Дурное место

      В этот год я взял отпуск поздно, уже осенью. По горам и морям прошлыми годами наездился вдоволь и наконец соскучился по родным степям. Выбрался к деду в село, давненько собирался навестить его. В детстве я ездил сюда каждое лето. Родители забрасывали меня, а сами уезжали к другому деду, по матери, тот жил один, долго строился, нужна была помощь. А здесь всегда было кому за мной приглядеть, когда ещё жива была бабуля, и рядом жила тётка, и у меня было много друзей… Мы ходили по всем ближайшим водоёмам со своими самодельными удочками, ловили неплохих карасиков и карпов. Играли, носились по всему селу, и я всё это любил, как мне казалось, даже больше, чем жизнь в городе. Помню, несколько раз ныл, что хочу остаться в селе жить. Но потом умерла бабуля, а дед был человеком специфическим, да и друзья выросли, растерялись, разбрелись по городам…       Когда подрос, я уже больше ездил ко второму деду, почти через всю страну, он тоже поживал за городом, и у нас были с ним свои интересы, более культурные: поговорить, поиграть в шахматы, всякие интеллектуальные игры… Если коротко — разница между двумя дедушками была в том, что с дедом по отцу я чувствовал себя умным, а с дедом по матери — глупым. Не в плохом смысле, и то, и другое было по-своему приятно. Первому я помогал, рассказывал всякое из города, из жизни, учил обращаться с техникой, а второй больше рассказывал мне и учил меня уму-разуму. Сходство у них было в том, что оба они — Димы.       В общем, я приехал к деду по отцу в село, где провёл детство, и не был несколько лет. Здесь ничего не изменилось, только было ещё скучнее, чем раньше. Дед совсем закис, выполнял на автопилоте свою ежедневную работу по хозяйству, в перерывах смотрел телевизор и попивал горяченькое. Раньше он был знатным рыбаком, причём не спортивно-магазинным, а таким, народным умельцем. Всё мастерил сам, знал места, приметы, рыбу. Но слегонца зловредничал, делиться не любил ни рыбой, ни знаниями, и ответ у него на все просьбы и вопросы был один — а сам? А сам я имел слишком много разных увлечений, чтобы хоть одно освоить до уровня мастера. Кроме, конечно, своей профессии. В проектировании деталей я был хорошим специалистом, но мне это нравилось с технической точки зрения, без творчества и вдохновения. Просто приходишь в кабинет, всё аккуратно, понятно и чётко. Сел за комп, всё просчитал, наклацал, начертил, поржал с коллегами над косяками каждого. После работы кафе, магазин, дома игры, кино, переклички в соцсетях, книжка на ночь и спать. Звучит как скучная рутина, но она нужна для того, чтобы на выходные было круто погулять, встретиться с друзьями, съездить куда-то. А отпуск был вообще мечтой и ежегодным смыслом жизни.       Вот и теперь на контрасте с душной офисной скукой, в которой я просидел всё лето, мне казалась классной даже поездка к деду в село. Хотелось припомнить детство, может, встретить кого-то, разузнать, что здесь и как. По телефону от деда толком ничего не добиться, если вообще дозвонишься, он вечно забывал его заряжать, терял, ломал и так далее. Да и с деревенскими почти не общался, говорил, что они ему ещё в колхозе надоели. Я не смог ему дозвониться даже чтобы узнать, что привезти. Пришлось через соседей его доставать, меня ещё позабавил диалог на фоне, когда я позвонил, и соседка сказала, что сейчас зайдёт к нему и даст трубку. Это было как-то так:       — Мить Саныч! Что засел бобылём? Опять твои тебя ищут. На, вот, с Виктором переговори.       — С каким Виктором? — буркнул дед.       — Да внук твой, Витька, Ванькин малой. Забыл, что ль? Из города. До тебя ж не достучаться.       — Из какого города? — недовольно проворчал он, но трубку взял, и тут уже я ему напомнил.       Мне иногда казалось, что это он только изображает, что не помнит нас. Нельзя же так взять и свою семью забыть. Просто мы его навещали редко, батя не то чтобы очень его любил за это «а сам». Ему всю жизнь всё самому приходилось и, глядя, как другим родители помогают, на своего он, конечно, обижался. Я же любил деда как часть села, где классно проводил время. Как дом детства, в который можно было вернуться. Ну и как редкого человека, к которому я, молодой, мог проявить снисхождение, какую-то простую милую заботу. Но по сути мне с ним делать было нечего. С починкой всего, что он не мог сам, я справился за первые дни. Встретил пару старых друзей, но мы быстро за пивом выложили друг другу все свои нехитрые жизни, после чего они вернулись к работе, а я к одинокому блужданию по местам ранних лет. Думал уже возвращаться и искать себе досуг на отпуск поинтереснее, а сюда, может быть, заехать зимой — вспомнилась детская мечта побывать в селе, когда снег, посмотреть, как тут праздники проходят, покататься на замёрзшем ставке… Но куда теперь срываться и ехать я не знал, до второго деда не дозвонился, решил всё-таки придумать что-нибудь на месте.       Побродив по дому и сараю, откопал старое ружьё, древнюю палатку, с которой дед, бывало, ходил или даже ездил на окрестные водоёмы, и решил вот так же отправиться в поход. На неделю, а то и на две, попробовать аскетичной жизни, отдохнуть от цивилизации. Интересно было, как я вообще с этим справлюсь. Все нужные навыки были, в походы ходил, армейку прошёл, переживал больше за то, что взвою в одиночестве. Не то чтобы я не мог себя занять, просто без друга рядом всё как-то глухо и не так радостно ощущается. Но это должен быть по-своему интересный опыт. Так что я стал искать, куда бы податься, чтоб и порыбачить хорошо, и погулять, и пожить спокойно. Вокруг села раскинулись степи, поля да посадки, извивались всякие притоки, лежали озёра, ставки, тянулись балки и овраги. Я развернул на столе старую карту, в которой дед хорошо ориентировался даже без очков, и открыл эту же местность в интернете, со спутника, чтобы видеть все новостройки и предприятия. Начали прикидывать, но то поля были засеяны и заняты сбором урожая, то места не рыбные, то для палатки неудобно, то от воды далеко, то трассы, сёла или заводы близко. Не так-то просто оказалось найти хоть одно дикое на несколько километров место.       — А тут что? — спросил я, обводя пальцем участок на карте.       Дед помешал чай, позвякивая ложкой по стенкам своей бессмертной и бессменной нержавеющей кружки с самодельной гравировкой в виде ерша, покосился на стол, задумчиво отпил глоток и ответил:       — Не знаю. Не ходят туда.       — Почему?       — Дурное место.       — Как это — дурное? Не ловится?       — Не знаю, — он пожал плечами. — Говорят — дурное.       — И ты ни разу там не был? Ты ж тут везде был.       Он подпёр кулаком наморщенный коричневый лоб, наклонился над картой и долго всматривался в то место, потом в картинку со спутника на моём смартфоне, даже очки надел.       — Хоть убей — не помню. Был, наверно. С батей твоим вдоль реки ходили. Хотя вода, вроде как, неглубокая, если картинка не врёт. Толкового ничего не словишь.       — Ну, мне только поесть чтоб. Карася хватит.       Дед пожал плечами и отвлёкся на чай.       — Почему ж оно дурное? Я такого не помню ничего, чтоб говорил кто-то… Правда, мы в детстве так далеко не бегали. А кто это говорил? Когда?       — Та я там помню… Вроде и всегда было. А мож и нет. А мож, просто так ляпнули, потому что там нет ничего и не нужно до сих пор никому. Щас-то эти ваши… предприниматели, чёрт их за ногу, всё кругом застраивают. А там ничего пока, пустота. Купили, наверно, землю, а потом это… разорились, или не до неё. Не сеют, не строют. А мож, какие-то древние байки. Бывает такое, никто уж и не помнит, почему, а блюсти привыкли. Как, вон, с колодцем на Малинке. Даже моя бабка его уже усохлым помнила, и ворожить ещё малая бегала. А в войну, говорят, туда даже немец прятаться не лез. Тоже такое место какое-то, нехорошее. А чего — тех, кто знает, и найдёшь уже.       — О, мы тоже туда кричали всякое по ночам, — с улыбкой припомнил я. — А потом он обвалился, когда Вал в него полезть додумался. Тогда он и стал Валом. А колодец так и стоит порушенный, я недавно смотрел.       — То-то и оно. И где щас тот Вал?       — А кстати, где?       — А нигде. В земле лежит. Этот ваш, длинный, как его там… пырнул его. Бабу, что ли, не поделили. За то и сидит.       — В смысле… — я разинул рот в шоке. — Как так? Он же это… Колян говорил, что за угон сидит. А Вал… уехал, вроде бы… Точно не помню.       — Может, и уехал, — без особого участия отозвался дед. — А ты туда всё равно не ходи. Люди не зря говорят. Вон, выше по реке гуляй. Где посадка. А лучше не шляйся по глухомани. Лучше, вон, на щуку нормально сходи за Куркулево поле. И Коляна своего возьми.       — Да я его на пиво еле вытащил, работает день и ночь. У него жена второго носит.       Мы перебрали ещё несколько вариантов, но я всё-таки выбрал то место у посадки. Оно подходило лучше всего, а во всякую суеверную муть я не верил. Но на всякий случай выпросил у деда ружьё, не для охоты, с ней сейчас всё сложно и строго, а скорее для спокойствия и самообороны. Патроны у него были старые, самопальные, с картонными гильзами, искусанными мышами, и свалявшимся внутри отсыревшим порохом. Так что эти я оставил вместе с родным ветхим патронташем в дедовском сарае в качестве экспоната музея старого умельца, себе же купил новые и рассовал по карманам. Спаковав свои вещи, проспал несколько часов и вышел затемно, около четырёх, потому что идти далеко, а днём ещё кочегарит жара. Небо только-только намекало на рассвет, проступало бледной туманной синевой. Над востоком ярко сияла Венера.       Поначалу я толком ни о чём не думал, шёл себе, посматривая на тающие звёзды и занимающуюся смущённо розовую зарю, зевал и спал на ходу. Воздух был холодный, но тяжёлый рюкзак не давал замёрзнуть. Когда поднялось и побелело солнце, настало светлое утро, я притормозил перекусить, хлебнуть кофейку из термоса, готовясь к тому, что в ближайшее время пить буду только уху да кипяток. Даже чай не брал, чтобы прям совсем не как дома, и чтоб поинтереснее было — походить, поискать листья, которые можно было бы заварить. Вокруг колыхалось подсушенное разнотравье, как будто я даже приметил иван-чай, но без цветов это было трудновато определить.       Теперь я проснулся, оживлённый солнцем, и мысли мои побежали бодро и весело. Вспомнил, как в детстве мы носились по окрестным полям, играли в прятки в кукурузе и подсолнухах, в казаков-разбойников. Во всякие такие войнушки особенно удобно было играть в Осиновой балке. Но чья-то бабушка, узнав об этом, страшно испугалась и велела нам туда не лазить, потому как в осинниках всегда нечисть водится. И многие в селе, оказывается, знали об этом и действительно не ходили туда. Хотя что им там делать-то? Правда, могли бы брать песок, как в Сосновой балке, но, может быть, он там был неподходящий. Мы же продолжали играть в осинах, и ничего с нами не случилось, разве что страшных историй прибавилось.       То же было и с древним каменным колодцем в конце улицы Малинки. Стоял он в глубине зарослей, больше всего там было, понятно, колючей малины, и до него ещё надо было дорваться через все тернии. Обычно это делали ночью на слабо или на спор. Надо было дойти до него, заглянуть и что-то прокричать. А если увидишь или услышишь что в ответ — это предсказание, и с ним полагалось идти к девчонке по кличке Ведьма, она могла что угодно истолковать, знала кучу примет и гадала на картах. К ней даже взрослые иногда обращались. Она, вроде, и до сих пор этим занимается, и неплохо так живёт на оплату своих сеансов. Даже помню её мать, красивая такая всегда была, добрая, да и сейчас, наверно. Но она, вроде бы, с ворожбой ещё в юности завязала. Говорили, сила от неё вся к дочери перешла. В общем, совершенно ясно, что люди, особенно сельские, весьма суеверные товарищи, и выдумать могут что угодно буквально ни с чего. Поэтому я не боялся этого «дурного места», даже не открывал карту, когда шёл.       Через пару часов после завтрака я незаметно перевалил небольшую возвышенность, и больше села позади не видел. Зато впереди справа показалась роща, а прямо — едва различимая на горизонте линия камышей и деревьев около реки. Пока шёл через травянистую пустошь, слетелись тучи, прикрыли солнце. Это было хорошо, оно припекало уже не очень приятно. Добрался до реки, прошёлся вдоль, выбирая место получше, и наконец уложил вещи на землю. Огляделся — только природа кругом. Серовато-бежевая степь, пока зелёные, но уже с точечной желтизной, как с сединой, деревья. Тихо без людей, только ветер шумел, речка поплёскивала в берега, да насекомые звучали. Постепенно я начал осознавать свободу от общества. Сбросил жаркую одежду, зашёл в речку. Она приятно холодила, течение спокойно бежало налево, до другого берега было метров десять, и мне стало интересно, замерзает ли река зимой. Течение не то чтоб скорое, но ощутимое, может, и не хватит здешних морозов. А может, и хватит, маленькая, не слишком глубокая, холодная речка. Да и морозит иногда будь здоров, только что недолго.       Полностью раздеваться на открытом пространстве было странно, волнительно. Лёгкий тёплый ветер трогал кожу, вода наоборот дышала родниковой подземной свежестью, мягко приняла меня в свои жидкие объятия. Хорошо было плавать, смывать жару и усталость, вливаться в природу без всяких помех и преград. Выбравшись из реки, я лёг на тёплом берегу, поросшем редкой травой, которая уже высохла в сено и покалывала. Так просто лежать голяком у реки тоже было неуютно, но в конце концов мне надоело оглядываться и удалось убедить себя в том, что здесь точно никого нет, а если и появится, то это его проблемы. Я просто искупался и сохну, и ничего страшного в моём теле нет. Что вообще такого постыдного в наготе? Звери почему-то ничего не стесняются, а люди, наделённые интеллектом, эволюционным разумом, взяли и придумали себе какое-то неудобство и стеснение. Вряд ли, если бы все изначально привыкли к обнажённым телам, их вид вызывал бы больше эмоций, чем положено. Дальше я попытался представить моих коллег из офиса работающими голышом, но дамы почему-то всё равно оставались в туфлях на каблуках и с макияжем, а господа в наушниках и смарт-часах. Я рассмеялся и откинулся в траву, радостно понимая, что увижу их всех нескоро, и работа тоже будет ещё нескоро, и здесь, в пустоте и природе, я более органично выгляжу без одежды, чем в ней. Тогда просто расслабился и получал удовольствие от жизни.       Хорошо начался поход, это радует, у меня в таких случаях обычно работает правило «как встретишь — так и проведёшь». Отдохнув, я всё-таки оделся, чтобы не сгореть под солнцем, хоть оно и было за облаками, но довольно редкими, да и ядерным лучам звезды какие-то земные облака не помеха. Нашёл удобное место среди деревьев, поставил палатку, забросил удочки. Почему-то, пока я всё это делал, ко мне навязалось откуда-то неясное бессмысленное чувство страха. Всё было в порядке, я много раз осмотрел, прослушал и проанализировал всё вокруг — ничего особенного. Может, это с непривычки оставаться в абсолютном одиночестве так далеко и надолго. Но страх этот был слабым, легко игнорировался мной, радость и торжество свободы побеждали. Сильнее портили малину комары. Брызгалку от них я благополучно забыл, а одежда не спасала кисти рук и морду лица.       Улов с берега был не очень, в основном плотва, несколько маленьких карасей и только два карпа к вечеру. Зато ночью река заметно оживилась. Жаль, у меня не было лодки, да и кладок рядом никаких не нашёл — ну, сам же хотел безлюдное место. Отыскал только сваленное на воду дерево в сотне метров от моего лагеря. Там и рыбачил. Активная рыбалка на самом деле та ещё порнография. Тем более ночью, когда охотятся умные хищники. Ты его водишь, а он р-раз, и почти, и ещё чуть-чуть, и давай-давай!.. И ушёл. Опять водишь. А он как знает, что водишь, и дразнит, и водишь-водишь, лунный свет блестит на водных усах, расходящихся по поверхности от лески с воблером, а за ними набухает волна — это, вернее всего, судак. Полчаса меня этот первый судак трахал, пока я его не подрезал. Зато вытащил тушу не меньше полкило. А дед говорил — одна мелочь. Тем и хорошо безлюдное место — некому рыбачить, разводится больше рыбы, она старше и крупнее. В принципе, этого мне будет достаточно на завтрак, а может, и на обед. Днём в жаре нет возможности нормально сохранить еду, надо постоянно готовить свежее. Но азарт с интересом были сильнее, и я торчал там чуть не до утра, стараясь подсекать аккуратно, чтоб не калечить рыбу и сразу отпускать.       Пока я скакал с удочками по реке, мне примерещилось пару раз, будто чуть ниже по течению кто-то свистел. Но это могло быть и очень далеко, ночью в пустой степи звуки легко разлетаются. А может, показалось, для свиста странновато, мелодично и птично. Но ни одна известная мне птица такого не выдавала, тем более по ночам. Ну да не так уж я и разбирался в них. В любом случае ни птицы, ни люди меня не пугали. Построек поблизости нет, а в случае претензий отгавкаюсь, река-то свободная, разрешённая. Приготовив рыбу на огне, я поел и завалился спать, уставший и довольный.