Творческий человек

      Он не имел ни малейшего понятия, сколько сейчас времени — раннее утро, середина дня или уже глубокая, непробудная ночь. Время, ровно как и его внутренние природные часы, давно потонуло, задохнулось в непроглядной тьме, обволакивающей его тело холодными сырыми лапами.       Иногда ему казалось, что он ослеп много месяцев назад, но сам того не заметил — настолько было густа темь его темницы. Ни проблеска случайного света в старой каменной кладке, ни смутных силуэтов предметов в близлежащем пространстве. Впрочем, он уже давно ощупал каждую вещь в своём окружении, до которой ему позволяла дотянуться крепкая цепь, с помощью которой жёсткий кожаный ошейник прикреплялся к стене. Старый, просиженный, провонявший сыростью и потом матрац, грязное тяжёлое одеяло, ни разу за последние несколько лет не видевшее ни белого света, ни стиральной машины, измятая отсыревшая подушка, тошнотворно пахнущая гнилым пухом. Рядом с импровизированным спальным местом находился шаткий деревянный стул, на котором обычно появлялся поднос с остывшей едой. Древняя керамическая больничная утка, аккуратно придвинутая к стене в моменты невостребованности. Вот и вся обстановка места, где он проводил всё своё жалкое существование. Он предполагал, был даже уверен, что есть и другая часть подвала, скрытая от его глаз шторкой, где находятся типичные для подвала вещи: старая поломанная мебель, детские игрушки, мешки с одеждой, которую надо сдать в благотворительный фонд, доисторические книги. Но он никогда её не видел, никогда не мог покинуть свою темницу.       Кроме вечной темноты, бесконечного, пронзающего холода и нескончаемого одиночества его жизнь отравляло постоянное тупое чувство голода и жажды. Кормили его, кажется, довольно регулярно, кроме редких случаев, когда злоба и отчаяние вынуждали накинуться с кулаками на «добродетельного» тюремщика и попытаться отомстить. Попытаться убить. Но ещё ни разу ему не хватило остатков истощённых сил. Тюремщик легко перехватывал ослабевшие, тонкие запястья и грубо кидал на постель.       Долгие часы одиночества он скрашивал воспоминаниями о прошлой жизни. Счастливой, беззаботной студенческой жизни. Он помнил семью, помнил одногруппников. Но некоторые, казалось бы, незначительные элементы прошлого постепенно стирались из его памяти, оставляя за собой зияющие чёрные дыры в сознании. Так он забыл, каким спортом любил прежде заниматься. Забыл название любимого фильма. Забыл любимую еду. Иногда не мог вспомнить своё имя.       Пересохшие губы не желали двигаться. Ослабевшие и, кажется, успевшие атрофироваться за столь долгий срок мышцы рук отказывались совершать мало-мальские упражнения. А ноги так и вовсе больше не могли передвигаться исходя из одного желания. Чтобы поменять положения тела, ему приходилось поднимать безвольные опухшие ноги и перекладывать их так, как хотелось. Нижних конечностей он больше не чувствовал. И не пользовался ими по прямому предназначению уже очень и очень давно. Короткая цепь не позволяла вставать на ноги и разминаться. Он мог лишь ползать на четвереньках, как слепой котёнок, по холодному, слегка влажному деревянному полу, врезаясь то в стену, то в стул. Большего он себе позволить не мог, как бы ни умолял, как бы ни просил и унижался перед бесчеловечным похитителем.       — Ненавижу… — на одном дыхании выплюнул он в вязкую, как зыбучие пески, и липкую мглу. Она тут же проглотила его тихое, едва слышимое ругательство, словно он вовсе и не раскрывал рта. В последнее время он часто замечал, что стал так слаб, так жалок, что больше не мог сопротивляться натиску тьмы и тонул в её холодном нутру.       Многочисленные липкие лапки темноты ласково придавливали его к воняющей потом, грязью и бог знает чем ещё постели, и лишь тюремщик, приходивший проведать свою домашнюю зверушку, мог ненадолго прогнать ненавистное чувство отмирания и гниения.       Тюремщик приносил еду. И долгожданное сладостное чувство неодиночества в тёмном холодном море подвала. Как бы ни было сильно его чувство отвращения к человеку, буквально пленившего его, голод всё-таки брал вверх. Он почти с нетерпением ждал, когда же до притупившегося слуха донесутся тихие шаги, шорох отодвигаемой в сторону шторки и негромкий, почти что ласковый голос.       — Привет.       Он невольно вздрогнул. Кажется, после долгих размышлений и рыданий он ненадолго погрузился в дрёму и пропустил момент, когда наверху хлопнула дверь. Впрочем, он мог и не спать — мог попросту оглохнуть от гробовой тишины, царившей в подвале. Здесь не было ни мышей, ни крыс, ни даже тараканов. Тюремщик не держал других домашних животных, кроме него — он был совершенно один в доме обезумевшего писателя.       — Зверёк, пора есть, — стук подноса о стул.       Зверёк медленно приподнялся на локтях и шумно принюхался. Он давно привык отзываться на эту незамысловатую, но такую унизительную кличку — Зверёк. Он был человеком. Таким же, как и тюремщик. Был. Когда-то.       Пленник медленно сел на матраце. Не видя в кромешной мгле ни посетителя, ни еды, он осторожно встал на четвереньки, поправил цепь, чтобы та не мешала передвижению, и осторожно двинулся вперёд. Он ощупывал каждый сантиметр, облизывая обкусанный губы и давясь слюной. Живот, как назло, громко заурчал, когда нюх, за годы, проведённые в беспросветной темноте, ощутил приятный запах свежеприготовленной и, очевидно, горячей еды.       Зверёк невольно застонал и стал ещё быстрее ощупывать грязный пол перед собой. Вдруг над ним раздался раздражённый выдох. Кто-то грубо схватил парня за отросшие свалявшиеся космы и подтащил вперёд. Пленник завыл — почти как настоящее перепуганное животное.       — Ешь давай, — тюремщик небрежно ткнул Зверька носом прямо в тёплое пюре с мясной подливкой и котлетой из филе форели. Тот сразу же принялся за лакомство — с визгом радости и чавканьем. Он глотал еду, почти не прожёвывая — так был силён голод после двух дней наказания.       — А я пока расскажу тебе эссе, за которое профессор литературного мастерства поставил мне твёрдую пять, — самодовольно произнёс голос тюремщика. Пленник на мгновенье остановил трапезу, повернул чумазое, абсолютное белое лицо в сторону, откуда донёсся тихий голос, моргнул ослепшими глазами, и печально кивнул. После схватил котлету голыми руками и вгрызся в неё гнилыми жёлтыми зубами.

***

      Кэмерон, конечно, немного завысил оценку, выставленную профессором. Но что поделать? Гордость не позволяла ему демонстрировать неидеальность работы домашнему животному, которое когда-то сочиняло лучше своего хозяина и оттого стало тем, кем являлось сейчас. Слепым, беспомощным и жалким Зверьком.       Кэмерон читал эссе по памяти. В кое-каких местах он, конечно, исправлял оригинал — именно те моменты, к которым несправедливо придрался профессор. Он знал, что пленник внимательно слушает его. Ведь истории, сочинённые Кэмероном, были единственной вещью, что разбавляла скучное существование Зверька. В конце Кэмерон как всегда поинтересовался мнением домашнего питомца:       — Как тебе? Полагаешь, профессор поставил бы тебе более высокую оценку?       После его риторических вопросов в подвале воцарилась глубокая тишина. Кэмерон слышал биение своего сердца — спокойное, уверенное, — и дыхание Зверька — быстрое, паническое, хриплое из-за беспрерывного холода — он просто из принципа не включал в обиталище пленника отопление.       — Нет, — после продолжительного молчания пробормотал Зверёк и медленно пополз на свою лежанку. Цепь тихо звенела, ударяясь об стену.       Кэмерон невольно растянул губы в радостной, довольной улыбке.       — Хороший Зверёк… — весело протянул он, аккуратно поднимая со стула поднос с опустевшей тарелкой. — Хороший.       Парень покинул обитель пленника с приподнятым настроением. Он чуть ли не вприпрыжку пронёсся по деревянной лестнице, по пути едва не выронив содержимое подноса.       Посещение Зверька, некогда известного под именем Захария Смит и псевдонимом Делл Гардер, являлось третьей вещью, которая окрыляла молодого писателя и вдохновляла его. В разговорах с самим собой и с немногочисленными приятелями Кэмерон часто называл Смита своей музой. Оно частично являлось правдой. Беззащитность, ничтожность бывшего конкурента наделяла Кэмерона необыкновенным воодушевлением. Именно благодаря этому небольшому секрету парень имел репутацию необыкновенно одарённого мастера пера.       И не важно, что рыжая Джульетта не отчаивалась найти своего закадычного друга, Кэмерон знал, что Зверёк навсегда останется его домашним любимцем, даже если придётся снова замарать руки нечестивой кровью.