Ремиссия

Girl, when you look in a mirror I hope you see what I see clearer All that I want you to know Is that you're perfect the way that you are

Стены палаты сдавливали хуже корсета пышных дамских платьев. Пропитанный лекарствами запах неприятно щекотал ноздри. Снующие туда-сюда медсёстры, санитары и врачи не давали спокойно поспать, поэтому ей требовалась отчаянная доза успокоительного или снотворного. Кто-то постоянно открывал дверь, снимал какие-то пробы, брал кровь, задавал тысячу вопросов. А что хотелось ей? Только спокойствия и времени. Времени забыть, справиться с душевной болью. Огромной дырой в груди, которую не зашьёт ни один хирург. Нужно было оставить ребёнка в покое, но девочка не понимала, что, возможно, подпишет себе этим смертный приговор. Она чувствовала себя некомфортно в этой огромной машине. Ощущала себя сосиской в булке хот-дога. Что-то кряхтело и шумело, её заставляли открывать и закрывать глаза. Причём когда говорили закрыть их, Блум всё время хотела открыть. Вспышки света проносились даже через сомкнутые веки, и ей было интересно, что же это чудовищное, закрытое со всех сторон устройство покажет. Позже какие-то чудодейственные уколы, после которых ей сразу стало легче. Она уже думала, что учёные изобрели лекарство, спасающее от всех болезней, но нет. Таким образом её диагноз только подтвердился. Блум перевернулась на другой бок, ожидая следующего посетителя. Она уже делала ставки, кто им будет. Тот молодой медбрат или пожилой, но опытный врач? В голове была куча вопросов. Она искренне не понимала, почему из-за банальной слабости в мышцах папа привёз её сюда. Вот уже который час она ждёт хоть какой-то информации, хотя предпочла бы лежать дома, держать в руках фотографию мамы и тихо скорбеть. Но даже этого ей не дали. Хотелось сказать, противостоять людям в белом. Заявить, что с ней всё в порядке. Что, может, её продуло, или она просто подхватила грипп. Но разве при гриппе сложно поднять руку? Трудно сделать хоть три шага? А глаза закрываются сами с собой просто потому, что открытыми их держать практически невозможно? Блум даже проглотить ложку отвратительной каши не смогла. Не из-за вкуса, а из-за отторжения собственных мышц. Ей было сложно глотать. — Милая, как ты? — в дверь протиснулся мужчина. Усталый, помятый, измученный. Он сел к дочери на кровать и провёл по рыжим волосам. Прямо как у её матери: огненные, блестящие, гладкие. Ласково коснулся её лица, чтобы Блум подала хоть какие-то признаки. Девочка приоткрыла глаза и даже смогла улыбнуться. А после перехватила руку папы и несильно сжала. — Пап, ты теперь найдёшь нам новую маму? — её речь была медленнее обычной. Врачи уже знали диагноз заранее, но были обязаны проверить. — С чего ты это взяла, Блум? — Я видела, как ты разговаривал с той женщиной, — прошептала она совсем тихо. — Милая, она ведь доктор. Я узнавал у неё о твоём состоянии, — мужчина, сдерживая собственные эмоции, которые несколько дней вырывались наружу, присел ближе. — Твою маму мне никто и никогда не заменит. И мне не нужен никто другой, поверь. — Правда? — Конечно, милая. Вы с Дафной — всё, что у меня осталось. И я сделаю всё, чтобы уберечь вас. — Я люблю тебя, пап. — А я тебя, детка. Спи, родная. Обещаю, когда проснёшься, тебе станет лучше. И он сдержал обещание.

***

— При регулярном приёме назначенных препаратов пациентка может жить привычной жизнью. — Поверьте, при миастении можно не просто существовать, а жить полноценно. — Нужен лишь здоровый образ жизни и постоянный контроль самочувствия. А эти правила касаются любого заболевания. — Будут периоды, когда ты будешь чувствовать себя настоящей принцессой, а иногда каретой, которую превратили обратно в тыкву. Но самое главное, что и тот, и тот периоды — временны. Читая очередную философию какого-то малоизвестного автора, Блум вспоминала слова врачей. Четырёх разных врачей, у которых она обследовалась. И каждый из них сказал одно и тоже, только в разной формулировке. Наслушавшись их вдохновляющими речами, Блум поняла, что её состоянии — что-то похожее на цветение гиацинта. Он цветёт раз в год, призывая людей своей невероятной красотой. Так же и Блум, блистает красотой и ремиссией раз в год. Но она не чувствует себя больной. Нисколько. Девушка наслаждается жизнью, учится, общается с друзьями, гуляет. Проводит свою молодость так, как это делают все другие. Только позади неё всегда идёт доверенный отцом человек, который в случае чего окажет помощь. Ещё был ежедневный приём лекарств, но ведь очень многие принимают витамины, верно? Она относится к ним, как к витаминам. Эти маленькие капсулы и пилюли укрепляют её организм. Она такая же, как и все. И ничем от них не отличается. — Милая, выпей сок, — на стеклянный стол опустился продолговатый стакан с тёмно-зелёной жидкостью. Блум поморщилась. Чего только там не намешано. — Спасибо, мисс Фарагонда. Отложив книгу, Блум пододвинула к себе стакан, снова поморщившись из-за противного скрипа трения стёкол. Она сделала глоток, отметив, что вкус яблока вперемешку с лимоном, имбирём и сельдереем не так уж плох. Прохладная жидкость прошлась по горлу, как ветер по волосам. Ещё тёплые осенние порывы ласкали кожу лица, заставляя её засиживаться на открытом воздухе до самого заката. Только когда на небе были отчётливо видны проблески ночных огней, Блум заходила обратно. Так проходило каждое её воскресенье. — Вылет уже завтра утром, милая. Тебе бы чемоданы собрать. — Успею, — отмахнулась девушка, делая повторный глоток. Вообще, возвращаться в свою комнату и лицезреть там эту молоденькую медсестру, всё время напоминающую ей о приёме лекарств, хотелось меньше всего. От её наручных часов, которые делали то же самое, было куда больше пользы. А ещё они не разговаривали, не ходили хвостиком и не раздражали. — Ты злишься, — констатировала женщина и села напротив девушки. — Но разве у твоего отца был выбор? — Я не злюсь, мисс Фарагонда. Даже не обижаюсь. Потому что мне будет легче там одной. — Как это одной? Твой папа что, зря нанял того мужчину? — Какого мужчину? — Блум непонятливо нахмурилась. Девушка уже подготовила себя к тому, что будет жить и проходить лечение в другое стране совсем одна. Какой ещё мужчина?! — Как это «какого»? Не помню его имени, — она задумчиво прикусила губу. — Нет, не помню. Но помню, что он едет с тобой. — Замечательно! — стакан, наполненный свежевыжатым соком, с характерным звуком опустился на стекло. — То есть он не едет сам, но отправляет меня с каким-то неизвестным мужчиной? — Но это ведь ради твоей безопасности, — промямлила женщина, пытаясь хоть как-то её успокоить. Хотя знала, что бесполезно. Блум, наверное, была самым вспыльчивым человеком, которого она знала. — Я просила эту безопасность? Она нужна мне? Какой к чёрту смысл, если я буду сидеть в четырёх стенах? — Он для этого и нужен, — она примирительно сжала её руку. — Только представь, ты сможешь ходить куда угодно, сможешь увидеть новые места, достопримечательности. Сможешь посетить новые заведения, парки. Ты ведь так это любишь. — А что, одна я это сделать не смогу? — Я завидую твоей безмятежности и мечтательности, дорогая. Но, к сожалению, ты ведь сама знаешь, что не сможешь пойти куда-либо одна. — Ой, вот надо тебе напоминать, — буркнула Блум, не замечая, как переходит к более дружеской форме. Эта женщина, работающая у них ещё с момента испачканных пелёнок Блум, была ей лучшей подругой. — Я прекрасно себя чувствую. И даже не устаю. — И я очень рада, Блум. Твоя болезнь протекает всё менее чувствительнее и болезненнее. Но ты не должна перенапрягаться, помнишь? — Помню-помню, — девушка вздохнула и едва не закатила глаза. Она ненавидела, когда Фарагонда включала мамочку и говорила таким трепетным голосом. У Блум всего одна мама. Была одна. — Я соберу их позже, сейчас хочу почитать. — Конечно, — женщина встала с места и поправила фартук. — Позовёшь меня, я тебе помогу. — Я сама справлюсь, — тихое бурчание, похожее на детскую обиду, донеслось ей вслед. Женщина чуть усмехнулась и вошла в дом, закрыв за собой дверь, чтобы всякие мелкие насекомые не пробрались внутрь. Блум отодвинула стакан и книгу, откидываясь на спинку плетёного стула. Она вздохнула, посмотрела на безоблачное небо и прикрыла глаза, шепнув выученную наизусть фразу. Она звучала по несколько раз на дню, потому что сама Блум просто отказывалась верить в то, что больна. Она просто чуть слабее, чем другие. Немножечко. — Я здорова. Вечером, когда сидеть на улице в одной футболке стало холодно, она вошла внутрь, скрылась в комнате, сделанной в виде мастерской, и посвятила себя ещё одному делу, которое исходило из чистого сердца. Брав в руку кисть, Блум погружалась в другой мир. Параллельный этому. Где не существует насилия, преступлений, больных людей, ранних смертей, терроризма, голода, расслоения общества и много прочего. Тут, словно в сказке. Всё в пёстрых цветах, райских лугах и дружественной обстановке. Погрузив кисточку в масляную краску, девушка водила ею по мольберту, создавая очередное произведение искусства, как говорила Дафна. Но для самой Блум это было больше, чем просто искусство. Это её мир, восприятие, мировоззрение. Это её жизнь. Та, о которой она мечтает. В комнату постучали. Блум нехотя позволила войти, не расслабляя рук. В одной она держала палитру, в другой тонкую кисть, вырисовывая продукты на кухонном столе. Утренняя обстановки на их кухне её всегда вдохновляла. Суетившаяся мисс Фарагонда со сдобным тестом для свежих булочек, запах только сваренного чёрного кофе для папы, нарезанные фрукты и помытые ягоды в специальной посуде. Она решила запечатлеть одно такое утро на белом полотне. — Милая, к тебе можно? — Если я скажу нет, ты уйдёшь? — Злишься, — констатировал Орител, пройдя внутрь. Он положил руку на плечо дочери, глянув на картину. Фарагонда делала и говорила то же самое. Они что, сговорились? Однажды Орител подумал, что из Блум выйдет по-настоящему превосходный художник. Эта мысль побудила его отдать маленькую девочку в художественную школу, но он никак не предполагал, что Блум решит связать свою жизнь с рисованием навсегда. Она поступила в местный институт дизайна и каждый день обучалась графике, живописи, декоративно-прикладному искусству, черчению. Она занималась тем, что действительно любит. Но сейчас взяла академический отпуск. — Не устала? — Устала, но хочу закончить. Блум не отрывалась от картины. Даже былая злость на поступок отца не могла отвлечь её. В такие моменты она настолько отдавалась процессу, что могла не заметить даже сильного землетрясения. Об этом ей однажды сказала Дафна, когда с испуганными глазами прибежала к сестрёнке. Блум даже не почувствовала тряску. — Не обижайся на меня, милая. Я приеду к тебе через два месяца, — Орител встал около мольберта, чтобы заслужить внимание дочери. Пока он его правда не заслуживал. — Пап, — она вздохнула и отложила палитру с кистью, чувствуя, что руки правда начали болеть. А она снова не заметила. — Я не обижаюсь и не злюсь. Уже. Но я не хочу, чтобы ты приезжал. — Как так? Блум, я, конечно, восхищаюсь твоей силе воли, но нужно и меру знать. У тебя операция, детка. — Она пустяковая, сам слышал врачей. Мне будет комфортнее, если рядом никого не будет. Кстати об этом, — девушка устало села в кресло и откинулась на его спинку, подмяв под себя ноги. — Ничего не хочешь мне рассказать? — А ты о чём? — ей захотелось поаплодировать, но мышцы слишком сильно ныли. Прекрасная актёрская игра. Может, вместо финансового, папе нужно было учиться на актёрском? — О моей новой няньке. — Ну… Я бы не стал так категорично, — Орител отошёл на шаг назад, потому что рядом с Блум стоял столик со склянками красок. Мало ли. — Всего лишь телохранитель. — С которым я буду жить и спать под одной крышей? Пап, мне что, пять?! — Следите за своим тоном, юная леди, — Блум нахмурилась, но осеклась. И правда, кто перед ней? Не друг же. — Я, между прочим, о твоей безопасности думаю. — Мне хватает этой дылды с очками больше, чем моя голова. — Не называй так Мирту, Блум. Это некрасиво. — А то, что она ходит за мной по пятам, будто я её утка-мать, это нормально? — Она твоя медсестра, и я объяснял это уже тысячу раз, — прежде, чем Блум ответила, Орител продолжил: — Но в этот раз она с тобой не поедет. — Кто ты и что ты сделал с моим отцом? — спросила девушка спустя минуту молчания. Сколько она себя помнит, эта неприметная девушка всегда была рядом. А, и ещё двухметровый гигант, водитель, носитель её сумочки и охранник хрупкой, как хрусталь, девушки в одном флаконе. — Блум, — он испустил короткий смешок. — Чтобы тебе было комфортнее, я нанял совсем другого человека. Он будет вместо Брендона и Мирты. — Тебе бы акции в магазинах придумывать. Один вместо двоих, гениальный маркетинговый ход. — Блум. — Ладно-ладно, — предостерегающий тон Оритела, и девушка сразу сбавляла обороты. — На одного я согласна. Но если он не будет лезть в моё личное пространство! — Это уже от тебя зависит, милая, — кинул мужчина у самых дверей. — Не делай глупостей, и ему не придётся заниматься с тобой, как с ребёнком. — Я ему ещё покажу, — буркнула она, когда дверь за папой захлопнулась. — Он уволится уже через неделю.