sweet dreams

      Проходит и месяц, и два, и три, а Кэнди угол не меняет. И становится Ричи с мягким, чуть растянутым «и», вот так: Ри-и-ичи. Так зовёт её Гэвин. Чувствовать себя женщиной, женственной получается немного лучше, потому что во всём безразличном мире есть тот, кто смотрит на неё так. Смотрит на неё, как на Ри-и-ичи. Тот, кто становится первым и единственным постоянным клиентом, возвращающимся раз в неделю, чтобы провести с ней всю ночь. С ней, а не просто с экзотической дорогой девкой. Глупо отрицать, это мягко льстит, оседая сладостью на полумёртвом самолюбии, будто бы даже подправляет уродливое отражение в зеркале. Делает его чуточку приятнее, сглаживая резкие однозначно мужские черты.       Ричи понимает, что она ещё одна глупышка, запутавшаяся в сетях ненужных чувств к клиенту, но верит, что сможет с этим справиться.       Это, конечно, ложь. Но она пока, к счастью, этого совсем, совсем не понимает.       И надевает своё лучшее платье. Его дополняют новые, хорошие и ужасно дорогие чулки, на которые она копила всё это время, из универмага за Восьмёркой. Их достала Эффи, потому что её сестра работает там в отделе косметики. Лак — нежно-розовый, помада мягче на тон. Легче. Подходящая скорее милой девушке, чем стареющей шлюхе с дефектом в виде члена вместо дырки между ног.       Она выходит позже, закатные краски уже давно сменились глухой и беспросветной тьмой, разгоняемой лишь слепящим неоном электрических вывесок, мигающих там и тут. Эта ночь целиком принадлежит Гэвину, пусть он оплачивает лишь час. Раньше двух он не приезжает. Безрассудно терять деньги, конечно, но ей не хочется, чтобы кто-то другой её сегодня касался. Хочется почувствовать, запомнить Гэвина и унести эти осторожные, мягкие прикосновения с собой, сохранить их как можно дольше, чтобы продержаться на улицах ещё неделю, вспоминая их, когда вновь будет очень, просто ужасно больно. Потому что она знает, что будет. Это не то, в чём приходится сомневаться с такой работой.       — Шлюхоловка!       Ричи узнаёт голос Лоретты, докуривая за углом. Бежать бессмысленно, конечно, но всё в порядке, она правила знает: с последней отметки в департаменте прошли сутки, сегодня её не заберут.       — Показывай-доказывай! — разжиревший Андерсон сгоняет девочек в очередь к машине, улыбаясь язвительно и нехорошо. Ночь у тех, кто сегодня проведёт её в полицейском участке, будет долгой.       Ричи стоит одной из последних, доставая из сумочки бумагу, которая обеспечит ей свободу. Девочки держат такие же, предъявляя их пошатывающемуся борову, у которого волосатое брюхо торчит из заляпанной рубашки. Сутенёры пасутся рядом стайкой коршунов и зубоскалят, дразнят фараонов. Добром это, конечно же, не заканчивается.       — Такой умный, Томми? Пакуй их всех! — рычит офицер Фланиган, а Андерсон и рад. Он грубо хватает девочек и толкает их в машину. У многих после такого останутся синяки. Это осложнит работу, но старому алкашу на это наплевать.       Ричи закусывает губу, опускаясь на край неудобной лавки. Гэвин приедет, а её не будет. Хуже этого может быть только то, что ждёт её в департаменте. Она обещает себе позвонить ему утром и извиниться, если, конечно, вообще доживёт до утра.       Девочек предсказуемо сгоняют в узкий, загаженный обезьянник. Ричи идёт с ними, стараясь затеряться в толпе, и ей это почти удаётся, но Андерсон в последний момент хватает её за предплечье, не давая пройти. Ричи чувствует, как стучат зубы, пока её волокут в другой обезьянник. И старается повыше поднять воротник пальто, чтобы скрыть лицо. Колени бьются о жёсткий пол, когда её вталкивают внутрь, но это не ново. За спиной с металлическим лязгом поворачивается ключ в замке, отрезая Ричи от последней надежды на спасение.       — Наслаждайтесь, привёл вам подружку, мальчики, — хрюкает Андерсон и уходит, ни разу не обернувшись.       Ричи молится, чтобы другим девочкам пришлось лучше, чем ей в эту ночь. Поднимается, скрывая плащом колени, и садится на лавку, в самый тёмный угол, куда не достаёт свет тусклой лампы, подальше от остальных.       Ещё через четверть часа опасный интерес сокамерников к ней возрастает. Ричи понимает, что плащ уже не спасти, как и всё остальное. Её стаскивают с лавки на пол, бьют больно. Ногами. Она жмурится, накрывает руками голову и просто ждёт, пока это пройдёт. Когда всё закончится. Потому что она в этой камере одна против восьмерых. Потому что синяки — это не худшее, что с ней может сейчас случиться. Потому что знает точно, они могут забить насмерть, если разозлить. Потому что у кого-нибудь наверняка найдётся заточка или нож. Ричи проходит через это не впервые, просто в последний раз это происходило уже давно. Ей слишком долго везло не попадаться в смены этого ублюдка, Андерсона, но всё хорошее заканчивается когда-нибудь. Как правило, слишком быстро. Она знает это хорошо. Пожалуй, даже слишком.       Нос забивают кровавые сопли, потёки некрасивой розовато-алой слюны, идущей из разбитых губ, засыхают на шее и подбородке. Дешёвая тушь склеивает ресницы, отвратительные следы карандаша пачкают щёки сажево-чёрным. Всё тело горит и болит, а потом затекает. Ричи сворачивается в комок на полу, подтягивает колени к груди. Глаза — сухие и красные. Она больше не может плакать и просто лежит, ожидая утра, когда к ней теряют интерес. Оказывается, избивать комок, который даже не скулит, не так уж и интересно.       С приходом дневной смены её находит офицер Аллен, проверяет пульс, помогает подняться и протягивает носовой платок. Выводит из камеры. Он на стороне закона, но это уже в самом деле чересчур.       Говорить — больно. По всему телу алым, уходящим в лиловую черноту, наливаются синяки. Ричи просит о праве на звонок, потому что не знает, что ещё делать, а Гэвин оставил ей как-то ночью свой телефон. Девочек уже отпустили. Она проведёт тут ещё очень много времени, прежде чем сможет уйти, потому что денег на залог у неё, конечно же, нет. А те пару баксов, что были в карманах, у неё уже отняли.       — Извини, что меня не было, — засохшие слёзы стягивают кожу, зубы стучат, а челюсть горит; Ричи очень тихо и хрипло шепчет, судорожно вдыхая через нос и отирая новую влажную дорожку со щеки. Глаза слезятся от света, боль накатывает с новой силой и отупляет. Гэвин спрашивает, что случилось. Ричи чувствует себя маленькой, уязвимой и беззащитной. Ей очень-очень больно, она почти уверена, что эти ублюдки сломали ребро. Или два. Сказать сложно, но больно — невыносимо. Она придерживает разодранный плащ, едва его касаясь и подавляя рвущийся из глотки скулёж. Долго молчит, плачет. Пытается успокоиться и сдаётся. Говорит: — Я понимаю, что не вправе просить и вообще звонить так рано, но... Ты не мог бы одолжить мне немного? На залог. Я верну всё до цента, обещаю.       Корочка на разбитой губе снова трескается, от этого неприятно щиплет и кровит. Ричи вздрагивает плечами и усмехается. Это меньшая из её проблем.       — Тринадцатый участок. Спасибо, Гэвин, — говорит она на прощание и вешает трубку. По стене возвращается в зал, опускается напротив офицера Аллена, на стул. И долго-долго ждёт. Знает, Гэвин приедет.       Он входит в двери департамента и вносит залог ещё через два часа. Утренние пробки. Ричи отирает слёзы со щёк, поднимается и старается идти прямо, прокусив щёку до крови изнутри. Рот наполняет привкус металла. Она прячет лицо в глубине воротника и тихо садится в машину. Извиняется снова, много-много раз. Ей так стыдно за себя и за всё это, ей действительно очень жаль, что она позвонила, что её не было, что это, всё это произошло.       — Ты... Не подвезёшь меня до больницы, если тебе по пути? Я была бы очень благодарна. Извини, что со мной так много хлопот. Это не повторится, обещаю.       Нужно хотя бы наложить швы. Это бесплатно. На лечение у Ричи, конечно же, денег нет.       Но Гэвин не везёт её в больницу. Он везёт её к себе. Осторожно протирает кожу от крови мягким полотенцем и сам накладывает швы. Ричи чувствует горячую признательность. Она думает, что ей очень повезло раз в неделю спать с таким добрым врачом.       Наверное, он работает на скорой.       Ричи улыбается и с трудом делает глоток воды. Благодарит за всё и собирается уходить. До дома путь совсем неблизкий, а идти придётся пешком. Следует поспешить. Но Гэвин убеждает её остаться. Усталость наваливается тяжестью на плечи, сопротивляться никаких сил нет. И вскоре она засыпает, убаюканная теплом. В её комнатушке отопления нет, а у Гэвина дома царит весна, так сразу и не скажешь, что до Рождества осталось меньше пяти недель.