Спасение и смерть

***

      …— Я уже настрадался так, что более на это не способен.

      Бросаю в шот с коньяком два кубика льда. Смотрю, как дорогой алкоголь плавит в себе застывшую воду, но каким-то шестым чувством ощущаю взгляд темно-фиолетовых глаз на себе. Чувство не подводит — этот Демон действительно смотрит на меня.

      — Все так говорят, Дазай.

      Поднимаю глаза и исподлобья смотрю на него; улавливаю усмешку. Нет, насмешку в его голосе.

      — В таком случае, я — не все, — фыркаю и закатываю глаза, хоть и знаю, что сейчас этот русский начнет давить прямо по моему самолюбию. Будь он проклят.

      Кладу один локоть на стол, подпираю тыльной стороной ладони подбородок и смотрю на Достоевского полуприкрытыми глазами. Он в безразличном удивлении вскидывает бровь и принимает ту же позу, копируя меня; и, даже, отзеркаливая — у нас много сходств.

      Я не про внешние.

      Между нами остаётся меньше десятка сантиметров. Я отчётливо слышу и чувствую его дыхание. Резко отстраняюсь, откидываюсь на спинку мягкой обивки стула, ударяюсь лопатками и криво ухмыляюсь. Его раздражает моя ухмылка.

      — Стоит ли говорить, что я никак не ожидал столь теплого приёма? — Достоевский двинулся ближе, ребрами упёрся в край стола. Подобие ядовитой полуулыбки с прищуром — вот он — истинный русский, — Где же снайперы? Или, может, какая-нибудь отрава? В коньяке точно нет мышьяка?

      Хмурится, а я протягиваю руку к шоту. И он перехватывает мои пальцы своими, сковывая в крепкую (почти что стальную) хватку. Бокал опрокидывается, и все его содержимое немедленно оказывается на стеклянной поверхности небольшого стола.

      Украдкой глянул на это с неким сожалением — печальное зрелище. Сжимает забинтованное запястье; я чувствую, как из свежих ран сочится горячая и вязкая кровь; шрамы-полумесяцы от его ногтей останутся со мной ещё надолго. Резким движением тянет на себя. Ладонью второй (и, по совместительству, свободной) руки упираюсь в стол. Холодные и тонкие пальцы уже вцепились в воротник рубашки.

      Которую я старательно гладил за десять минут до выхода.

      Все ещё ухмыляюсь. Только бы у моего собеседника пар из носа и ушей не хлынул… Он вполне спокоен внешне. Зубами случайно задеваю мочку уха, покрасневшего ближе к кончику. Тихое и смущенное «ой» — и его дыхание уже заметно учащается.

      — Псы должны носить намордники, — бесчувственным голосом едва ли не шепчет на ухо.

      — Мяу, — тихо протягиваю я и старательно зализываю несуществующую ранку от зубов на побелевшем ухе.

      Никто не говорил, что я против этого. Наоборот — достаточно любопытно и забавно; интересно, что будет дальше, как поведет себя враг и…

      Вернусь ли я на рабочее место в понедельник живым?

      — Ненавижу кошек, — шипит, будто беззащитный детёныш семейства кошачьих. Ха-х, это довольно-таки забавно. Нет-нет, иронично: «крыса боится кошку».

      Резко выдыхаю, когда ощущаю сомкнувшиеся пальцы на перебинтованной шее. Снова душит, мешает приблизиться к себе. Чувствует себя уязвимым, когда перед ним едва стоит на ногах подвыпивший враг. Он никогда не признает этого, но со стороны (особенно, по глазам) это не остаётся незамеченным. Улыбаюсь в блаженстве, довольным взглядом смотрю на него и потихоньку осознаю, что воздух в лёгких стремительно заканчивается.

      Пальцы подрагивают, а улыбка начинает спадать с лица. Рука Достоевского только сильнее сжала шею.

      Лишь пару секунд мы смотрели друг другу в глаза в полнейшей тишине — мое хриплое дыхание стало единственным звуком, что наполнял собой небольшое помещение бара. Достоевский не торопился; долго рассматривал меня исподлобья и дышал, соответственно, в такт мне.

      Только намного тише.

      Затем осмотрелся по сторонам — убедился, что вокруг ни души. На звон разбившегося шота не пришел даже бармен. Как будто помещение резко опустело…

      — Вздумал шутки шутить? — пытаюсь кивнуть, но в итоге просто опускаю голову, не в силах поднять ее и вновь утонуть в темно-фиолетовых жестоких и безразличных глазах.

      Ослабляет хватку. Вдыхаю спасительный глоток воздуха и закатываю глаза, часто моргаю; пытаюсь привести самого себя в чувства.

      Отпускает, и я, оставшись без поддержки, рухнул обратно на стул. Перед глазами все плывет, двоится. Кашляю в кулак, мысленно проклинаю Федора и все, что связывает нас двоих воедино.

      — Никаких шуток, Федор, — чувствую, как сердце бьётся — вот-вот выпрыгнет из грудной клетки, — Я ответственно взвешивал все «за» и «против» перед тем, как согласился на встречу с тобой. Мне непонятна причина, — наконец-то смог сфокусироваться на враге. Такой… спокойный и непоколебимый, — Неужели начинаешь чувствовать привкус проигрыша?

      — Выигрыш не заключается в качестве, Осаму, — спокойно и быстро произносит он, введя меня в некое заблуждение. О чем он? — Выигрыш равен пустоте. В твоём случае.

      — Что ты имеешь ввиду?

      Касается холодными и грубыми пальцами подбородка. Пытаюсь увернуться, но сжимает пальцы сильнее; и мне кажется, что ещё несколько попыток — и Йосано будет собирать мой череп по кусочкам. Рассматривает, кажется, одним только взглядом критикуя мой внешний вид. Сдаюсь и покорно расслабляюсь, фактически добровольно согласившись стать марионеткой: податливой, которой можно управлять, дёргая за верёвочки.

      — Ты же никогда не задумывался о том, что помог мне с моим планом с самого начала, — звучит, будто утверждение. Хмурюсь и продолжаю вслушиваться в каждое произнесённое им слово, — Стоило мне объявиться — как все сразу же слетелись, будто насекомые в торшер. Так ты думал?

      Притягивает ближе за подбородок. Глаза мерцают огоньками хитрости. Веду себя подобно идиоту — поддаюсь каждому его движению, каждому действию, и даже не пытаюсь воспротивиться.

      Демон. Чертов демон. Наклоняет голову и оказывается так близко, что даже считанные миллиметры кажутся приличным расстоянием.

      — Я хочу избавить мир от эсперов. Хочу, чтобы справедливость восторжествовала, — на долю секунды я, сам того не заметив, будто разучился дышать, — А ты хочешь умереть. Почему же пытаешься помешать мне? Ведь это выгодно для нас обоих — спасение и смерть, — провел языком по пересохшим губам, почти касаясь моих — настолько ничтожным было расстояние, — Неужели Дазая Осаму начали волновать чужие жизни?

      — Мне совершенно все равно, Достоевский, — это даже не ложь. Он понял, — Но что значит «с самого начала»?

      Вдох.

      Всего несколько секунд тишины. Выдох.

      В горле пересохло.

      — Своим уходом из Портовой Мафии ты уже сделал первый шаг навстречу исполнению моих планов, Дазай.

      Шумно выдыхаю; глаза едва ли не выпадают из глазниц. Отказываюсь верить в услышанное, ведь он мог и солгать. Застываю, взор направлен куда-то сквозь врага, сидящего напротив. Не могу даже пошевелиться. Осознание доходило до тех пор, пока все факты, указывающие на его правоту, не сопоставились друг с другом.

      Пользуется моим состоянием; проводит языком по нижней губе, оттягивает ровными зубами. Не сопротивляюсь, но и не отвечаю ему. До конца не понимаю, что происходит. Голова до сих пор кружится, в глазах темнеет, как за окнами безлюдного бара.

      Не торопится, и от этого неприязнь увеличивается вдвое. Сухие, потрескавшиеся тонкие губы и язык, медленно проникающий в мой рот — вот то, чего я точно не мог ожидать от этой встречи. И то, на что я напоролся затуманенным алкоголем умом.

      Сажусь удобнее, и ему приходится тянуться за мной. Капли коньяка, стекающие со стола, стучат о пол и разбиваются на сотни частиц. Его веки опущены; я, недолго думая, отворачиваюсь. Хотелось бы верить, что от одного моего неправильного хода в этой игре не погибнет целый город…

      А эта крыса и не на такое способна.

      — Ты виноват в том, что у меня появилась надежда на осуществление планов, — встаёт из-за стола и резкими движениями тянет за собой. Кажется, я даже успел порезаться осколками стекла от бокала, что остались на столе, — Так не смей же погубить эту надежду, пока я не погубил тебя.

… Хотелось бы верить, что это не понесет серьезных последствий.

***