sweet dreams

      Часики на тоненьком ремешке из дешёвого кожзама натирают запястье. Ричард продолжает двигаться, снова и снова вбиваемый носом в подушку, каждый раз глядя на циферблат и наблюдая за движением стрелок. Он давно научился делать это незаметно. Не мог не научиться после того, как пару десятков раз ему едва не выбили за этот маленький фокус зубы.       Минута, две, три, пять, двадцать...       Старания неподдельны. Спина затекла, жопа ужасно болит. Сопли и слюни размазываются по подушке, которую он кусает между стонами, чтобы звучать хрипло и убедительно, а не верещать как свинья, которую сейчас прирежут. Локти устали, ему хочется просто упасть на грязные простыни, перестав наяривать себе до сведённых запястий, чтобы стояк не опадал. Единственный доступный сейчас способ чуточку притупить мерзотные ощущения. Хотя даже так это почти бесполезно. Боль и отвращение заставляют напрячься как следует, чтобы сохранить своё хорошенькое личико. До рассвета ещё далеко, есть шанс подзаработать, несмотря на барабанящий по подоконнику дождь.       Ещё минут семь спустя урод на нём наконец кончает, заваливаясь жирным боровом слева. Ричард красиво выгибается, со стоном вжимаясь в простыни. Кончить так и не удаётся. Не то чтобы он рассчитывал, но среди этих мудил есть и те, кому очень хочется почувствовать себя мачо. К счастью, этот не из таких. Перекатываясь на спину, мужик с него слезает, вскоре начиная одеваться и щёлкая дверной ручкой. Ричард не поворачивается и не смотрит, не поднимает головы, вживаясь щекой в одеяло, и не прощается. Он чувствует себя опустошённым и ему совершенно наплевать, куда делся жирдяй. Ткань под щекой мокрая от слёз, а не от слюней. Чёртов урод порвал его, всё тело ноет. Работать в таком состоянии будет отвратительно, но на следующей неделе платить за аренду, отлынивать никак нельзя.       Он лежит ещё недолго, номер оплачен до конца часа, а потом отскребает себя от простыней, кровь стекает по внутренней стороне бедра, кое-как запихивает дрожащие ноги в босоножки и идёт в душ. В узкой комнатушке с тусклой лампочкой отчётливо воняет плесенью, а грибок расцветает на стенах. Ричард упирается ладонями в стену, чтобы не упасть, и включает душ. Горячая вода помогает немного прийти в себя. Двигаться всё ещё больно, но кровь скоро останавливается, а это всё, что ему нужно. Заканчивая здесь, вновь надевает пояс и чулки. Платье едва достаёт до середины бедра. Хорошо, что сегодня это не шорты — он чувствует себя чуть свободнее, не надевая белья. Застёжка на босоножке вновь сломалась и её приходится чинить булавкой, ему не впервой.       Останавливаясь у стойки регистрации, возвращает Бобби ключи, улыбаясь уже обведёнными помадой губами, поправляя плащ и парик, и выходит на улицу. Ужасно хочется закурить, но сигареты давно кончились, и Ричард бежит, прикрывая лицо от косых струй дождя, на угол, к стоящим там девочкам, чтобы предложить зажигалку в надежде на то, что у кого-нибудь найдутся сигареты.       — Да брось, Лоретта, малышка своя, — Эшли, девочка Томми, толкает подругу под локоть, прячась под узким козырьком. И Ричард получает наконец сигарету, прикуривая всем девочкам на углу Касс и Драйв. Первая затяжка становится благословением, он глубоко вдыхает едкий дым и шумно выдыхает, обнимая себя одной рукой. Мерзкий ветер усиливается, пробирая до костей. Погода в Детройте — редкостное дерьмо. Приходится быстро пожалеть о том, что бельё так и не надел, кинув трусики в сумочку мятым комком ткани, будто мог себе это позволить. Не хватало ещё яйца себе здесь отморозить. Простуженным работать ещё хуже, чем обычно.       Паршивая ночь. В такую на улице ни хера не заработаешь. Ричард докуривает, топчет бычок в луже каблуком, завязывая пояс плаща потуже, и бежит в ближайший кинотеатр. Дерьмовые отсосы за пятёрку, конечно, не мечта дешёвой шлюхи, а челюсть устаёт ужасно быстро, но между тем, чтобы простоять пару часов на коленях в грязи и дерьме среди крыс и тем, чтобы так жить, всё ещё есть какая-то разница. Да и мужикам там по большей части насрать, как он выглядит, пока работает ртом, как надо. На улице, под светом фонарей, клиентов на такую экзотику меньше. А это лёгкие деньги и никаких хуёв в порванной заднице этой ночью.       — Любишь кино, детка? — у мужика, зажимающего его в полутёмном зале, воняет изо рта.       Ричард дышит осторожно и неглубоко. Склоняется ближе, но не касается мужика холодной и мокрой щекой — не то чтобы брезгует, но эта пятёрка ему очень нужна, и горячо выдыхает в воротник рубашки: — Просто обожаю.       Липкая влажная ладонь вкладывает в его, мокрую и холодную, засаленную пятёрку. Мужик занимает место, Ричард прячет купюру в сумочке, развязывает плащ и опускается коленями на засранный пол. Грязь моментальной пропитывает тонкую ткань чулок, крошки от чипсов и попкорна впиваются в кожу. Он ловко щёлкает пряжкой ремня, разводя чужие колени и приспуская резинку трусов. Ричард тихо усмехается и берёт в рот, оставляя невидимые в темноте следы помады. Под крайней плотью привкус мочи, от яиц тянет дерьмом и потом. Вкус ментола от сигарет на внутренней стороне щёк со всем этим резко контрастирует, помогая не сблевать. Такая уж работа. Часиков на тоненьком ремешке из кожзама в темноте зала, освещаемого порнухой, которую крутят на экране, совсем не разглядеть. Зато этот дерьмовый фильм с порезанной плёнкой, на которой совсем не видно, куда и как суют член, облегчает задачу — фальшивые стоны из колонок избавляют от необходимости лишний раз стараться за жалкую пятёрку, и Ричард тратит силы только на дыхание и борьбу с лёгкой тошнотой.       Когда всё заканчивается, он поднимается, улыбается мужику и сплёвывает мерзкую массу в мусорку на выходе из зала, а потом долго полощет рот в туалете кинотеатра и покупает леденцы у Ларри в буфете, недолго болтая с парнишкой о том, о сём: о хреновой погоде и какой попкорн вкуснее — сладкий или солёный.       Ларри, прыщавый нескладный студент, улыбается ему своими жёлтыми от кофе и курения зубами, и неловко флиртует, наливая колы за счёт заведения. Ричард застёгивает плащ доверху, но бумажный стаканчик принимает.       — Спасибо, Ларри, — бросает напоследок и возвращается в зал, на ходу допивая ещё холодную колу, перебивающую вместе с клубничным леденцом привкус мочи.       Ещё шесть членов, пять леденцов и четыре повтора фильма спустя наконец наступает рассвет и заканчивается проклятый ливень. Ричард в последний раз сплёвывает в мусорку на входе в зал, снова полощет рот в туалете, поправляет макияж, надевает трусики и выходит на улицу. До узкой комнатушки, которую он снимает за копейки, идти шесть кварталов. Ноги болят от каблуков, а по чулкам ползёт отвратительная стрелка, и их уже не спасти. В выбоинах на асфальте притаились огромные лужи, полные смердящей грязной воды, и босоножки никак не снять.       Чёртова погода!       Ричард вздыхает, поднимает воротник пальто и плетётся по пустынным улицам. В животе урчит, голод напоминает о себе, и он завтракает в дешёвой закусочной, куда пускают шлюх, а завтрак подают весь день. Девочки сидят на диванах стайками, собираясь вокруг сутенёров, и сдавая ночную норму, но Ричарду ни с кем говорить не хочется. Он молча ест свои блинчики, запивая чашкой кофе, и убирается к чёртовой матери прочь, покупая пачку дешёвого мальборо по пути.       Солнце уже выглядывает из-за домов, когда он поворачивает ключ в замке, сбрасывая в прихожей плащ и босоножки, и падает камнем на диван, разминая затёкшие стопы. Задница отзывается ужасной болью, но ему не привыкать. Он стаскивает с головы парик, от которого всё чешется, и недолго сидит, слушая автоответчик, лишь после снимая платье и чулки и заползая в горячую ванну. Желание как следует отмыться никуда не исчезает, даже если принимать душ по пять раз за ночь. А в скучных сообщениях ничего интересного: напоминание об оплате аренды от управляющего, Колин снова боится, что может позвонить его жена, какой-то урод говорит, что подцепил триппер, и извиняется. Ничего такого, чего Ричард ещё не слышал.       Он вытаскивает шпильки из волос, складывая их на бортик, и смывает макияж, долго-долго лёжа в ванной после и разглядывая грязно-серый потолок, испещрённый мелкой сеткой трещин. И старается ни о чём не думать, потому что все мы от чего-то бежим. Мало кому нравится его собственная жизнь. Ричарду не нравится точно. Каждый его день, а если точнее, ночь, похожа на предыдущую. И вместе они все совершенно одинаковые: грязные улицы, вялые члены, море боли и отвращение к тому, что ты видишь в замызганном зеркале на стене в углу над раковиной. Он кажется себе прекрасным лебедем, настолько увязшем в гадком утёнке, что там и издох, не имея надежды когда-нибудь расправить крылья и взлететь. Потому что ты можешь сколько угодно чувствовать себя девочкой, но член между ног не исправят ни узкие юбки, ни высокие каблуки, от этой блядской природы никуда не убежишь.       Докуривая третью сигарету, Ричард стряхивает пепел за бортик, и поднимается, смывая пену. Вода остывает, а морозить жопу в холодной — не в его состоянии. Поэтому он забирается в тёплый халат, пересчитывая заработанное за ночь: две тридцатки и ещё тридцать пять из кино. Ливень не так уж и плох, в обычные дни он столько не зарабатывает. Удача, уж какая есть, не хуй жаловаться.       Соседи ебутся, когда он пытается заснуть, так, что изголовье кровати со скрежетом долбится в стену, но ему плевать. В жизни есть вещи и похуже, а под истошный бабский визг и поспать можно, работать же под него получается. Эти голоса уже давно превратились в естественный фоновый шум, не возбуждая, но и не раздражая, естественным образом утратив такую способность за годы на улицах Детройта.