Вензель

Ему казалось, он парил. Такое странное чувство, право. Как будто кладбище ему только привиделось, будто той безграничной и обжигающей боли не было. Словно все было хорошо. Он только и парил в безликой невесомости, так спокойно и умиротворенно, словно сердце его не лежало тяжким и острым грузом в груди. Он спал? Просто дремал? Или это было явью, которую он не мог осознать? Гарри не знал, но продолжал мирно парить в этой невесомости. Знакомый внутренний голос недовольно шипел где-то глубоко внутри, но былой ярости в нем не отражалось, только легкое подозрение и непонятный горделивый упрек. Гарри не понимал, просто не знал, как понять, но голос лишь убаюкивающе шипел в темноте. Не время понимать. Не надо понимать. Надо отдыхать. Гарри позволял голосу убаюкивать себя, впитывая в себя тепло, исходящее от этого спокойствия. Интересно, что скажет ему Гермиона или Рон, когда он расскажет им об этом сне. Или Седр– Седрик. Сердце юноши едко сжалось. Седрик. Все его тело задрожало от ледяного ужаса. Седрик. Он знал, что что-то не так, но не мог вспомнить что именно. Почему он не мог вспомнить? Почему!? Не надо вспоминать, шептал голос. Не сейчас. Никогда. Все хорошо. Но Гарри не мог не вспоминать, он должен был вспомнить. Должен был! Сердце его буйно забилось, постепенно набирая ритм, словно в бегу. Что-то было не так. Что же он не мог вспомнить? Что? Воздух вокруг него нагревался, обжигая жаром изнутри и снаружи, но ему не было больно, лишь неспокойно, словно незримая борьба набирала оборот. Казалось, чей-то гнев или недоумение проникали к нему, пытаясь заставить его успокоится, но как смел он послушать это внушение? Правильно, никак. И поэтому он позволял сердцу своему биться в этой схватке, не затихая ни на секунду. Он не успокоится, пока не поймет, что не так. Чего бы это не стоило. «Ты так жаждешь пробуждения? Почему же?», - шептал его голос усталым шипением. «Я должен знать, должен понять», - отвечал ему Гарри. «Ничего ты не должен, дитя», - горько шелестел внутренний голос. – «Спустя столько времени мы можем просто найти покой. Он поклялся, что в этот раз все сделает правильно, что не прольет кровь самого себя. Нам не надо сражаться. Ты веришь мне, дитя? Не надо, наконец-то не надо». Гарри не понимал. Он хочет понять, но просто не мог. Как он мог остаться в этом тихом бытие, когда столько вопросов остались не раскрыты? Когда его ждут в том мире, где этот покой лишь непомерная мечта для него, для них обоих. «Ты ведь тоже это чувствуешь, да?» - вместо этого прошептал юноша. – «Я… мы не можем здесь остаться, это неправильно, бездушно даже». Поттеру казалось, он слышал усталый вздох. Такой тяжелый. Такой легкий. Так неимоверно знакомый и далекий одновременно. «Если ты так сильно этого хочешь, дитя», - зашептал голос где-то рядом, прямо юноше на ухо, - «То я не буду тебя останавливать. Но последствия этого выбора, они, душа, придут к тебе». «Тогда я встречу их, как и всегда. Ты ведь меня знаешь». Он не знал, почему это говорил, он ведь голос толком не знал. Но он казался таким знакомым, словно виделись уже много раз. Какое странное, головокружащее чувство. «Знаю, дитя, знаю. Поэтому…» Темнота неосязаемо треснула, высвобождая блеклый свет луны. Сердце Гарри забилось не то от страха, не то от предвкушения, но он не знал почему. Должно быть, знал в определенной мере, но полностью не понимал. Мир продолжал рушиться, умиротворение замерло вместе со смертью тишины. Они просыпались. Фрустрация доносилась откуда-то издали, но Поттер знал, исходила она не от голоса. Он негромко шипел рядом, словно приобнимая его за плечи и указывая куда-то рукой. «Ну же, Гарри». Мир дернулся в последний раз. «Просыпайся. Сразись с ним. Срази его». Мальчик-Который-Выжил резко открыл глаза, чуть ли не подпрыгивая на месте. Волдеморт гневно смотрел на него на краю белоснежной кровати, но Гарри не боялся. Ведь он проснулся.