Хьюстон, у нас проблемы

Беллами всего в паре метров, но ей кажется, что в недосягаемости. Словно их разделяют мириады созвездий и тысячи световых лет. — Доверяй своему сердцу. Доверяй мне. Читает она, сглатывая слёзы. Ты ведь всегда могла. Говорит он немо. Ты верила в меня больше, чем я сам. Им никогда не требовались слова, чтобы понимать друг друга, хватало взгляда, касания или жеста. Ты была первой, кому я открылся. Первой, кто не увидел во мне монстра. Той, кто никогда не видел. Всё ещё хватает. — Ты был моим сердцем. Кларк борется с собственными чувствами, метается между долгом матери защитить своего ребёнка и такой сильной привязанностью к мятежному мальчишке с кудрявыми волосами. На кону вновь её душа: но на этот раз не часть и не кусок, а она вся. До конца и до самого дна, потому что Мэди она потерять не может. Не может и его, но его она уже потеряла, когда Беллами изменился до неузнаваемости и выбрал великую правду, а не их людей. — Мне тоже жаль. Выстрел меняет мир. Меняет её. Когда пуля, вошедшая в Беллами, заставляет его упасть и выронить злосчастную книгу из рук, Кларк хочет сбежать, не обернувшись. Не смотри, ты знаешь, не смотри, Кларк. Не оборачивайся. Вы не Орфей и Эвридика. Вы просто обречённые. — Принцесса, — но он хрипит испуганно, взрываясь на внутренней стороне её век живым образом из прошлого и настоящего смеющимся, расслабленным, сильным, вдохновляющим, — не… убегай. Кларк рвётся на части. Процесс омертвения запущен, ей не сдюжить. Ей не выдержать сошедший с оси мир. Под ним треснут позвонки, сломаются кости и разорвут всё внутри. Но его грудь тяжелеет на её коленях, пока кровь хлещет из раны у сердца, что было таким большим и что остановила она сама, сейчас оно не попадает в пазы. Красная тьма растекается по белому и по её рукам, испещренным взбухшими венами. Бордовые солнца умирают в зените. — Беллами, мне так жаль. Прости меня. — Всё хорошо, — успокаивает её он, принимая, понимая. — Всё хорошо. Если тебе нужно прощение… Кровь капает с губ, застревает в горле, Беллами трудно дышать. Он задыхается мёртвой надеждой, которая трепыхается, ломает тонкие крылья и мешает, так мешает дышать. — Я знаю, я знаю, — всё плывёт, и она зарывается носом в его мокрые волосы, целует в голову, дезориентируясь в пространстве. — Почему ты так спокоен? — Потому что встречу свет в твоих объятьях. Потому что ты будешь последней, кого я увижу. Прожилки в его глазах мерцают тёплым спокойствием, умиротворением, там нет ни страха, ни боли, и ей хочется закричать, сорвав голосовые связки, но выходят только сиплые стоны, перемежающиеся с всхлипами. Чувства заштрихованы. Кожа отслаивается сама по себе. Она умирает вместе с ним. У Кларк непроизвольные слезы рассекают в крошево щёки и кожу. -… увижу тебя, — говорит он, в последний раз дотрагиваясь до её головы и рисуя линию от виска к подбородку, на самом деле — фантомно и эфемерно, руки ведь совсем не слушаются, ничто не отзывается на смешанные, сумбурные мысли в голове, кроме неё, — моя любовь. Улыбается. И не движется.