул. Ничего. Мы стояли так долго, прижавшись друг к другу так близко, как никогда ранее, пытаясь согреться о когда - то любимые тела друг друга, но наши голые и ледяные души рвались в разные стороны и потому мы не могли согреться. Не могли растопить глыбы льда в нас и пройти этот этап вместе. Он обнимал меня так трепетно, а я стояла статуей, опустив руки и выводила круги пальцем на нашей совместной фотографии. В том ресторане, какой-то человек, как мы позже поняли, работающий в газете, решил нас сфотографировать. Мы не отказались и он запечатлел зарождающиеся между нами чувства. В утреннем номере газеты на странице шесть мы нашли нас. Я вырезала нашу фотографию оттуда и позже приклеила её на кусочек картона, чтобы изображение не мялось. Фотография тянула вниз, тяжёлая, как это бремя нашей вечной разлуки сейчас. Я чувствовала, как его сердце стучит, но не так, как раньше. Оно не стучит из-за меня, из-за крепкой любви ко мне, нет... Оно стучит от боли, штыками пронзающего его тело. Он ушёл. Дверь в комнату закрылась и я опала на пол, размытым от обжигающих слез взглядом смотря на фотографию, понимая, что это конец.