...И лишь бы ты меня любила

♬ Lafee – Tell Me Why (минус)

Так создан мир: что живо, то умрет И вслед за жизнью в вечность отойдет. (Уильям Шекспир, "Гамлет")

Если вы спросите меня, хотел бы я разучиться чувствовать, я отвечу – никогда. Никаких слов этого мира не хватит, чтобы описать пережитые мною века боли, одиночества и холода времени, что сковывает пуще самых крепких и тяжелых, заржавевших оков. Высасывающее остатки души отчаяние, безысходное, лишающее способности дышать, словно могила, в которой тебя похоронили заживо – даже хуже, потому как задохнуться ты не можешь, лишь чувствовать, как сдавливает грудь изнутри, перемалывает ребра и сердце, и так по кругу, снова и снова, вдох за выдохом. Но никогда я не желал освободиться от пережитого, перестать испытывать боль, которая стала частью моей сути. Ведь самое трагичное, что даже она постепенно уходит, и тогда ты остаешься по-настоящему абсолютно, всецело один. Говорят, что время лечит любые раны, и это, черт побери, самая ужасная истина, которой лучше бы оказаться ложью. Даже из самой безупречной памяти рано или поздно стираются очертания воспоминаний детства. Эволюция вложила в человека способность забывать – и от этого никуда не деться. Ты можешь поддерживать в себе способность что-то испытывать впечатлениями извне – любуясь на результат любовных порывов других людей. Полотна, на которые наносили краску тончайшим слоем, поддавшись вдохновенной красоте природы. Музыка, что несет в себе между нот удивительнейшую из магий, заклинание чистой поэзии, что играет скрипка или клавиши фортепиано. Стихи и проза, любовно вылепленные скульптуры, дворцы, роскошные сады и пение… Но рано или поздно ты понимаешь, что это лишь притворство. Твое собственное, конечно же. Можно сколько угодно убеждать себя вдохновляться чужим гением, но когда ты не можешь творить сам – сердце загнивает и чахнет, душа черствеет, а разум обрастает ледяной коркой суждений и взглядов на мир. Неправильно было бы говорить теперь, что моим вечным наказанием стало бессмертие, ведь я, кажется, давно умер. Без высокопарных слов о том, что душа умирает вместе с любовью… Нет. Без Лале я перестал быть собой уже давно. С каждым новым веком умирает и рождается не только мир со сменой эпох, поколений и истории, но и то, что когда-то являло собой мою самость. В этом с оперным театром Ла Монне мы в чем-то схожи. Были чем-то одним, становясь под неумолимым гнетом времени чем-то другим… Смешиваясь с внешним миром, теряя стержень и забывая про свою истинную суть. Отголоски прошлого, хилый шепот безвозвратно канувшего в лету истинного предназначения. К слову, никогда не понимал, чем пленила Ван Арта Бельгия. Этот крошечный оперный зал и безвкусные постановки Шекспира. Такой же ревностный ценитель искусства, как и я, этот вампир поражал меня несоответствием своих вкусов моим. Так уж выходило, что во всем мы были частичками двух разных миров, при этом имея принадлежность к одной большой тайне своего происхождения. – Со стороны твоей жены было очень любезно пригласить меня в столь гротескно-очаровательное место, – говорю я, занимая единственное свободное место в заполненном зале. От Виктора пахнет плантациями Цейлона в жаркий полдень, болгарской розой и напряжением, что перекрывает всю прочую аристократическую утонченность. А еще – вампиром. Неизбежно в груди напрягается струна, всегда остро реагирующая на запах другой хищной особи вблизи. Вероятно, Ван Арт планировал посмотреть "Гамлета" в компании своей жены, и ее решение назначить эту встречу стало сюрпризом для нас обоих. – Ты же ненавидишь Шекспира, – для любого другого этот наигранно-вежливый тон и напряженный взгляд моего собеседника не сулил бы ничего хорошего, но я слишком хорошо понимаю, почему тот раздражен. Если бы моя жена встречалась у меня за спиной с самым опасным представителем нашего вида, я бы тоже чувствовал себя не в своей тарелке. – Только трагедии, – улыбаюсь я. Искренне улыбаюсь. За прошедшую неделю у меня было время навести справки о происходящем в нашем мире, чего я не делал уже очень и очень давно, отойдя от светской, так сказать, жизни вампира. Теперь встреча в Лувре казалась мне даже забавной. Для меня, конечно же, не для Виктора. Не представляю, как он себя чувствовал, когда узнал о том, что сделала Мия. – У трагедий можно многому научиться, – в своей привычной мрачной манере чеканит Ван Арт, вновь отдавая все свое внимание пока еще пустующей сцене. Гаснет свет. – Довольно иронично слышать подобное от тебя, – мне приходится сбавить тон до шепота. Виктор решился вновь полюбить женщину, несмотря на то, что было. Не просто женщину – а ту, что будет до конца жизни сбегать на другой конец света ради одной лишь ей понятной истины. И судя по тому, как Ван Арт судорожно втягивает воздух, сдерживая эмоции, он прекрасно это понимает. Тень отца Гамлета успевает заворожить меня своей вступительной арией, прежде чем я получаю ответ: – Ты получишь то, зачем приехал, если дашь слово не приближаться к Мии больше никогда. Сердце пропускает удар в такт мощному взрыву очередного вступления хора виолончелей. Я даже улыбаюсь мимолетно тому, что смог ощутить что-то подобное, несмотря на суть испытываемых мною эмоций. Картины, которые были украдены век назад – любое упоминание о них вызывало во мне прежде ярость, а теперь… Теперь, пожалуй, я испытывал некое подобие страха вновь взглянуть на то, что по микронам уже начало выветриваться из моей памяти. Шепот срывается с моих губ прежде, чем разум успевает обдумать вопрос, и этот вопрос оказывается неожиданностью даже для меня: – Как сильно ты любишь ее? Подлокотник обитого красным бархатом кресла трещит под пальцами Ван Арта. Побелевшие костяшки его пальцев служат мне единственным ответом, коим он меня удостаивает. Мое любопытство снова выходит за все мыслимые границы тактичности и разума: – Как ты позволил случиться этому снова? За пять веков своего существования я был верен лишь одному принципу – никогда более не подвергать никого опасности быть любимым мной. Так как Ван Арт, потеряв нечто бесценное, смог позволить себе эгоистичный поступок снова бесценным завладеть? Виктор наконец отвечает, вполголоса, и его ответ заставляет меня в буквальном смысле затаить дыхание: – "Любовь, как смерть, прекрасна, и к тому же…" Очередное будоражащее завершение сюиты ставит краткую паузу в нашем диалоге, и уже я удостаиваюсь чести продолжить мысль Ван Арта, заканчивая цитату из стихотворения Аполлинера: – "...Скажи: ты слышала, что смертны наши души?" Впервые на лице моего собеседника мелькает эмоция, которую издалека можно принять за смягчение. – Аполлинер ценил красоту так же, как и ты, Цепеш. У меня всего две картины, что он украл однажды… Но я слышал, у кого находятся остальные. Те самые. Теперь уже моя очередь судорожно втягивать носом воздух и незаметно для остальных сжимать пальцами подлокотники кресла, да так, что те трещат куда сильнее, чем у Ван Арта мгновение назад. – Я слушаю. – Тебе это не понравится. На сцене начинает свою арию Гамлет. Очередная ирония этого вечера – слышать строки про месть ровно в тот момент, когда неиллюзорна возможность того, что тебе напомнят о собственной. – Говори, – шепчу я несмотря на то, что уже знаю ответ. – Они в Румынии. Какое-то время мы молча смотрим на сцену. Удивительно, что за все время нашего диалога нам еще ни разу не шикнули с соседних мест. Кто бы мог подумать, что в западной Европе такие терпеливые и вежливые люди. Я не могу больше уловить ни слова. Ни одного мгновения той феерии, которой, задержав дыхание, внимает весь зал. Столько лет ты сетовал на превратности времени, Цепеш. Скучал по любому всплеску собственных чувств… А теперь готов ретироваться перед лицом одного лишь упоминания о прошлом, возможности вновь столкнуться с явью кошмара, который, как тебе казалось, канул в лету уже давным-давно. Что ты чувствуешь, Влад? Отголоски радостного волнения из-за возможного обладания бесценного артефакта твоей прежней истории любви? Или страх, что воспоминания об этой самой истории тебя погубят, на этот раз – окончательно и навсегда? Виктор, кажется, внимает опере, словно в последний раз. Очарованный трагедией, разыгрываемой великолепными актерами, игрой оркестра и голосами бессмертных героев. Офелия поет особенно прекрасно – похоже, это оттого, что нам обоим близка роль умирающей женщины в повествовании истории о любви и мести. – Ты задал мне вопрос, – говорит Ван Арт неожиданно для меня самого, в то мгновение, когда, как мне кажется, я готов почувствовать себя на самой глубине ямы своего отчаяния. – Как я позволил себе снова влюбиться в свою Офелию… Это был не мой выбор, Цепеш. Любовь – это выбор двоих, не одного. Самая длинная фраза от него за весь вечер. Ничего не значащая, пустая, красивая, бессмысленная в рамках моего мировоззрения. Кто бы мог подумать, что совсем скоро именно она и изменит мой взгляд на мир.