Молитвы к звёздам (HPMOR)

      Если в начале и было слово, то он его не расслышал. Любой звук поглощала необъятная Пустота, расколовшаяся на сотни тысяч мельтешащих вспышек. Они оглушали протяжным стеклянным перезвоном, ослепляли режущими всполохами, сдавливали виски набухающей тяжестью, но самое главное – уносили чёткий ряд мыслей в прерывисто-рваный хоровод. Наконец-то он где-то очнулся и это где-то определённо было Хогвартсом. Прямо на уровне глаз чернело разостланное полотно штормящего неба с надменно пылающими звёздами. Сознание потихоньку возвращалось к… А к кому, собственно говоря? Вспомнить бы ещё, кого он вообще изображал в этот момент. Блуждающие звёзды взирали на него со странной отчуждённостью, нравоучительно замечая с ехидным блеском, что за время своего существования им доводилось слышать и куда более занимательные вопросы.       Если он не вспомнит, какую именно роль играл на этот раз, то это будет очень плохо. У него было много образов: тщательно продуманные, созданные для использования на десятки лет, и те, что годились лишь для того, чтобы пройти по переполненной улице незамеченным, не выдавая своей истинной сущности, но в то же время не опускаясь до галдящей серой массы. Были личины, которыми он гордился, были те, которые ставили в пример другим; роли, играть которые было особенно приятно, но бесперспективно, и облики, сулящие бесчисленные блага, но приевшиеся до полусмерти. Вот только если не вспомнить, кем он являлся сейчас, то, получается, он – никто. Его, быть может, и не существует вовсе, и он просто часть этой Пустоты. Точно, правильно: бестелесная и бессознательная пылинка, затерявшаяся среди тлеющих небесных светил.       Звёзды прямо перед ним выстроились в витиеватые созвездия, призванные указывать путь. Кто-то непременно бы уточнил “верный путь”, но на самом деле дорога всегда отражалась лишь во взоре смотрящего. И он упрямо и настойчиво вновь притянул к себе непокорные мысли, разлетавшиеся, как рой светящихся мотыльков в ночи. Ещё раз. Где-то было Хогвартсом и среди всех его образов определённо был один, подходящий для этого места. Здесь он был прилежным учеником, произнёс сотни воодушевляющих речей в качестве Дэвида Монро, пару раз в образе Волдеморта с идиотско-заливистым смехом накалякал с десяток нелепых граффити на стенах школы, дабы соответствовать созданному образу злодея. Ах да, он же ещё притворялся домовым эльфом, и никто, даже Дамблдор, так его и не раскрыл. Целых три месяца! После той миссии под прикрытием он наконец превратил диадему Кандиды Когтевран в крестраж и, самое главное, научился готовить рождественский пудинг с черносливом. Ладно, с расстановкой приоритетов надо будет поработать. Кто же знал, что думать, оказывается, тяжело. И утомительно. Будто хрупкий луч пытался пробиться сквозь густую толщу воды, мутную и вязкую. И от этого свет тускнел и преломлялся, тонул в безжизненных глубинах, чтобы быть бесследно размытым подводными течениями.       Но он никогда не стремился к свету. Думать можно и в темноте. Заново! Гипотезу с домовым эльфом пришлось отбросить как несостоятельную. Кто же оставался ещё? Выбранные образы нестройной шеренгой промелькнули в его сознании, напоминая строй безжизненных оловянных солдатиков. Приходилось чётко и слаженно перебирать их личностные характеристики, словно роясь в полусгнившей зловонной куче трупов, чтобы отыскать среди разлагающихся тел недобитую, ещё трепыхающуюся личину. А ведь забавно. Некоторые из его образов пали от его же руки. В смысле, от руки Волдеморта, и всё это было не по-настоящему, а в процессе его собственных запутанных игр. Ведь тот, кого никогда не существовало, и умереть не может.       Нет, не годится. Нормальный конструктивный ход мыслей выглядел не так. Он знал, он умел здраво рассуждать. Он привык ставить перед собой сложные задачи, иногда просто ради развлечения, привык анализировать их, взвешивая плюсы и минусы, привык принимать решения. А сейчас… Бурный, хаотичный поток собственных мыслей мотал его в разные стороны, будто бумажный кораблик, кренящийся в мутной ряби неглубокой уличной лужи. Однако помимо отточенного острого ума у него было ещё одно незаменимое качество. Он мог сломать человеческое сознание, заставить его подчиниться и не сопротивляться. Даже если это сознание его собственное.       А потому – думай. Даже если трудно, тошно и непривычно – думай! Как там звучало одно занятное изречение: “Я мыслю, значит… ещё представляю опасность для других?” Ну, может, оно звучало и не совсем так, но неважно. Ещё раз! Где-то было Хогвартсом и из сотни его ролей лишь немногие имели хоть какое-то отношение к школе чародейства и волшебства. Том Риддл давно закончил обучение, а использовать эту личину каким-либо иным способом, кроме как изображать примерного студента не представлялось возможным. Потому никому неизвестный, пусть и одарённый сирота из приюта теперь бесполезен, а он не хранил ничего бесполезного. Дэвид Монро как образ героически скончался, не выдержав нескончаемых соплей и стонов бедных страдальцев в беде, тогда как страшный и ужасный лорд Волдеморт сдох от несоблюдения техники безопасности во время тёмных ритуалов. То, что он не домовой эльф, уже выяснено, хоть пудинг и был очень вкусным. Вариантов больше не оставалось. Значит, должен быть ещё один образ, кто-то новый, кто-то, кого он упустил из вида.       Звёзды заинтригованно подмигнули ему, причём все разом, превратившись в головокружительную карусель с сотней мигающих лампочек, стремительно несущихся вперёд по замкнутому кругу.       Точно! Вот же он, профессор Квиррелл. Ну наконец-то! Наконец-то можно было превратиться из никого в профессора Квиррелла, спасительно натягивая чужую и тёплую кожу на оголённые мышцы и кости. Теперь намного легче и проще. Не то, чтобы это была чем-то примечательная или особенная роль для него. Профессор Защиты и задумывался-то ненадолго, его жизнь, образ мыслей и манера поведения ограничивались одним учебным годом. Пустяки, по сравнению с тем, сколько десятилетий приходилось порой таскать иные маски, которые врастали в лицо так глубоко, что их приходилось чуть ли не с мясом отдирать от мозга. Хотя стоит отдать должное: было в этом профессоре Квиррелле кое-что особенное. И вовсе не то, что профессор Квиррелл был идеальным преподавателем, здравомыслящим и уравновешенным человеком, пусть и с мрачной, но не зловещей аурой. Просто роль профессора Квиррелла не была ему неприятной. Созданный образ мыслей и манера поведения невесомой оболочкой укутывали его сущность, часто позволяя вставлять собственные замечания и при этом не выходить из роли. Далеко не каждая его личина могла похвастаться подобным. Более того, он даже воплотил свою давнюю юношескую мечту стать преподавателем Защиты в Хогвартсе. Ну разве не замечательно!       Итак, профессор Квиррелл очнулся в стенах Хогвартса. Вместе с некоторой ясностью в мыслях его обожгло яркое красочное воспоминание о резком падении вниз. И угораздило же его так навернуться с вечно меняющих направление лестниц замка. Он как раз собирался резко ответить на какое-то смехотворное предложение, но в этот миг опора ушла из-под ног, ступенька испуганно отшатнулась от него, отполированные до блеска перила выскользнули из-под ладони. Лица на портретах потеряли чёткие очертания, смазались глаза, носы и улыбки, будто невидимая рука стирала их из реальности. Падение было стремительным, болезненным и совершенно неожиданным. Так нелепо и смешно. Если бы не помнил произошедшее так ясно, то ни за что бы не поверил, что способен на подобную нерасторопность. Но с одной стороны, он так давно не был в Хогвартсе, что уже отвык от коварных игр замка с пространством, а с другой – тело Квиринуса Квиррелла и так не отличавшееся особой ловкостью, подчинялось ему с большой неохотой. Честно говоря, странно, что это оболочка вообще осталась цела. По крайней мере, физической боли профессор Квиррелл точно не чувствовал. В самом деле, было бы в высшей степени глупо потерять с таким трудом раздобытое тело в самом начале пути. В любом случае, не стоило пренебрегать физическим состоянием временного пристанища для своей души. Даже после создания крестражей он всегда с особой тщательностью следил за самочувствием, поскольку обладать здоровым и сильным телом куда приятнее и продуктивнее, чем быть болезненным полудохликом, едва доползающим до пятого этажа.       Или же причина была в том, что страх смерти никогда в полной мере не отпускал его. К примеру, когда Тёмный Лорд сбивался со счёта, сколько же всего у него крестражей и где именно они спрятаны, он всё равно создавал ещё один при первой возможности. А теперь падение с лестницы. Серьёзно? В больницу святого Мунго ему точно нельзя заявляться, но это вовсе не значило, что профессор Квиррелл отступил от своих правил. Нет, он никогда не относился к своей драгоценной персоне с пренебрежением. Надо будет зайти в магловскую больницу и сделать парочку самых необходимых обследований: МРТ головного мозга, холтеровское мониторирование, электромиографию, ультразвуковую энцефалоскопию, серологический скрининг крови и рентген зубов. Ну а потом можно будет перейти и к более детальным осмотрам.       – ..............................................................................?       Это точно был вопрос. К тому же, заданный ему. Но как бы нелепо это не прозвучало, профессор Квиррелл не понял его сути. Он слышал отдельные звуки, но слова касались его сознания как пролетающий над поверхностью стылого озера солнечный луч, неспособный по-настоящему всколыхнуть водную гладь. Такого ему ещё никогда не доводилось испытывать. Профессор Квиррелл даже не мог подобрать подходящее описание для подобного состояния. Разве что “странно”, “тревожно” или… “страшно”.       Звёзды блеснули вспышками молнии, расползающимися по топкому небу извивающимися змеями. Стало очень светло и сумрачно одновременно.       Но что самое удивительное, профессор Квиррелл узнал этот голос. Наверное, он узнал бы его повсюду. Самое лучшее творение из всех, что он когда-либо создавал: юный Том Риддл, его ментальная копия, которая то радовала его убийственной жестокостью своих мыслей, то повергала в полное отчаяние неспособностью проявить эту самую жестокость на практике.       – Как вы себя чувствуете, профессор?       Вот теперь определённо стало лучше. Ах да, надо ответить. Профессор Квиррелл ведь играет роль идеального учителя, а идеальный учитель не молчит, когда ученик обращается к нему с вопросом. Но как только ему удалось обдумать подобающий ответ, как он понял, что не имеет ни малейшего представления, как его озвучить. Сломанные крылья его сознания изо всех сил трепыхались в разные стороны, но это скорее походило не на полёт мысли, а на её падение. Как ему произнести несколько предложений? Ох, ладно, следует объективно оценивать свои возможности. Как ему выдавить из себя простое “да”. Или, может, честнее было бы сказать “нет”. Что за абсурд! Кажется, профессор Квиррелл забыл, как говорить.       От потрясения звёздный свет обрушился сияющий лавиной прямо в его зрачки, замораживая мир на острые ледяные кристаллы с рваными краями.       – Так лучше?        – Да.       Наконец-то. У него получилось. Профессор Квиррелл всё же смог совладать с речью. Что ж, после этого достижения все его предыдущие свершения недостойны ни единого упоминания.       А затем пришло очередное воспоминание. Когда он полетел вниз, юный Том Риддл был рядом. Они точно вели какую-то беседу, а потом она оборвалась на полуслове. Впридачу к странным ощущениям накатило ещё и сдавливающее чувство тревожности. Профессор Квиррелл не любил неведения, оно было одновременно причиной и следствием слабости. Если не знаешь, что происходит, то не в состоянии проанализировать происходящее, упускаешь из виду существенные факторы, совершаешь ошибки, теряешь контроль над ситуацией и становишься ещё более уязвимым, будто всё глубже и глубже вязнешь в гиблой трясине.       – Вы не пострадали? – радуясь, что наконец произнёс что-то внятное, уточнил профессор Квиррелл.       – Я? Нет, я в порядке, профессор, – в голосе мистера Поттера проскользнуло нескрываемые удивление, словно этот вопрос он меньше всего ожидал услышать.       И впрямь, в сложившейся ситуации спрашивать подобное действительно нелепо. Однако это только на первый взгляд. В действительности же его мотивы остались неизменными: качественная забота о себе требовала комплексного подхода. Нельзя, к примеру, тщательно следить за работой сердца или лёгких, но проявить непростительную небрежность к состоянию собственной руки. Да, конечно, юный Том Риддл в какой-то степени не рука, но суть от этого не меняется. Похоже, к нему потихоньку возвращалась способность здраво рассуждать.       – Мистер Поттер, напомните мне, о чём мы с вами беседовали?       Этот вопрос был продиктован скорее жгучей потребностью стряхнуть с себя сковывающее неведение, чем искренним интересом к прерванному разговору.       – Мне кажется, сейчас вам лучше не переутомлять себя, профессор, – слова ученика окружили его густыми слоями усыпляющей заботы, походя на вязкий осенний туман, заволакивающий ясное вечернее небо.        Они обменялись всего несколькими фразами, но на профессора Квиррелла уже накатила удушающая усталость, накрывая с головой тяжёлыми раскидистыми волнами. Как можно было так быстро выбиться из сил? Должно быть, вылазка в Азкабан повлияла на него намного сильнее, чем он предполагал. Точно, Белла. Ему надо будет ещё объяснить приспешнице истинное положение вещей. Во всяком случае, в той мере, в которой Тёмный Лорд посчитает нужным. А не то она ещё возомнит, что герой магической Британии и есть её хозяин. Не то, чтобы профессор Квиррелл намеревался утаивать какие-либо ресурсы от собственной копии, но на данный момент было бы нецелесообразно раскрывать все карты. Тем более, пребывая в таком состоянии.       Нет, сперва нужно ответить.       – Я никогда не рассматривал беседы с тобой как что-то обременительное, Том.       – Лестно слышать, профессор, но я не Том. Я – Гарри, – оброненное замечание прокатилось подрагивающий рябью по мерцающей паводи звёздного света. – Полагаю, вы меня с кем-то спутали. Может быть, вам всё же лучше отдохнуть?       – В этом нет необходимости, мистер Поттер, – упрямо уверил он, цепляясь за знакомые слова с силой покинутой планеты, стремящейся притянуть к себе сорвавшийся с орбиты спутник.       – Что ж, если вы настаиваете, – неохотно согласился ученик. – Мы говорили о различных видах аргументации, которые следует использовать, чтобы переубедить оппонента и тем самым обернуть ситуацию в свою пользу.       Бешено крутящяяся карусель набрала столь стремительные обороты, что разгорячённые звёзды по одной слетали с её неустойчивого каркаса, без сожалений покидая сияющую ось. Они носились по небосводу сотней мельтешащих огней, стремящихся то ли погасить, то ли испепелить друг друга.       – Да, я помню, – без колебаний подтвердил профессор Квиррелл. –А ещё я помню, что ваши доводы были весьма неубедительны.       По правде, не то, чтобы он действительно вспомнил их диалог в деталях. Профессор Квиррелл даже не был уверен, о чем конкретно шла речь, но в его сознании ещё сохранилось то ощущение неудовольствия, возникшее в тот момент, когда он выслушивал ответы юного Тома Риддла. Кажется, то были весьма нелепые гипотезы, лишь доказывающие, что все его старания как учителя были напрасны. Между прочим, очень обидно для того, кто столько времени изображал из себя идеального педагога. Минутку… И что это за слово только что прокралось в его сознание? Неужели опять забыл? Нет, всё в порядке. Да, всё определённо в полном порядке. Он использовал слово “гипотеза”. “Гипотеза”? Серьёзно? Это было явно не тем понятиям, к которому обычно прибегал профессор Квиррелл или любой другой из его образов. Видимо, длительное общение со своей юной копией давало о себе знать. Тут мистер Поттер вновь начал что-то говорить и было бы совершенно неприемлемо, если ученик будет вынужден повторить свою реплику в четвёртый раз. Сейчас ведь всего-то третий. Во всяком случае, не более чем восьмой.       – На самом деле, мои доводы были не столь уж и плохи, профессор, – мягко возразил юный Том Риддл с кристальной отчётливостью искрящихся огней в вышине. – Просто вы всегда отдавали предпочтение спекулятивным методам аргументации.       Вот, теперь опять стало хуже. При этом трудно было сказать, что же именно было не так. Он слышал слова, они определённо долетали до его слуха сбившимися с пути перелётными птицами. Профессор Квиррелл даже понимал их смысл, но только по отдельности. Общая суть ускользала от него, лишь слегка задевая край сознания, однако так и не принося ясности. И кто бы мог подумать, что для осознания услышанного ему придётся вручную связывать разрозненные звуки и слоги воедино. Раньше этот процесс не требовал ни его участия, ни контроля. Так в чём там была суть? “Вы отдавали предпочтение” – вот это он точно расслышал. “Отдавать” – значит что-то возвращать назад, к примеру, можно вернуть книгу, ключи или долг. Ещё можно отдать приказ, отдать должное, отдавать себе отчёт или отдавать жизнь. Последнее словосочетание профессору Квирреллу нравилось меньше всего.       – Я просто пытаюсь сказать, профессор, что вы нередко рассматриваете обычный разговор как некую борьбу с окружающими, которая направлена на достижение той или иной цели, – не дождавшись ответа, медленно и размеренно произнёс мистер Поттер. – При этом, если вы всё же добиваетесь желаемого результата, то почему-то считаете, что это равносильно проигрышу для вашего собеседника. Вы всё ещё не видите в такой позиции некоторых упущений?        Ну какие ещё упущения? Профессор Квиррелл наконец-то успешно разобрался с тем что “отдавать предпочтение” – это речевой оборот, который означает счесть что-то или кого-то более подходящим по сравнению с другими вариантами. И вот только-только он хотел сполна насладиться блестящим разрешением стой непростой задачи, как на него вновь гудящим роем посыпались тяжёлые слова, будто грузные булыжники вдавливали его в твёрдую землю.        – Пожалуй, профессор, вам всё же лучше сейчас отдохнуть, – не оценив должным образом его усилий, предложил ученик.       Ему не понравилась подобное замечание. По многим причинам. Досада прострелила в голове распалёнными горячими искрами, отколовшимися от золотых венцов пошатывающихся звёзд.       – Не думайте, мистер Поттер, что если вы будете повторять одно и то же утверждение о моей якобы слабости по сто раз подряд, то я и впрямь поверю в то, что не могу ничего предпринять самостоятельно.       Повисло молчание. Тлеющие чёрные огни ночного неба припорошили действительность толстым слоем остывшего пепла. Перед глазами пролетали острые пылинки, то взлетающие куда-то вверх, то теряющиеся в синих разливах бесконечности, то резко срывающиеся вниз, так и не найдя себе места среди неподвижных орбит, уставших от бесцельного движения по кругу. Профессор Квиррелл медленно следил за ними, считая их взлёты и падения, иногда останавливая взгляд на мерцании туманности или на слабых отблесках колышущегося света вдали. А, собственно говоря, зачем? Что за странная рассеянность прямо посреди разговора? Или беседа уже окончена? Кажется, нет. Он как-то упустил из вида этот момент. Так диалог завершился или всё-таки нет?       – Никогда бы не подумал, что вы воспримите мои слова таким образом, профессор, – голос ученика пробился к нему сквозь торжественную тишину бездонного неба. – Хотя, с другой стороны, мне следовало бы обрадоваться подобному замечанию, ведь это значит, что вам становится лучше. В таком случае, я больше не буду обременять вас непрошенными советами. Насколько я вижу, вы хотите продолжить наш разговор.       – Совершенно верно, но изложите мне свою мысль так, чтобы её суть была понятной с первого раза, – произнёс профессор Квиррелл, словно обращался к нерадивому ученику на уроке, который не подготовился к занятию, но не желал этого признавать, а потому пытался отбиться общими фразами, не имеющими ничего общего с темой.       – Тогда я начну с начала. По правде, профессор, меня удивляет ваше нежелание просто допустить саму возможность того, что у вашего собеседника могут быть другие цели и интересы, – слова рассыпались в зыбком свете приближающихся звёзд. – Не знаю, считаете ли вы, что система ценностей какого-то абстрактного человека абсолютно идентична с вашей и, следовательно, он хочет того же, что и вы, или же вы полагаете, будто в процессе коммуникации каждый будет стремиться отобрать что-то у другого, даже если ему самому это не нужно. Как бы то ни было, подобная позиция не позволяет рассмотреть случаи, когда собеседник стремится достичь совершенно иных целей, которые могут быть очень далеки от ваших. Или же ситуации, когда участники коммуникации разделяют общие стремления. Поэтому, даже если вы добьетесь своего, это ещё не значит, что другой автоматически проиграл.       Это была действительно достаточно занятная мысль. Хотя бы потому, что профессор Квиррелл уловил её суть. Но у него всё ещё не хватило сил как-либо высказать своё одобрение. А унижать старания ученика косноязычной похвалой ему не хотелось.       – Хорошо, профессор. Давайте попробуем ещё раз, – с пониманием предложил мистер Поттер. – Смотрите, люди не живут в изоляции. Они заводят новые знакомства и поддерживают старые. И причин для подобного общения может быть очень много, равно как и видов взаимодействия. Например, мы же не будем отождествлять опрос на уроке, приём у врача, обсуждение проекта с коллегами и непринуждённую беседу в кругу друзей. Поэтому и цели у людей могут быть самыми разными. И то, что вы достигнете того, чего хотели, ещё не значит, что другой проиграл. Так понятнее?       Пока ещё нет. Ровно до того мига, когда звёзды рассыпались золотой горячей пылью, которая тут же запорошила ему глаза и тем самым прояснила взор. Действительность упорхнула из уютного кокона прошлого, чтобы изумленно застыть в настоящем, ослепляющем сочными красками.       Профессор Квиррелл очнулся.       На ещё совсем недавно зыбком небосводе проступают величественные очертания Хогвартса, словно небрежные штрихи и размашистые линии на позабытом эскизе на глазах превращаются в тонкие нюансы и выверенные детали. Так, высокие мраморные колонны перестают быть суровыми мрачными изваяниями, походившими на застывшей в камне почётный караул. Посветлевшие небеса бережно набрасывают на их капители наскоро плетённое кружево из света и тени. Серый выступ грозной башни неподалёку кокетливо кутается в моложаво-зелёные гирлянды разросшегося плюща, жизнерадостно тянущегося к солнцу. Совсем рядом, на потешной горгулье, разззинувшей пасть в ленивом зевке, расправляет крылья сизый голубь. Профессор Квиррелл может разглядеть гладкие перья, столь аккуратные, будто их заботливо расчесывал перламутровым гребнем странствующий ветер. И, конечно же, то место, в котором они находятся, перестаёт смущённо прятаться за мерцающими звёздами. Это балкон на третьем этаже Северной башни. Профессор Квиррелл касается рукой мраморных перил, они отзываются приятным теплом разомлевшего на солнце камня, безмятежно задремавшего погожим кротким днём.       – Или мне стоит перефразировать как-то иначе?, – размышляет тем временем юный Том Риддл. – Смотрите, профессор, когда два человека поддерживают беседу… Проще говоря, просто общаются…       Однако профессор Квиррелл уже не нуждается в упрощённых объяснениях. В своей ясности и простоте мир стаёт похожим на огромную прозрачную каплю дождя, блестящую под лучами восходящего солнца. На её безмятежной глади нет ни пятен, ни теней, ни загадок.       – Что произошло с вашей речью, мистер Поттер? – не может скрыть недоумения учитель. – Насколько я помню, раньше вы куда изящнее выражали свои мысли.       – Что ж, если вы полагаете, что мои ораторские способности ухудшились, то я приму это к сведению и сделаю все возможное, чтобы исправить замеченные вами недостатки. Надеюсь, что вы, как мой учитель, не откажете мне в содействии? – если ученика и задело недавнее замечание, то его обида была искусно утоплена в подчеркнуто светской вежливости. – Почему бы нам не начать беседу вновь, но на этот раз в полной мере использовать наши навыки ведения разговора?       Профессор Квиррелл не спешит принять полученное предложение. Трудно было сказать с уверенностью, так ли уж подробно он помнит предыдущие доводы мистера Поттера. Всё же, некоторые моменты вполне могут исказиться в сознании после столь резкого падения. И сейчас, в этом светлом мире, обозримом со всех сторон, он уже не был убеждён, что падение действительно было. Или что был предыдущий разговор. А если принять во внимание, что занимаемое им тело часто впадает в состояние бездействия, предшествующие минуты походили скорее на какое-то полусонное помутнение рассудка, чем на события, произошедшее на самом деле. Как бы то ни было, даже в столь плачевном положении Тёмный Лорд не сомневался в своих силах и способностях, его речь никогда бы не превратилась в невразумительное бормотание, а мысли не путались бы от обычного разговора с учеником.       Между тем представший перед ним день словно прорывается к нему из мерцающих граней хрустального шара для гаданий, азартно рисуя перед ним лёгкими мазками далёкое и не вызывающее сомнений будущее. Он точно помнит, чего хочет достичь, и какие шаги следует для этого предпринять. И в этом будущем нет места для бесполезных размышлений по поводу того, какие ментальные состояния периодически настигают Квиринуса Квиррелла. Собственно говоря, и самого “профессора Квиррелла” как образа там не было. Его ждут десятки и сотни новых воплощений, каждое из которых он собирается впечатать в ничего не подозревающий мир. А пока что ему, как учителю Хогвартса, ничего не мешает позволить очередному разговору со своей юной копией развеять настигавшую порою скуку:       – Я не вижу смысла вновь возвращаться к прошлому, мистер Поттер. Как бы то ни было, и вы, и я уже привели все имеющиеся аргументы в защиту своей позиции и едва ли теперь изменим наши взгляды. Однако я с удовольствием готов обсудить с вами другие интересующие вас аспекты действительности. Оставляю за вами выбор темы для нашей новой беседы.