...И лишь бы ты меня любила

♬ Ludovico Einaudi - Fly

...Я, как ребёнок, ею был вскормлён, Как муж, её ласкал я – и потом, Как дух, вливался в дух её ручьём, Я богом был, когда наш громкий стон Взбивал нам кровь, слияньем окрылён Огня с огнём, желанья с божеством. (Данте Габриэль Россетти)

"Я не могу о тебе не думать, Лале. Я просыпаюсь с мыслями о тебе – с первыми лучами солнца, что освещают край, столь ненавистный мне прежде, я открываю глаза, делаю мучительный вдох и вспоминаю о твоей добро-насмешливой улыбке. Меня разрывает на части чувство презрения к этой стране, каждому клочку земли, народу, что никогда не станет мне родным – и вместе с тем я отношусь к Османскому государству с несвойственной моей душе нежностью, ведь это твой дом, край, что подарил тебе жизнь и значит – какой-то смысл моей собственной жизни. Не знаю, смог бы я повстречать кого-то, хоть немного похожего на тебя, на своей родине. Валахия – чудесное место, но разительно другое. Там не растут такие дурманящие своей красотой и ароматом цветы. Османы же горячи не только нравом, но и сердцем… Словно сам воздух пропитан здесь остротой чувств, пылкой страстью вкупе с горячкой ненависти и мести. Я словно стою на краю жерла вулкана – и грудь сдавливает от жара, разум пьянит близкая смерть, а рассудок мутит от всего, что приходится переживать в считанные доли секунд. Именно так я ощущаю себя здесь. Я был бы рад не говорить о своих чувствах и всецело покориться служению одной лишь тебе – но мне слишком страшно. Страшно, что любой мой шаг навстречу повлечет падение в жерло вулкана и того, чем я теперь дорожу сильнее всего на свете. Моя жизнь ничто – в конце концов, я давно уже стал разменной монетой в чужих политических играх, но ты, Лале, ты ведь заслуживаешь жизнь, полную счастья, богатства и света, и разве могу я позволить тебе делать шаг по пути, который ведет в неизвестность?" Перечитываю пергамент снова и снова – и с каждым разом убеждаюсь, какой огромной глупостью было написать что-то подобное. В этой стране словно не только у стен есть уши – все знают про тебя больше, чем ты сам, твои самые сокровенные мысли, прежде чем ты успеваешь признаться в чем-либо сам себе. Что будет, если кому-либо на глаза попадутся эти строки? А еще это чрезвычайно глупо – воображать, словно я смогу обуздать силу слова и побороть природную косноязычность. Любой посмеялся бы над моими потугами написать любовное письмо. "Любовное"... До чего меня страшит это слово. Словно одной мыслью о любви я могу очернить образ Лале. До чего это страшно и тяжело – думать о ней каждую минуту и при том стараться и мысли греховной не допускать, даже неосознанно не произносить в уме ни одного пошлого признания в любовных терзаниях. Я не люблю ее. Не могу любить. Словно она – святая, о которой должно вспоминать лишь с благоговением и почитанием. Не преклонением, нет; только лишь светлыми мыслями обращаться к образу той, что дарит всем вокруг лишь благодать и добродетель. Та, что волей-неволей вынуждает быть тебя лучше, чем есть. Та, ради которой умрешь с улыбкой. Та, которой никому нельзя владеть – только сложить к ее ногам жизнь, честь и душу. Мы условились встретиться сегодня на закате в заброшенном доме – но солнце давным-давно зашло, уступив место мгле, разрываемой лишь стрекотом сверчком и оглушающим ароматом османских роз. Чего я боялся сильнее – того, что она придет, каждого возможного последствия этой встречи, или что я так и останусь здесь один, в темноте, без возможности даже сказать Лале, что моя жизнь целиком и полностью принадлежит ей? Даже спустя половину тысячелетия, что я прожил, эта страна до сих пор кажется мне бежизненной, пустой и наполненной сплошь лицемерием. Я любил Валахию, свою родину, ровно те пятнадцать лет, что провел в ее пределах с самого рождения. С момента своего возвращения сюда, каждую погубленную жизнь во время кровопролитной войны, мгновение за мгновением мучительной агонии, которые дарило мне время, что я провел здесь, я научился ненавидеть свой собственный дом, как никого и ничто на этом свете. И теперь я вынужден вернуться сюда. Что страшнее – погрузиться в самую бездну возможного отчаяния от нагрянувших воспоминаний, или понять, что даже возвращение в ужаснейшее место на земле тебя больше не трогает? Страшусь ли я возвращения зверя, который неизбежно владеет моим рассудком время от времени, или же сильнее меня повергает в уныние возможность навсегда его потерять, забыть в каждодневном самоконтроле, разучиться испытывать ярость и голод? Как бы то ни было, зверь возвращается. Это неизбежно. Сколько не утоляй его голод, сколько, напротив, не мори его страшной пыткой отсутствия гнева и злобы – он всегда ощущается спящим на периферии сознания, неукротимый, безнадежно пропащий и одинокий, болящий, умирающий от безысходности. Он хочет есть. И, самое страшное, я не мешаю ему в этом. Уже четыре столетия, когда он просыпается, рыча недовольно спросонья, бросается на первую встреченную им добычу, а я не мешаю, понимая, что своими собственными чувствами его и разбудил. Разве имеют значение несколько жалких жизней, что зверь загубил, сравнится ли кровь на его клыках с той кровью, что никогда уже не смоется с моих рук, имеет ли смысл препятствовать естественному ходу эволюции и тому, кто стоит на вершине пищевой цепочки? Этот вопрос давным-давно перестал меня волновать. Все, о чем я думаю остатками своего разума в такие моменты - что мне, пожалуй, все-таки страшно исчезнуть насовсем, раствориться в сознании, алчущем лишь человеческой плоти и крови, потерять единственные крохи того, что меня определяет. Я боюсь всего, что связано с ней. Жерло вулкана ревет и бурлит, и сбежать можно лишь, прыгнув прямо в него, освободившись от этого вечного страха утянуть Лале вслед за собой. Сколько проходит времени? Четверть часа, половина, час? Я настолько погружен в собственные мысли, не в силах сдвинуться с места, одурманенный ночной прохладой и мечтой о возможной свободе, что принесет мне смертью в бою, предстоящем военном походе, отдыхе, что ждет меня на другой стороне, счастье, что однажды познает Лале, выйдя замуж за достойного человека – что минуты сменяют друг друга совершенно незаметно. Потому, когда я слышу ее шепот, он кажется мне громом, вспышкой грозы, порывом сильного ветра, что чуть не сносит меня в бурлящую лаву моего личного кипящего жерла прямо сейчас. Сердце плавится, грудь сдавливает раскаленными тисками, а мысли мгновенно разбегаются в стороны, словно мыши, которых спугнул кот, путаясь и теряясь в темноте разума. – Я знала, что ты дождешься, – Лале шепчет быстро, горячо, с придыханием, я слышу, как сильно она волнуется и пытается выровнять дыхание от быстрого шага. И, словно мало мне было первой смерти для сердца от одного ее появления, вслед наступает вторая – потому что эта несносная девчонка в своей привычной манере обнимает меня за шею. Я не могу даже дышать, не то что пошевелиться. – Я… Это тебе. Когда Сафие расставалась с ее… – Лале, – пытаюсь я вставить хоть слово, но она мне не позволяет. – Подожди, Влад, – Лале требовательна и тверда даже в такой момент. – Я решила сделать то же самое. Просто возьми это и все. Ее теплые пальцы вкладывают в мои руки крошечный свиток, перевязанный, насколько я могу судить наощупь, тонкой тесьмой. – Спрячь, чтобы никто не видел. Это… Влад, это чтобы ты не забыл меня. Ее торопливый полушепот кажется мне теперь даже забавным. Ураган из цветных лепестков, пришедший из самого сладкого уголка рая, плюющий тебе в лицо осознание твоей низменности и ничтожности, но при этом все равно вынуждающий чувствовать себя особенным. – Разве я могу забыть тебя? – шепчу я в ответ и замираю от страха перед собственной смелостью. Лале тоже замирает. Я редко говорю в ее присутствии, обычно это ее занятие; и, похоже, сейчас я не то сказал лишнего, не то – что-то, что ее взволновало еще сильнее. – Обещай, что вернешься, – сейчас ее шепот совсем тихий, робкий. Я слышу, как ей страшно. Нет, ты не поддашься ей сейчас. – Нет, Лале. Этого я обещать не стану, – я стараюсь говорить твердо, но то, как в мгновение вместо прикосновений девушки я ощущаю сквозняк от того, как она резко отстраняется, обрывает одну из немногих оставшихся струн, что еще держит мою душу в равновесии. – Ты вернешься! – Лале переходит с шепота почти на крик. – Считай это приказом! Чем угодно, но я тоже умру, если ты посмеешь погибнуть!.. Теперь моя очередь прижимать ее к себе. Хотя бы из соображений безопасности – нас никто не должен услышать. Пусть лучше мои руки дрожат, а тело не слушается, когда я с силой сжимаю Лале в своих объятиях, чем она – поддается страху и панике. – У меня тоже есть кое-что для тебя, – я знаю, что ее это отвлечет, потому, слегка отстраняя дрожащие плечи Лале от себя, прячу ее подарок и достаю собственное письмо. – Прочти завтра, пока никто не видит, и сразу сожги. Ты поняла меня? Какое-то время стоит тишина. Лишь едва-едва слышимые всхлипы Лале, шорох пергамента, который она прячет в складках платья, да сверчки – хотя, кажется, даже они замерли, понимая, что это конец. А понимаю ли я? Осознаю ли до конца, что вижу ее в последний раз? – Тогда мне придется сделать так, чтобы ты точно вернулся, – с какой-то неясной мне пока решимостью в голосе шепчет Лале. Я готов пропустить и эти ее слова мимо ушей, приняв за очередные уговоры, как в следующее мгновение ощущаю ее до невозможного теплые и мягкие ладони на своей коже. Лале оказывается совсем рядом, притягивая мягко мое лицо к своему, тянется, чтобы дотронуться до моего подбородка губами, а мне кажется, что мне выбили землю из-под ног, словно я опрокинул в себя несколько стаканов со спиртным и теперь изо всех сил вынужден вспоминать, как это – стоять. У меня даже хватает последних остатков разума, чтобы осмысленно и твердо сказать: – Нет. В следующую секунду Лале добирается и до моих губ, опутывая своими легкими прикосновениями, словно паук – бабочку, лишая возможности дышать, двигаться, хоть как-то сопротивляться. Я ощущаю наяву, как смешивается наше дыхание, как робко она пытается взять себя в руки, сделать поцелуй настойчивым и твердым, прижаться ко мне как можно сильнее, встает на носочки, почти теряет равновесие, но все равно – цепляется за меня, словно за соломинку, боясь потерять меня, вкладывает в это неловкое прикосновение губами всю свою по-детски наивную привязанность и силу своей души. И тогда все летит к чертям. Я и впрямь ощущаю именно это – как Лале дрожит, почти готовая упасть на землю от волнения, как цепляется пальцами в мою шею и ворот, сдерживает всхлипы, не знает, что делать дальше, понимая лишь, что этот поцелуй, неловкое прикосновение ее губ к моим – все, что она знает о плотской любви, а еще – как она и впрямь готова подарить мне всю себя, лишь бы я дал ей обещание, которое могу и не сдержать. Я ведь не могу ее любить. Не должен. Все, что в моих силах – это оттолкнуть ее сейчас, а завтра на рассвете отправиться в поход, где смогу закончить эту поганую жизнь в бою. Но это сильнее меня. Это не только мой выбор, но и ее. Искрой, молнией ко мне приходит мгновенное осознание, чистое и ясное, как слеза – я себе не принадлежу, только ей, и каждое ее желание – мое желание, и чего она захочет, так и будет. Даже если Лале попросит меня взять ее за руку и прыгнуть в жерло вулкана – я сделаю это. Ведь именно это я и делаю, когда прижимаю ее к себе в ответ. Так же резко и горячо, обхватывая за талию и едва-едва приподнимая в воздух, прижимаясь всем телом, делая такое же неловкое, но сильное прикосновение своих губ к ее – и этого оказывается достаточно, чтобы навек пообещать невысказанное: "Я вернусь". Я вернусь, Лале, лишь бы ты была счастлива. ...И лишь бы ты меня любила. Хотя, если подумать, меня уже давным-давно ничего не определяет. Я – ничто, и все уже давным-давно кажется бессмысленным. Все, что я делаю уже не одно десятилетие – лишь пытаюсь заставить себя хоть что-то испытывать. Меня, того меня, который жил на этом свете в полном смысле этого слова, давно уже нет. Как и ее. Но отчего-то в те моменты, когда зверь охотится и убивает, я волей-неволей вынужден отходить на задний план. Словно… Словно мне не все равно. Будто бы мне есть какое-то до этого дело. Я мог бы наслаждаться напряжением его мускулов, звенящим ветром в ушах, ощущением мокрой травы на лапах, нетерпеливым зудом в расправленных крыльях, что заставляет взмывать ввысь… Вкусом и запахом крови. Пусть даже – оленя, но я-то знаю, что несмотря на внутреннее неприятие животной крови, зверь наслаждается тем, что может хоть немного утолить свой голод. Но это – не я. Это не мои чувства и наслаждение от жизни, эндорфины и адреналин, что впрыскиваются в мозг, не мое тело, а значит – не моя жажда убивать, хотя, каюсь, и мне она была когда-то присуща. Потому – я не могу в этом участвовать. Соображения морали или банальное отвращение – какая, к черту разница? Ведь он так или иначе убьет эту девчонку – я успел учуять ее запах вместе с ним. Так пусть насладится чувством убийства, человеческой свежей кровью и чужим страхом перед новым долгим и мучительным сном. Я не стану ему мешать. Девчонка неизбежно боится, как и любой представитель человеческого вида. Кричит и пытается спасти свою жизнь – а его это лишь раззадоривает. Зверь готов убить ее сразу, но отчего-то медлит… Словно кот, что решил поиграть со своей добычей. Добыча дрожит и сдается, почти умирая. Страх парализовывает ее, слюна капает с клыков зверя, я – безучастно наблюдаю за происходящим с периферии его сознания, даже не закрывая глаза. Мне до осточертения все равно. Я бы даже не обратил внимания на этот внезапный громкий звук, раздавшийся откуда-то справа, но зверь так не может – его инстинкты чересчур обнажены, он не может не реагировать на подобное, потому – оттягивает убийство, бросается в сторону в поисках источника неожиданного раздражителя. Сперва – я вижу Ее. В следующее мгновение – готов взреветь, перехватывая контроль, но все, что мне удается, это придушить зверя эмоциями, что ему не свойственны, да жалобно заскулить, царапая пальцами экран мобильного телефона. Все, что я способен понять – что я вижу ее. Теперь я – зверь, голодный, неудержимый, безумный, готовый мчаться вдаль по велению инстинктов, уничтожающий все на своем пути. И обличье, в котором я сейчас нахожусь, вынуждено сдерживать природу того, кто все это время находился на самом краешке подсознания. Такой борьбы между нами не было никогда. Ни в один из дней, когда мы бешено взгрызались друг другу в глотки, вскрывая рассудки и разум, сходя с ума от безумия и ярости. Но сейчас – мы оба готовы, взывая от невыносимой боли, сдохнуть, но не уступить. И я впервые побеждаю, вынуждая зверя, скуля, опустить голову к самой земле. Мне предстоит долго зализывать раны, заращивать следы от клыков и забывать вкус крови – последнее мне всегда дается особенно тяжко. Бороться с монстром, что безраздельно живет в глубине Влада Цепеша, успокаивать проснувшийся вулкан, готовый смести все на своем пути. Но одно я знаю точно – я знаю, что видел. Чувствую, что видел. Мне в горло словно влили дурман из прошлого, отуманили разум ароматом османских роз, воскресили то, что было мертво уже давно, не оставляя ни единого сомнения в душе. Я знаю, что видел. Я готов уничтожать миры, рвать в клочья людей, повторить безумнейшие из кровопролитных войн, склонить к ее ногам человечество, сжечь океаны и растопить льды Антарктиды, лишь бы это оказалось правдой. Я давно сделал свой выбор и теперь готов сделать его снова – только бы и она его сделала тоже. Только бы это снова был выбор двоих. ...Лишь бы она вновь меня полюбила.