У моих подмостков

Я смотрю на себя в зеркало, слегка согнувшись, уперевшись обеими ладонями в стол, на котором из кисточек теперь лежит одна только пуховка да стоит приоткрытая коробочка с пудрой. Она очень аккуратная девочка, в очередной раз отмечаю я про себя, начиная рыться в собственной сумке. У меня минут семь, не больше. Наконец отыскав упаковку влажных салфеток, я торопливо выдергиваю одну, и неуклонно тяну ее к подтекающему тушью глазу. - Оставьте! Ради Бога, не трогайте себя руками! – она словно из-под земли вырастает за моей спиной, но я не вздрагиваю. Из всех многочисленных «вещей», что меня в этой жизни пугают, она так эдак месте на предпоследнем. - Звучит как-то двусмысленно, вы не находите, Оксаночка? – я позволяю без боя отнять у себя салфетку. - Садитесь, - она не обращает никакого внимания на мой выпад. Помимо волшебных рук, у нее есть замечательная особенность игнорировать пошлые шутки. Ко мне с характерным скрипом подъезжает виды видавшее кресло на колесиках. – Когда закажете новое? – с добродушным упреком спрашивает она. Обе ее ладони как бы невзначай ложатся на мои плечи, легкое надавливание, и я опускаюсь в кресло, оказавшись лицом на уровне ее груди. Хорошей, надо сказать, груди. Я порой любуюсь ей, когда не бесформенная толстовка… или что там у них сейчас модно… худи? Так и хочется срифмовать с чем-нибудь на три буквы. Порой она балует мой утомленный современными «изысками» взор какой-нибудь ладно сидящей кофточкой, но это редко. Но сейчас так. - Что? Что я опять делаю неправильно? – капризно восклицаю я, по-детски поднимая на нее глаза, продолжая играть «странную миссис Сэвидж» уже в собственной гримерке. Что сказать, весьма прилипчивая пожилая дама, по всей вероятности, я отмечаю в нас некую схожесть, раз продолжаю дурачиться на точно такой же манер. - Все вы делаете неправильно, - фырчит девица. Разумеется, эта реплика относится исключительно к моему неумению правильно обращаться с собственным лицом. В жизни я редко накладываю полноценный макияж, искренне считая, что он мне не нужен. Коко Шанель называла это напрасной самоуверенностью, я называю это просто уверенностью в собственной неотразимости. Не больше, но и не меньше. Если бы можно было поставить от души смеющийся смайлик в собственных мыслях, я бы непременно поставила его, как учит меня моя внучка, когда мы переписываемся в каком-то там ватсапе, где я чудом оказалась, стоило только моему телефону на пару минут попасть к Верочке в руки. Время от времени она вынуждает меня идти на такой подвиг ради нашей с ней великой дружбы. А вот с так называемыми гаджетами я все еще в состоянии холодной войны. С грехом пополам освоила навигатор, и ладно будет. - Правда? – томно спрашиваю я, и салфетка на долю секунды замирает возле моего глаза. Она всегда реагирует так, как мне нравится. Выучила меня наизусть, засранки кусок. С другой стороны, я не в накладе, нет. Всегда приятно, когда кому-то есть дело до твоих предпочтений. Она работает у меня третий год, и я флиртую с ней… должно быть, от фатальной скуки. Что поделать, кажется, мой последний муж был прав, в свое время развив передо мной целую теорию. «Скоро мы будем существовать только за счет энергии своих молодых партнеров, так что не шибко теряй время, козочка». Козочка, да. Смайлик, что уже рыдает... от смеха. «Обзаводись, так сказать, пока не стала одной сплошной морщиной», - сказал он мне, уходя к своей двадцатитрехлетней студентке. Я тогда спросила, что ему мешает просто покинуть совместно нажитую жилплощадь, не подводя сомнительные статьи под собственное предательство? А он в ответ сказал то, что я, зная его девятнадцать лет, ну никак не ожидала услышать. «Я очень хочу, чтобы ты тоже была счастлива…» И вот теперь я флиртую… от скуки, но все же. Быть может, я хочу следовать его примеру? Спустя семь лет после развода дошла-таки до нужной кондиции? Боже. - Нет, - она чуть слышно усмехается, - вы прекрасны. Полушутка-полуправда. Я всегда отдавала должное этой манере выражать свои чувства. Беспроигрышно, когда дело касается таких сомнительных индивидуумов, как я. Я расплываюсь в удовлетворенной улыбке. - Хорошо, - выдыхаю с кокетливой усталостью. Мне действительно хорошо. И от ее слов, и от манящей полоски белоснежной шеи, за которой я подслеповато наблюдаю, сквозь один полуоткрытый глаз, пока она рисует тонкую, изящную стрелку над вторым. Она стоит близко. Ее левая ладонь невесомо касается моего затылка, чисто для фиксации головы, но мне приятно это ощущение. Я чувствую запах Ленора и ее дезодоранта. Мягкие, домашние запахи, что обволакивают уютом, пробуждая желание поскорее оказаться в пижаме, в собственной теплой постели, и спать крепко-крепко, до рассвета не выпуская из объятий того, с кем хочется не только спать. - Лидия Андревна, на поклон, - мой сценический пасынок уверенно, но не без соответствующего такта приоткрывает дверь гримерки, поэтому упреки из области: «а вдруг я в одних панталонах», отпадают сами собой. Хороший мальчик. Вспомнить бы какие-то иные характеристики помимо этой. Вежливый, обходительный… никакого таланта. Впрочем, в таланте ли дело, и так ли уж он важен в современной театральной школе. Я вдруг крепко задумываюсь об этом, зачем-то вспоминая истеричное лицо одного моего бывшего коллеги, что тридцать пять лет усердно изображал истинное искусство, а потом «внезапно» утомившись, мгновенно отыскал другую крайность. «Талант – это адский труд», - глубокомысленно изрекал он, с видом Станиславского покуривая не очень хороший табак, элегантно забитый в очень хорошую трубку. «Постоянная, кропотливая работа над собой! Упорство и ежедневное самосовершенствование, все остальное – сраная показуха!» «Неет, батенька. И ты прекрасно знаешь, что нет», - лет двадцать назад, на одной из особо пьяных тусовок, я рассмеялась ему прямиком в мышечный невроз лица, не без удовольствия отмечая, как это лицо принимает зеленоватый оттенок. Я вроде бы никогда не отличалась злонамеренной стервозностью, но язвой была еще той, и мой лимит терпения был весьма невелик, когда дело касалось чужой вызывающей и откровенно навязчивой дури. «Талант не геморрой, его не заработаешь. Если его нет, то и не будет. Ты можешь в совершенстве освоить любой актерский прием, но внимание зала удержит только талант, а техника – это всего лишь шпаргалка, способ оставаться в приличной форме». «Ты на меня сейчас намекаешь? Я рядом с твоим Сапенским внимание зала теряю? Или рядом с тобой, с царицей?» - зло передернул лорд Болингброк второго состава, стирая меня мгновенно потемневшим взглядом с лица земли. «Еще один доброжелатель в твою объемную копилочку», - шепнул мне на ухо Сашка Авдеев, как всегда получая удовольствие от любых пикировок, не требующих его личного участия. «Он, слава Богу, давно не мой, так что ни к именинам торт», - я пропустила предостережения лепшего товарища мимо ушей, в тщетной попытке пропустить через себя фамилию бывшего мужа и по совместительству отца моего единственного ребенка. Мой второй муж, разлюбить которого до конца мне так и не удалось. «А насчет намеков, Лёва, ты и сам на себя неплохо намекаешь, причем делаешь это в весьма утомительной форме. Если от твоих гипотез тебе спокойней спится, на здоровье, другим, будь любезен, не навязывай». «А он, между прочим, к бабкам ходит. Ты в курсе, нет? Вот понатыкает тебе в афишу иголок…» - не унимался Саня, придерживаясь идеально серьезного, даже чуточку испуганного тона. «Вернее, нам в афишу. А это хуже уже, как ты понимаешь, я там рядом с тобой стою...» Странно, и почему мне вдруг пришла идея вспомнить всю эту мхом поросшую историю? Многих из той компании уже и на белом свете-то нет. Не молодеем, что тут скажешь. Лёва умер в одиннадцатом году. И сейчас я, пожалуй, извинилась бы перед ним. Просто так, быть может, из вежливости, а быть может, для успокоения души. Я все еще продолжаю считать себя правой, но так ли это важно… теперь? Стариковская сентиментальность приходит тогда, когда кто-то уходит, и больше нечего делить, не о чем спорить, ты остаешься один на один с собственными воспоминаниями, которые чаще всего принимают форму сожалений. - Секунду, - бросаю я мальчишке, внезапно вернувшему меня на двадцать лет назад. Почему в тот самый день, и почему именно сегодня? Я спрашиваю себя, но у меня нет времени отвечать. Зрители любят ждать, это подогревает желание увидеть немедленно. Но затягивать не стоит. Для всего существует свое «особое» время. Момент, когда желаемое должно непременно осуществиться. Актеры выходят на поклон к своему зрителю, чтобы проявить свое почтение, свою благодарность и свою любовь, а зритель с нетерпением ждет своего звездного часа, чтобы тоже отдать, вернуть сторицей. И в этом недолгом промежутке времени сокрыто истинное, кристальное волшебство. Овации, ради которых стоит… Мгновения, что способны полностью окупить наглухо просранную жизнь. Моменты истины, когда дураки, позеры, льстецы и неудачники, самовлюбленные эгоисты и конченные засранцы прощают себя и свое существование, от чистого сердца даря и принимая любовь. Любовь зала, которую нельзя купить, пропить, проиграть в карты, обменять на лучшую долю. Нельзя. Но это «нельзя» стоит дороже всех сокровищ мира. - Лидок, хватит марафетиться, не стало бы хуже, - из коридора до меня доносится хрипловатый баритон моего сценического мужа, так отчетливо напоминающий настоящего… «настоящих». Чарльз Дэнс Мценского уезда. Я улыбаюсь. Сколько же мы дружим? Лет сорок? Сорок три, если отставить девичью память. Вместе поступили на курс к покойной Людмиле Ивановне Касаткиной. И как-то вместе до сих пор. До того вместе, что даже ни разу не перепихнулись. Чудеснее женщины, чем его жена, я, пожалуй, не встречала. Я крестная его сына, он крестный моей дочери. Такая вот история. Я резво вскакиваю с кресла. Оксана торопливо «омахивает» меня пудрой, словно в последний раз. Я почему-то думаю, что в последний. Почему? Почему сегодня все как-то… Простая суббота, простого месяца, простой давно уже не премьеры. Я чувствую себя отлично, спектакль прошел на ура, все здоровы, никто не уме… Лёва. Мой ум холодно отделяет это давно забытое имя снова, а взгляд цепляет висящий на двери календарь. 26.10.2019.