Идиот

      — Так ты тоже гей?       Ник некоторое время переваривает услышанное.       Его разбудил стук в прихожей, и он вышел поинтересоваться у Тацуки насчёт завтрашних пар.       То, что он увидел Мику, его почти не удивило, гораздо удивительнее был её вопрос.       Днём, когда он сначала спалился на паре, а потом не мог решиться подойти и заговорить, все планы неожиданно сбил Тацуки. Его поведение и слова не оставляли сомнений, и Ник, мысленно послав всё нахрен, пошёл домой.       В кои-то веки заинтересовавшая его девушка внезапно оказалась одной из многих таких же искательниц приключений. И что он только нашёл в ней? Ник сам не мог определиться, кому адресует этот вопрос, себе или своему соседу.       Но пока он в бешенстве бежал домой, температура снова поднялась, напоминая ему что он вообще-то слишком болен, чтобы бегать с распахнутой курткой по улице.       Дома ему стало ещё хуже, к тому же в воспалённую температурой голову настойчиво лезли обнимающиеся Тацуки и Мика, Мика сидящая в профиль к Нику, Мика, стоящая так близко, открыто смотрящая в его глаза своими огромными зелёными глазищами.       Не в силах избавиться от наваждения Ник, напившись таблеток, залез в кровать, где его накрыл запоздалый спасительный сон.       И вот теперь, сонно щурясь в прихожей и ища Тацуки глазами, он не мог понять смысл вопроса Мики.       Точнее, он понимает каждое отдельное слово, но общий смысл от него ускользает.       — Прости?       — Ты живешь с Тацуки? Он спит с тобой? — глаза у Мики большие, блестящие. Ник каким-то левым чутьем понимает, что она пьяна и это внезапно заводит его ещё больше.       — Он вроде как спит с тобой, — Ник тоже под препаратами, от этого их разговор с каждым словом всё больше напоминает разговор двух сумасшедших.       — Нет, он только что уехать спать с Шики.       На этой радостной ноте Мика внезапно покачивается. Ник тянется навстречу, но его тоже ведёт, и вот они, как два матроса, сошедших с длинного рейса, стоят вцепившись друг в друга посреди прихожей.       Их качает, но никто не делает попытки опереться о стену или присесть. Напротив, они ещё крепче сжимают друг друга. Уже не боясь смотреть в глаза, потому как лбы сейчас соприкоснулись и отводить взгляд попросту некуда.       — Ну и ладно, — Ник ухмыляется. — Значит, он занят, а мы можем спать друг с другом.       Мика некоторое время смотрит на него, потом вдруг закрывает глаза. Это лишает Ника всякой опоры и, тяжело осев, он устраивается на пуфик возле двери. Мика покорно опускается за ним, присаживаясь на его колени. Она в зимнем пальто, а Ник в одних коротких боксерах. Но это никого из них не смущает.       Некоторое время они молча сидят, просто обнимая друг друга.       Ник горит, и в Мике вдруг просыпается девочка-девочка.       — Ты болен, — она почти решительно встаёт с удобных колен. Её снова ведёт, но Ник держит, пока она стягивает пальто и шарф на пол.       — Да. Полечи меня.       Мика кивает. На ней короткая, не по сезону, юбка и тонкий свитер. Ник видел её ещё днём, но сейчас, когда она так близко, её облик волнует его. Ему нравится такая Мика, но ещё больше ему хочется прикоснуться к ней, чтобы избавить от всей этой одежды.       — Пойдём, — Мика тянет его за собой. Ник встаёт, послушно идя следом. Мика как-то безошибочно идёт сразу в его комнату. Там тихо и темно. Свет остался в прихожей, тут же царит полумрак.       Мика тихо садится на кровать. Ник опускается рядом. Его уже начинает снова знобить, и Мика это чувствует       — Ложись, я сейчас.       — Ты куда? — Ник краем сознания понимает, что завтра ему будет очень стыдно за сегодня, но не может остановиться. Его пальцы ласково гладят волосы девушки, проводят по плечам, забираются под тонкую ткань. Мика резко выдыхает и вдруг помогает Нику, сама снимая свитер. Следом летит юбка, колготки, лифчик.       В кровать они ложатся молча, прижимаясь друг к другу каждым сантиметром тел, словно два сиамских близнеца.       Ник удовлетворённо выдыхает, от тепла девушки и принятых лекарств его клонит в сон. Она целует его в висок и это последнее, что он помнит.       Мика засыпает следом. Всю квартиру охватывает блаженная тишина.

***

      Как они добрались до его квартиры, Шики помнил плохо. Потому что почти беспрерывно целовался с Тацуки.       Оказавшись в одной кровати, они словно спустили все тормоза. Такого безумного секса у Шики не было…. аккурат с той ночи, когда они познакомились.       Так уж вышло, что предохранители в случае с Тацуки не срабатывали, а сам Шики мог только шипеть и материться.       Потому что голос он сорвал в первые часы, когда Тацуки, насадив его на свой член, долго и грубо вбивал в матрас податливое тело.       Скрутив под каким-то немыслимым углом, Тацуки брал его самозабвенно, словно дикарь, дорвавшийся до необыкновенной диковины. Когда же ноги Шики больше не держались на плечах, норовя съехать на руки, а сам Шики с растраханной дыркой и практически потерявший сознание от множественных оргазмов, без сил откинулся в руках Тацуки, тот немного сбавил темп.       Плавно вытащив член из влажно всхлипнувшего входа Шики, он нежно навалился на расслабленное под ним тело. Шики слабо застонал.       Он вообще плохо соображал, где он и кто он. Точно он только знал, что Тацуки нереально трахается, и если Шики хочет умереть, то самый лучший конец его ждёт на конце этого парня.       Слегка отдышавшись, Тацуки снова притянул к себе Шики. Понимая, что ещё одного захода он просто не выдержит, тот, шикнув в губы любовника и собрав остатки сил, повернулся к нему спиной. Справедливо полагая, что дальше они будут спать.       Но он плохо знал Тацуки, потому как почувствовав движение Шики под собой, тот настойчиво притянул к себе бессильное тело. Шики застонал, чувствуя как в его распухший зад упирается возбужденный член Тацуки.       — Зверь, — голос хрипит.       — Ага, — шепчет довольный Тацуки и нетерпеливо толкается во влажный проход.       Шики выгибается, покорно принимая любовника в себя. Сразу, глубоко. Тацуки кусает мочку и, подтянув его к себе, ставит на колени, заставляя прогнуться под собой. Шики еле успевает подтянуть под живот подушку, сил упираться руками уже просто нет, а напор Тацуки с каждым толчком только возрастает.       Тот рычит в ухо, уже без всякой жалости вбивая любовника в смятые простыни. Шики скулит под ним, податливо изгибаясь под жадными ладонями. Пальцы беспомощно скребут простынь, не в силах даже смять её.       Тацуки хрипло смеётся и неожиданно замирает. Его большая головка только на треть погружена во влажную дырочку и он, поддразнивая распухший вход, просто водит ею взад-вперед, не проникая внутрь.       Шики выгибает от этого, он беспомощно пытается вернуть в себя член любовника, но тот, словно издеваясь, продолжает дразнить.       — Пожа…луй….ста, Тацу…ки, — Шики почти шипит, от возбуждения его ведёт как под наркотой.       — Какой плохой мальчишка, — Тацуки смеётся в ухо жарким дыханием и неожиданно проникает внутрь. Неглубоко, только на размер возбужденной, распухшей от долгого трения головки.       Шики стонет, но из измученного горла вырывает только тихий клекот. Ноги разъезжаются, он тяжело валится на подушку. Тацуки не позволяет ему упасть и в попытке удержать неустойчивую конструкцию снова входит до самого конца.       Дырочка Шики горячая, влажная, распухшая. Шики почти без сознания, он пытается сам насаживаться на член Тацуки, но выходит это у него плохо, так как сил уже нет.       Тацуки и сам уже еле дышит, понимая, что слегка перестарался. Но возбуждение не желает уходить. И он сдаётся, заваливаясь на бок с размякшим любовником в объятьях.       Тело Шики по прежнему распирает член Тацуки, но тот больше не в силах двигаться и сейчас просто вяло толкается внутрь.       Постепенно они находят нужную амплитуду и теперь тихо пыхтят, пытаясь одновременно и продлить удовольствие и достичь пика.       Наконец Тацуки глубоко толкается внутрь Шики и с облегчением кончает, сам не понимая, в который уже по счету раз.       Шики в ответ еще некоторое время елозит на полуопавшем члене, но Тацуки мягко ласкает его плоть, помогая излиться.       Постепенно они оба успокаиваются, и последним усилием Шики дотягивается до скинутого на пол одеяла, чтобы укрыть их обоих. Тацуки покрепче прижимает его, щекотно елозя губами между лопаток.       — Люблю тебя, — тихий шёпот наполняет уши почти упавшего в небытие Шики. Шики улыбается и окончательно падает в сон.       Во сне ему кажется что он шепчет в ответ: — И я тебя.       Но в комнате тихо. Тацуки, полежав еще пару минут, тоже засыпает. Он не дождался ответа, но, наверно, так и должно быть, ведь пока что он так и не научился тому, как вести себя с тем, кого любишь. А всему своё время.

***

      Утро медленно прошло по его голове и провернуло её пяткой. Три раза. Ибо только этим можно объяснить, что так херово. Тацуки со стоном утыкается в одеяло. И ведь они вроде ничего не пили вчера.       — Дорогой, — из-под подушки показывается изящная рука, увешанная плетёными браслетами. Тацуки морщится. Сейчас он просто не в состоянии двигаться и даже просто говорить. Всё тело словно били палками, а потом для верности пару раз прокрутили в стиральной машинке.       — Что?       — Ты сегодня занят?       Тацуки будто в замедленной съемке наблюдает, как Шики приподнимается над подушкой. Его распухшие губы щерятся в кривой улыбке. Тацуки тут же нестерпимо хочется улыбнуться в ответ. Но от неосторожного движения затылок пробивает нестерпимая боль. Он морщится.       Шики тихо смеётся, но голос сорван и смех больше похож на клекот.       — Нам надо наладить график наших потрахушек, — Шики серьезно смотрит на Тацуки, и тот, забив на боль, снова лыбится в тридцать два зуба.       — Обязательно. Иначе я сдохну с тобой мириться.       Шики улыбается ещё шире, хотя, казалось бы, куда уже шире.       — Мы вроде и не ссорились. Просто немного недопоняли друг друга…. Или может самих себя.       Тацуки лениво тянет руку. Шики податливо прогибается навстречу. Его губы сладкие, распухшие, целовать их Тацуки может бесконечно. Но сам Шики шипит и вдруг резко кусает нижнюю губу Тацуки.       Тот удивлённо распахивает глаза, но Шики только смеётся в поцелуй. С неожиданной для затраханного в усмерть резвостью он перекатывается на кровати. Секунда и он уже идёт в сторону ванной, посверкивая идеальным задом, на котором начинают уже наливаться свежие синяки.       Тацуки смотрит вслед, чувствуя, как пересыхает во рту.       — Что ты там говорил про сегодня? — глупая попытка задержать парня, чтобы ещё немного полюбоваться на его задницу.       Дверь ванной щёлкает. Шики радостно смеётся.       — Забудь, — звук льющейся воды почти перекрывает голос, но Тацуки всё равно внимательно слушает. — Сегодня занят я.       Тацуки медленно садится. Всё вроде норм, но немного скребёт на душе. Он не торопит, но ночью Шики ему так ничего и не ответил. А сейчас, так вроде ненавязчиво дал понять, что ему пора собираться.       Шики быстр, как в армии, ровно через пять минут дверь в ванную распахивается и вполне себе бодрый парень в домашних шортах и майке идёт мимо.       На ходу открывая окно, он насмешливо глядит на Тацуки, и тот чувствует словно не было этой безумной ночи. Ему позарез нужно снова обнять этого чуднòго парня, зарыться с головой в его волосы, почувствовать его плоть.       Но Тацуки покорно идёт в ванную, мстительно прихватив майку Шики.       Тот ничем не показывает своего удивления.       Когда Тацуки приходит на кухню, там уже пахнет корицей и омлетом. Сам Шики уже сидит, оперевшись о подоконник, попивая свой кофе из кружки.       Тацуки смотрит на него, такого родного сейчас, и внезапно для себя не знает, что сказать.       Он так много раз встречал утро в разных домах и кроватях, но никогда не чувствовал этой ошеломляющей близости. Только с этим странным парнем, который даже не удосужился сказать ему в ответ «люблю». Но поделился майкой и сейчас внимательно смотрит, как Тацуки ковыряется в тарелке.       — Тебе не нравится? Что не так? — Шики непривычно серьёзен. Тацуки теряется от этого внимательного подхода к такой банальной вещи, как утренний омлет.       — Да норм всё.       — Хорошо. Но если у тебя есть какие-то предпочтения или наоборот, ты что-то не ешь, то скажи сразу, чтобы я не переводил продукты понапрасну, — смешинка в голосе едва уловимая, но Тацуки хватает и её.       Он встаёт и тянется к Шики, подминая податливые губы.       — У тебя вкус кофе с корицей.       — А у тебя омлета с грибами и перцем.       Шики улыбается, но не спешит отодвигаться. Наоборот, прижимается ещё сильнее, горячий, раскрасневшийся.       Тацуки больше не хочет молчать.       — Так чем ты сегодня занят? — ответ на этот вопрос становится вдруг самым важным в текущей системе координат.       Шики заливисто смеётся. Словно Тацуки сказал какую-то известную только им двоим шутку. Только сам Тацуки её тоже не понимает.       — У меня очень важное дело.       Тацуки молчит, не перебивает. Но Шики не спешит говорить, продолжая буравить его насмешливым взглядом.       Наконец Тацуки сдаётся. Он поудобнее укладывает голову на плечо Шики. И ждёт.       Шики, вдоволь насладившийся непривычно тихим и покладистым Тацуки тихонечко вздыхает. В голосе больше нет ни насмешки, ни веселья, он предельно серьёзен.       — Сегодня мне надо показать одному человеку, как правильно вести себя с тем, кого любишь.       Он ещё немного молчит, чтобы потом тихо добавить: — И кстати, я тоже тебя люблю.

***

      Утро Ник встретил непривычно бодро. Он немного полежал, приходя в себя, и продолжил бы спать дальше, если бы рядом кто-то не зашевелился.       Ник удивлённо уставился на копну тёмно-русых волос. Он уж было грешным делом подумал, что ему вчера сон с привиделся. Но сон вполне материально ругнулся и потянул прижатые его рукой волосы на себя.       Ник быстро поднял руки, позволяя Мике собрать свои волосы, сам параллельно собирая мысли в кучу.       Мика, наконец разобравшись со своими волосами подняла голову. Они встретились взглядами и оба испугано замерли.        — Доброе утро, — всё же выдавил из себя Ник.       Пока девушка собиралась мыслями, Ник соображал, что сказать, но почему-то ничего в голову не лезло. Поэтому он решил придерживаться вчерашней тактики безумного авося. В конце-концов, когда проверенные методы подката не сработали, именно этот помог ему проснуться утром с понравившейся девушкой.       — Я с утра люблю овсянку, а ты что будешь? — Ник гнул свою линию, с каждой секундой чувствуя себя всё лучше и лучше. — Твой свитер, мне вчера показалось, что на нём пятно. Думаю, его надо постирать. Ты стираешь с Лаской?       Мика открывала и закрывала рот. С её губ пытались сорваться слова, но, перекрывая друг друга, они застревали ещё в горле и поэтому её рот шевелился бесшумно.       Ник с пониманием посмотрел на Мику:       — У меня закончился кондиционер, но, думаю, сосед не будет против, если мы одолжим у него немного.       Мика наконец обретает дар речи, но пока что это только отдельные звуки:       — Эээ….аааа….яяяяя       — Ты…., — Ник с готовностью помогает ей начать предложение. Мика снова замолкает, видимо, окончательно теряя нить рассуждений.       — Как ты себя чувствуешь? — девушке всё-таки удается составить членораздельное предложение.       Ник улыбается:       — Спасибо, хорошо, — и, помолчав, добавляет: — Ты очень хороший доктор.       Мика начинает краснеть, постепенно пунцовея от шеи до корней волос.       Она резко садится и тут же смущённо охает. Девушка забыла, что почти обнажена.       Мика тянет на себя одеяло, вставая с кровати. Взамен наблюдая совершенно голого Ника. Ночью он вспотел и избавился от липких боксеров.       Мика пунцовеет ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уже больше.       Она садится обратно на кровать и безуспешно пытается накинуть край одеяла на Ника. Тот не мешает ей, но и помочь особо не пытается.       Он думает о том, как бы подоходчивее ей объяснить, что если они начнут встречаться, она будет регулярно просыпаться голая с ним в одной постели и соответственно им нужно перестать друг друга стесняться.       Но тело умнее головы. И Ник, плюнув на мысленную какофонию, просто тянет девушку за тонкое запястье.       Она поддаётся вперёд, охнув от неожиданности. И Ник наконец целует её губы, тонкие, мягкие, дрожащие.       — Меня, кстати, Ник зовут, всё время забываю представиться.       Ник прижимает Мику к себе. Она вдруг выдыхает в его плечо и как-то очень уютно обнимает его за плечи.       Он поворачивается на бок, удобно укладывая её в своих объятьях.       Уже проваливаясь в сон, Мика что-то шепчет. Ник из последних сил напрягает отлетающее сознание, чтобы услышать:        — Я люблю кондиционер ***. Он пахнет не так резко, и вещи более мягкие. Но, наверно, придётся стирать тем, что есть у Тацуки.       После этого она отрубается. Следом отрубается Ник. Он почему-то не может вспомнить, как называется марка кондиционера, стоящего у его соседа на полке.

***

      Шики дремлет где-то на границе яви и сна. Ещё слишком рано, чтобы вставать, но он неожиданно выспался. Хотя один зверюга гонял его вчера по всей поверхности их кровати до потери сознания. А теперь спит, как младенец.       Шики ласково смотрит на тёмную макушку Тацуки.       Подумать только, прошло почти 10 лет.       Столько всего случилось.       И первый месяц полного опьянения и растворения друг в друге. И последующий скоропалительный съезд и не менее скоропостижный разъезд через четыре месяца бесконечной ругани. Потом был долгий год совместных притирок и подгонок, сходов-расставаний, любви-ненависти, который, к тому же, неудачно совпал с годом выпуска. Времени было мало, претензий к миру и друг другу много. Диплом они получали принципиально в разные выпуски, с твёрдым намерением больше никогда не встречаться.       Но уже через пару месяцев, внезапно попав на вечеринку общего друга, вдруг прилипают друг к другу, как сиамские близнецы. Но это больше не слепая зависимость и возбуждение. Да, страсть никуда не делась, но она больше не рулит их поступками 24 часа в сутки. Она просто плавно направляет их друг к другу. А совместно набитые предыдущим опытом шишки больше не болят, но помогают не лезть в двери с табличкой «Не беспокоить».       Оба научены и гневом и разлукой. Нежность между ними теперь не латает дыры в недоговорках, а служит мостиком к пониманию друг друга. Уже не по необходимости, как раньше, а из желания понять другого. Точнее разобраться с тем, как он устроен. Чтобы не ломать важные штырьки, не выдергивать системообразующие гвозди, пусть они и торчат и мешают, и вообще вот это вот всё…       Новый год они встречают вместе, очень аккуратно вписывая друг друга в свои пространства. Уже без лихорадочной беготни, а спокойно, предварительно обсудив все «за» и «против», все детали нового, уже не студенческого быта.       Планы… наконец-то они научились говорить и слушать друг друга. Говорить не только о настоящем, но и будущем, без обид и претензий. Не пытаясь втиснуть партнера в тесный корсет своих ожиданий и страхов.       Почти год семейной психотерапии, потом ещё длительная личная, отдельная для каждого, но из которой рождается новое бережное отношение к чувствам друг друга. И все внешние страхи, давление семьи, общества, собственных ожиданий от жизни и друг друга, страхов быть не такими как все, остаться за бортиком жизни, медленно отступают, оставляя на разворошённом песке только незыблемые конструкции взаимной любви, желания быть вместе.       Съехались они только на третий год всей этой беготни. Теперь уже надолго. По крайней мере 7 лет с тех пор они прожили, практически не ссорясь, так сказать, душа в душу.       Нет, конечно, были мелкие трения, а с кем не бывает? Не ругаются только те, кто живёт с кошками.       А живые люди, тем более мужчины, тем более каждый — яркая индивидуальность….       Иногда они любят поссориться, ведь мириться потом так сладко. Но каждый внутри понимает, что это уже давно больше игра, чем взаправду. Потому что все важные вещи давно сказаны и подтверждены. Больше нет причин бояться и ранить в ответ. Ведь любые изменения в жизни можно обсудить. А если и сказанул чего-то в запале, поцелуй лечит любые раны.       Тацуки внезапно крепко обнимает Шики, подтягивая его к себе. Рука лезет под одеяло любимого, да они решили что для сохранения мира и покоя в семье они спят каждый под своим. Тем более что это никому не мешает в случае чего. А зато сколько нервов бережёт.       Вот и сейчас, Тацуки прижимается к сонному Шики, кожа к коже, душа к душе. Тот улыбается, гладит волосы. Тацуки ласково целует его в бок, царапает обручальным кольцом. Шики шипит, но терпит. Своё он всегда снимает на ночь. Не то что этот упрямец.       Но Шики не возражает. Он уже привык к этой странной причуде любимого. Так же как тот к его неистребимой любви к плетёным браслетикам. Так сказать, квиты.       Сказки заканчиваются на «жили они долго и счастливо», но Шики не согласен. Он-то знает, что после «жили долго и счастливо» начинается самое интересное, и совершенно порой не про счастье, хотя обычно надолго.       Но если постараться, то однажды картонные «долго и счастливо» становятся теплыми «в любви и согласии». И Шики готов учить тому, как обходиться с любимым человеком до конца своих дней. В первую очередь себя самого.