Дурное место

      — Не кричи, это я. Витя, не кричи…       Андрей пытался сдержать объятиями этот живой ужас, но он бился отчаянно, хоть и слабосильно, безнадёжно. За прикрывшую рот ладонь Витя его укусил, но это отвлекло от крика, и всё-таки стало тихо, не считая шума степных трав под холодным ветром. Дёргаться Витя тоже перестал, и Андрей ощутил облегчение. Он крепче прижал к себе своего заветного друга, ощущая дрожь жизни в руках. Было одновременно больно и хорошо. Признавал, что наделал глупостей. Но как же радостно, как мучительно приятно было держать близко любимого человека. Если бы он ушёл, если отпустить его, потерять, больше и жить незачем. А если бы не пришёл? Ведь уже не ждал, не верил, ошибаются же Ведьмы, ошибаются карты… Но как сердце рвалось, как задыхался всю ночь до слёз от счастья, поверить не мог, тогда, когда встретил его… Как будто даже узнал сразу, волосы эти светлые под солнцем, глаза васильковые, ясные, любопытные, открытые, восторженные… Нельзя было спутать. Не бывает такого случайно. «У меня и фамилия Андреев. Считай, твой.» Не может быть.       — Ты прости меня. Я больше не буду уходить. Я просто хотел, чтобы ты понял. Но я рядом был. Не бойся. Не брошу тебя. Идём домой.       Руки у них обоих были настолько холодные, что почти не чувствовали друг друга. Андрей вёл через поле, стараясь не спешить и выбирать путь поровнее. Стояла тёмная ночь, такая, когда небо будто отсутствует, настолько чёрное, бесконечное, как если бы планету ничего не отделяло от космоса. Но было ясно видно благодаря половинчатой луне, бьющей ослепительно через мрак отзеркаленным светом. Степь серебрилась, волновалась и ходила под ветром, как седое море. Такую этот холодный шум пустого поля навевал тоску, что Андрей пару раз утёр режущиеся в глазах слёзы. Стало очень стыдно. Другу без того плохо, а он ещё издевается, пытается проучить. Но ведь и ему Витя тогда плохо сделал своей руганью, матерился, уродом его обзывал, как сёстры когда-то. Ещё и с аргументами. Трудно было найти что-то, что могло бы сделать Андрею больнее. Взбесился, как чёрт, ушёл. А чтобы знал, чтоб почувствовал, как без него.       Но ясно же было, что Витя не со зла ругался. Он по натуре злым не был, Андрей это понимал. Это просто отчаяние, потому что тяжело, страшно, больно. Когда-то Андрей так любимую кошку до смерти избил в приступе безысходной ярости, что любит её только оттого, что больше любить некого, от страха, что так будет всегда. Такую боль можно только терпеть. Уничтожить её быстро можно только вместе с тем, кто её чувствует. Но Андрей больше никого и ничего не хотел уничтожать. Он знал, что делать, всегда знал. Теперь нужно было только потерпеть, когда Витя привыкнет, сможет смириться и бросить своё прошлое. А он сможет, у него нрав лёгкий. Андрей оглянулся на друга, который шёл слегка заторможено, напряжённо, осторожно нащупывая шаги в мире, которого не видел, чуть склонив голову, как будто смотрел прямо на луну, только глазницы были закрыты впалыми веками, а щёки блестели от слёз.       — Покажи, где луна, — попросил Андрей из интереса.       Но Витя не отреагировал, и Андрей тогда сам уставился на белый камень, ощущая и стыд, и лёгкое раздражение на детскую обиду друга одновременно. А потом снова радость. Раз есть обида — значит и друг есть. Вот он — живой. Настоящий. Андрей поднял их руки к лицу, подышал, пытаясь согреть пальцы Вити. Но тепла дыхания как будто уже не хватало. Он и сам за эти дни, пока шнырял вокруг, приглядывая издалека, промёрз до такой степени, что всё болело и еле двигалось, мышцы как задубели. Зато в сплошной холодной боли не так ярко кололась и дёргала жгучая боль от засевших в нём дробин. Тоже, конечно, повод был обидеться на Витю. Но за эти три дня Андрей наобижался на всю жизнь вперёд, больше не хотелось. Одного хотелось — домой. В тепло, к печке, к горячей еде, к мягкому милому Вите, хоть и не давался пока в руки, а всё равно рядом, всё равно хорошо…       Дом хранил остатки тепла, но уже ощущался отчуждённым, притихшим. Андрей сразу принялся топить печь, таскать вёдра с водой от колодца на прогрев, кипятить чай. Рассуждал, спрашивал, что приготовить поесть. Витя отстранённо сидел на полу, прислонившись спиной к печи, дрожал и не отвечал. Андрей извинился ещё раз на всякий случай, но понимал, что это ничего не даст. Пока не пройдёт достаточно времени, пока Вите не надоест обижаться, ничего не изменится. Ускорить это Андрей надеялся разве что заботой и любовью. Когда прогрелись вёдра, он вытащил Витю из всей одежды, усадил его в таз с тёплой водой и мыл осторожно, с некоторым умилением наблюдая, как Витя вздрагивает от неожиданных для него прикосновений рук и воды, чуть поворачивая голову и прислушиваясь ко всему.       От мягких в порыве нежности поцелуев Андрея Витя отвернулся, резко встал, разбрызгивая воду, но Андрей вернул его обратно, пообещав больше так не делать. Витя начал отбиваться от рук, на успокоения не реагировал, так что Андрей сунул ему мочалку, мыло, постучал по ковшу на ведре, чтобы Витя не искал долго, и отошёл к печи подкинуть дров и сообразить что-нибудь перекусить. Они оба толком ничего не ели эти три дня, уже и не хотелось, но слабость в теле становилась неприятной, да и чай прогрел и оживил нутро. Возиться с овощами, долгой готовкой не было вдохновения. Он просто повырезал сердцевинки из яблок, пока Витя заканчивал мыться, отправил их в духовку. Успел помочь Вите вытереться и одеться, вымылся сам, вытер пол, прибрался, подкинул дров, и яблоки как раз приготовились, заливая дом уютным сладковатым ароматом, тёплым и аппетитным, как сон о детстве.       Андрей полил их мёдом, когда немного остыли, поставил тарелку перед Витей. То, что привыкнуть есть Витя не мог до сих пор, Андрея настораживало, но он всё ещё надеялся на лучшее. И всё-таки видеть растерянные или даже отвращённые гримасы от контакта с едой было тяжело. Раньше Витя смотрел радостно своими светлыми глазами, уплетал с удовольствием и хвалил всё подряд. Никакой похвалы своей простой еде, неизменной много лет, Андрей не ожидал, тем более от городского человека, потому ощущалось особенно приятно. Ладно, чёрт с ними, с реакциями, но Витя заметно отощал. Это уже тревожило. Когда тощали козы, они потом скоро умирали. Витя, конечно, не козёл. Но опыта наблюдения за людьми у Андрея толком не было. За собой только, но он всегда был худым. Ещё Ленка похудела как беременная стала, и про мать отец что-то говорил, вроде бы, что потом отошла, восстановилась, значит, ещё ничего страшного…       Толком ничего не съев, Витя повздыхал, повертелся, сполоснул в миске дрожащие руки, потом наощупь добрался до печи, сел под ней сбоку, прижавшись к горячей стенке. Андрей убрал всё, перестелил свежую постель и вернулся за ним. Витя уже сполз вниз и свернулся на коврике. Когда-то там лежал Жив. Андрей не был суеверным и дурацких связей не устанавливал, за столько лет уже разобрался, как что примерно работает. Но это сходство, это болезненное совпадение почему-то ужалило болью в непривычное к страданиям сердце, у него даже дыхание перебилось.       — Ты там не лежи, там… Дурное… место… — пробормотал Андрей, и ему стало вдвойне не по себе. Он помнил, что Витя так назвал этот его край. Потом догадался, что, скорее всего, это был слух от Риты, чтобы сельские не хаживали. И всё равно было как-то обидно.       — Сам ты… дурное место… — отозвался Витя.       На Андрея налегла давящая печаль от правдивости сказанного, осознанной или неосознанной. Но по сути так и было. В этом диком месте не было ничего дурного, кроме него. Как будто бы и вины его не было, он же хотел не зла, сейчас точно, но… Почему тогда случается что-то схожее? Как так вышло, что совсем другой человек, и сначала всё хорошо, а потом… То же самое — захотел в город, озлобился, нашёл в нём урода, всё хорошее иссякло… Может, дело не в них? Если единственная неизменная деталь уравнения — Андрей. Хотя нет, не единственная… Есть ещё какой-то город. Андрей уже даже не мог вспомнить наверняка, бывал ли сам в городе. Может, когда-то в детстве. Или это картинки из журналов, описания из книг, рассказы и песни по радио. Перед глазами были какие-то образы серых вытянутых коробок, зажатых между ними улиц, где «автомобили, автомобили, буквально всё заполонили». Запахи бензина и выхлопа — отдельный кошмар. Как можно это любить? Как можно туда хотеть?       Дней Андрей не считал, но вот уже лёг первый снег, а Витя как потерялся тогда, так больше не приходил в себя. Иногда Андрея это пугало. Он просто не понимал, что происходит. Витя был совсем другим, как он мог настолько измениться? Обижаться специально, тем более на человека, которого любишь, нельзя было так долго. Андрей пытался быть добрым и хорошим изо всех сил. Но периодически на него снова находило желание уйти, проучить, напомнить, как без него будет неудобно, страшно, плохо… Вот только смысл? Он видел, что Вите так и с ним, что он молчал, почти не ел, не говорил, лежал и не двигался, отбивался от прикосновений, ничего не хотел. Много-много дней.       Уходить было холодно. Но иногда нужно было мясо. Андрей наловчился за все годы брать зайца, по первому снегу легко отслеживались тропы, ловушки мастерил уже не глядя и бездумно, одной памятью рук. Периодически он пытался понять Витю — ходил с закрытыми глазами. Было интересно, хоть и неудобно во многом. Признал, что обижаться было на что, но сколько же можно? Сколько ещё просить прощения? Тем более на произвол судьбы Андрей его не бросал, делал буквально всё. Сказать бы — всё, что Витя хотел. Но Витя уже ничего не хотел. И в чём смысл этого всего? Всё равно один в степи, те же придушенные зайцы в силках, чудом удачи пойманные утки, фазаны, рыбалка с переменным успехом. Но ему эта мелкая радость приелась за всю жизнь, а Витя больше никакого восторга не выдавал. Раньше он у него выражался в глазах, в ярком удивлении искреннего взгляда, которое постепенно переходило в восхищение и счастье.       Но не может ведь так быть, чтобы радость только в глазах держалась. Андрей задумчиво поднял только что отрезанную голову зайца, висящую на снятой шкурке, посмотрел на глаза. Морда у зайца была смешная, коричневые глаза пялили в разные стороны, и удивление в них тоже было, но, конечно, без всякой радости. Продолжая разделывать и готовить зайца, Андрей задумался, как же исправить ситуацию. Само, похоже, ничего не наладится. Перебирал пряные травы для приправы, и понял, что придётся обращаться к природе. Пока живое не мертво — можно спасти. Не всегда, конечно… Козы всё равно вымерли, да и куры перевелись. Но те болели, что ли, какая-то немощь покосила, кур ещё лисы перетаскали, пока Андрей сумел их потравить и переловить в ямы.       Витя больным не казался. Не считая плохого аппетита, но это было не смертельно. Все беды как будто были от обиды. Чем лечить такое Андрей не знал. Вернее, думал, что знает, что помогут извинения, забота, любовь. Не помогли. Невольно поискал идеи в прошлом — без толку. Если мать обижалась на отца — он злился в ответ, мог врезать, тогда она обижалась сильнее, но потом это просто забывалось. Сёстры обижались друг на друга, кричали, ругались, угрожали, рвали друг другу вещи, расходились по разным углам, но потом как-то мирились, либо так же, как у родителей, забывали и продолжали дальше как ни в чём не бывало. Молча и долго, как Витя, на всех обижался только Андрей. И кончилось это тем, чем кончилось.       На зайце, маринованном в чесноке и пряных травах, тушёном с овощами и поданном с запечённой картошкой, вдохновение Андрея в плане кулинарии остыло. Получилось вкуснее, чем ожидал даже он сам, а Витя не то, что не одобрил, даже есть особо не стал. Как будто заставил себя съесть две ложки, потом вернулся в кровать. Андрей уже сам ощущал обиду, но тут же напоминал себе, как было в прошлом году в это же время. То же самое, только в тишине, пустоте, страшной скуке и скучном страхе. Никто не выходил к обеду, не лежал на кровати, не вздыхал, не отталкивал его. Вроде бы не было в этом ничего приятного, если сравнивать с тем, как у них всё началось. Но если сравнивать с абсолютным одиночеством — пока что даже такой друг был лучше, чем совсем никакого. Ночью, когда он вставал подложить дров, а Витя, если повезёт, крепко спал, можно было осторожно обнять его, прижаться, уткнуться лицом в живое тепло. В эти моменты Андрей не жалел ни о чём. Он не мог потерять этого человека. Убегать Витя перестал, значит, всё правильно.       Да и надежды Андрей пока не терял. Несколько дней бродил по степи, выясняя её настроения и состояния. Уныло в зимы — времена упадка и сна природы, когда затихали энергии, процессы, всё было медленным, ленивым и слабым, неотзывчивым, хоть и дружелюбным к нему. Он гладил тёплой ладонью чахлую траву, растапливая настывшую изморозь, и трава приподнималась в ответ, льнула, спрашивала, где солнце, когда подпитает её лучом. И Андрей думал — верно, нужно солнце. С ним всё было яснее, теплее, живее. И травы, которые на нём вызрели, расцвели, самый сильный весенний сбор, сам цвет. Проводник всего — вода. Значит, в первую очередь выгнать силу трав кипятком. Потом расчистить небо, зарядить отвар солнцем, звёздами, даже у мороза силы отобрать, этот здорово отрезвить умеет.       Весь вечер Андрей перебирал травы, и сухие сборы, и горшочные пряные на зиму, рассматривал их при свете лучины, обнюхивая, чтобы выбрать самые ароматные. Некоторые крошил руками, отделял листки от стебельков, измельчал цветы, другие резал, толок или растирал. Цветы бузины, липы, первоцветов, чабреца и тонкие хрупкие листья мяты, мелиссы и базилика залил кипятком и оставил настаиваться. Более жёсткие фруктовые листья, стебли чабреца, веточку полыни, пучок хвои, маленький кусочек коры дуба и сушёные ягоды нужно было проварить несколько минут, они делились своей силой не так охотно. Когда оба отвара остыли, Андрей как раз кончил вечерние дела, смешал их, закрыл в банке и оставил в прохладных сенях.       Витя сидел на кровати, потому что надоело лежать. Андрей забрался под одеяло рядом с ним, не рискуя особенно приближаться, а Витя вдруг наклонился к нему сам. Андрей застыл, боясь спугнуть добровольную близость, смотрел тоскливо и растроганно, как Витя изучает приставший к нему душистый диковатый запах. Он осторожно, медленно поднял руку к щеке Вити, погладил. Витя тут же повернулся и ткнулся носом в пальцы. Андрей улыбнулся и наклонился ближе.       — Хорошо пахнет? Я тебе отвар сделаю, и станет лучше. Волшебный. Там и травы будут самые сильные, и холод, и жар, звёзды, солнце, мороз, ветер, жизнь…       Замерший на несколько мгновений Витя никак не реагировал на поцелуи, спускающиеся от скулы к губам, но потом ожидаемо отвернулся и лёг на свою сторону лицом к краю. И всё-таки Андрей засчитал это как хороший знак. Любое внимание и взаимодействие со стороны Вити уже было наградой. Потому на следующий день он старался изо всех сил, пытаясь разогнать тучи. Давно так не уставал, зимой и небо было тяжёлым, густым, ленивым, глухим и заторможенным. Два дня мучился, сидел в роще на самом высоком дереве с посохом, перекликался с воронами, чтоб донесли, им там, вверху, ближе. Наконец прояснилось, и Андрей выставил миску с отваром на место силы — самый зелёный островок травы в степи, который не сдавался даже наледи и заморозкам, да к тому же Андрей свёл туда энергий узорами, заговорами, и наведывался наблюдать. Всё получилось, как было задумано, отвар вобрал и солнца, и звёзд с луной, и ветра, и морозной коркой прихватился перед рассветом, и на день уже был готов. Он даже своей силы не пожалел, добавил своей крови.       За тучами Андрей тоже приглядывал, отводил, отговаривал, если мостились по краю сини. Когда солнце вошло в силу, почти в зенит, уже приятно пригревало сквозь холод воздуха, Андрей кое-как вытащил Витю наружу. Особого сопротивления не было, но не было и желания, как и реакций на просьбы. Пришлось стащить с кровати, одеть потеплее, вытолкать из дома, вывести на солнце. Витя стоял, хмурясь и морщась от холода, от которого отвык, сутками сидя в натопленном доме. Андрей с волнением поглядывал на солнце, одними губами читая молитву, протянул Вите кружку с отваром. Пришлось поуговаривать и напоить чуть не насильно, в конце концов он сделал несколько глотков, прежде чем развернуться и уйти. Пошёл он почти правильно назад к дому, но всё же неточно выбрал направление, Андрей не просто отвёл его от дома, но ещё повернул лицом к солнцу. Он посмотрел на кружку, подумал, что этого мало, что надо заставить Витю выпить больше. Но заставляния, очевидно, действовали не слишком благотворно. Да и всё это вдруг снова утопило Андрея в тоскливом отчаянии. Как будто всё бесполезно.       Он залпом допил отвар, оказавшийся неожиданно приятным на вкус, хоть и до вздрога крепким. Не таким, как сборы для чая, но лучше, чем многие магические и лекарственные составы. Догнал Витю, перенаправил его в нужную сторону, провёл до дома, там подбросил дров, оставил кружку и снова ушёл куда-то в степь. Сегодня мороз укрепился и держался даже днём под солнцем. В одной обычно неприметной под разновысотными травами впадинке даже тонкий снежок лежал, хотя всё, что выпадало раньше, быстро таяло. Андрей лишнего холода не любил, но захотелось отрезвления, остужения раздражения. Лёг в снег на бок, подложив руку под голову, разглядывал пригнувшиеся вялые листья и сухие стебли, покрытые белой искрящейся зимой. Если прищурить глаза, блики размывались, местами отливали чистой красивой радугой. А если трогать лёд и снег — мороз быстро уходит, всё расколдовывается в воду. Из-за этого кажется, что мороз слаб, что победить его легко. Вот только на сколько хватит тепла одного Андрея, и сколько вокруг мороза? А всё ж зимы стали заметно теплее с годами… Не его ли упорные временами ритуалы по борьбе с этим чудовищем дали свои плоды? Но Андрей не то чтоб старался. Так, с отчаяния иногда. Он знал, что нельзя рушить глобально устрой природы.       Ещё какое-то время он рассматривал следы морозной магии на траве, размышляя, зачем она такая красивая. А потом вдруг подумал — что же видит мороз? Приходя за ним сюда… вернее, просто находясь здесь. Как он видит его? Зачем хочет убить? Всегда было сложно себе признаться — не хочет. Всё просто есть как есть. Вся природа. Сплошные бессознательные процессы, которые не для чего-то, а просто почему-то работают вот так. Не может быть будущее причиной. Только прошлое. Ну и настоящее, но в нём, как бы ни хотелось думать, что имеешь контроль, хотя бы влияние, если не власть, на самом деле один человек очень мало что может изменить. Но ведь много и не надо. Андрей перевернулся на спину и уставился до боли в глазах на ослепительное небо. А без него бы тучи улетели? Как это работает вообще? Какие-то законы передачи энергии… Достоверно физику Андрей не помнил, тем более что увлекался преимущественно биологией, но всё-таки учебники когда-то зачитывал почти на память, мировоззрение основывалось на них.       Но с другой стороны то, что там не учили магии, не значит, что её нет. Работает же. Не всегда, но и у природы свои планы, не обязана она по первому его зову подчиняться. А всё равно когда можно и нужно — подчиняется. Зачем вот, к примеру, тогда, когда ему это понадобилось, взяли и попадали столбы? И снова это дурное «зачем». Не зачем, а почему. Хорошо, а почему такая буря прошла, что исполнила его просьбу? Потому что попросил. Потому что договорился. А вдруг совпадение? Да не одно же оно такое было, куда столько? Да и Ведьма есть. Нагадала, сбылось. Есть такие люди, есть магия. Без ничего ничего не бывает. А сейчас есть вопрос поважнее — почему на Витю ничего не действует?       И тут ответ был несложный. Человек — часть природы, но самая противоречивая, опасная, своевольная. То самое слишком заковыристое изобретение, способное не то что озадачить, но даже навредить создателю. Или даже заковыристым быть не обязательно. Человек изобрёл нож, и без чьего-либо намерения этот нож способен навредить человеку, просто по случаю. Так и человек — нож природы. Вот только нож изобрели сознательно, для пользы. А человек… сам получился, неумышленно. Но если всё в природе случайно, то почему человеку нужен порядок, система, ясность, контроль? Почему сам Андрей при всей любви к природе вместо смирения вмешивается в её своеслучайность? Ладно, природа… Вопрос был не в этом… Но ответ подходит. Он забрал у Вити ясность и контроль. Потому никакая забота не действует. Беда не в том, насколько Вите комфортно и безопасно жить. Беда в том, что это теперь неполноценно, неподконтрольно, неясно, бесцельно. Как вообще мог человек, ради спокойного созерцания закатов, звёзд и рассветов убивший вокруг себя всех, забрать эту возможность, эту свободу у своего друга?       И даже здесь причины были ясны. Андрей зачерпнул снега и бросил холод в лицо. Достаточно было вспомнить все эти зимы, эти годы. Представить, что вот сейчас вернётся в дом — а там пустая тишина. А ночью вокруг похрустывает и дышит в холодеющее от страха стекло белоглазый мороз. Даже у мороза глаза были. И даже с Витей в доме была теперь пустая тишина. Уничтожить друга, человека, и человека хорошего, лишить его всего видимого мира, только ради того, чтобы иногда подходить посмотреть, ночью лечь рядом и послушать дыхание, и совсем уж редко, тоже по случаю, украдкой прикоснуться? Может быть, Андрея этот мир и устраивал. Его личный мир, в котором работала магия, в котором он ждал друга и получил. Но вопрос всё ещё стоял о Вите. Каким был теперь мир для Вити? Судя по тому, что Витя из него почти исчез — так и пропал для него почти весь мир. Андрей мог сколько угодно думать, что осталось достаточно — запахи, звуки, ощущения, близкий человек рядом, в конце концов. Но если бы Андрея спросили, готов ли он променять зрение на друга… В минуты одинокого отчаяния он бы без сомнений ответил — да. Но жизнь состояла не только из отчаяния. А жизнь Вити вообще не из него. Пока в ней не появился Андрей.       Вынести эту боль осознания было тяжело. Раньше осознания возникали преимущественно положительные — какие-то открытия, выводы о мире, природе, магии, удачи, сбывшиеся надежды. Или более нейтральные — признания не самых удобных фактов, когда что-то ломалось, кончалось, не получалось, когда умирали животные. А когда сломалась вся жизнь… всё восприятие… Природа и магия — просто случайности. Друг — не для его удовольствия, а другой человек, своевольный ещё более, чем природа, хотя бы потому, что волю эту имел, а не только какие-то базовые законы. Враг — это уже совсем страшно, — не мороз, не город, не люди. Он сам. Ладно, другим враг, даже своему другу. Но ведь он даже себе враг. Вообще всем. И природе, с его личными желаниями, влияниями, такой же нож, как и другие, вне зависимости от наличия понимания и работы магии. Столбы-то попадали, и что? Вид лучше стал? Для его глаз? Больше ни для чьих, даже друг его заветный теперь не может на это глядеть. А трава под этими столбами вымерла. Может, и не только трава.       Андрей сам не заметил, как так вышло буквально за пару минут валяния в снегу, что рухнуло буквально всё, что было. Это ощущалось хуже, чем то умирание после полыньи. Тогда он умирал, но выжил. А теперь жил и вдруг умер. Таких кошмарно сильных плохих эмоций не было давно. Он быстро поднялся, голова закружилась, как будто ослепилась лазурью неба и силой далёкого солнца. Но энергии было неожиданно много. За этим всем он и про выпитый отвар почти забыл. Андрей оглядел пустую бурую степь. Витя выпил намного меньше, но… если бы он сейчас то же ощутил и снова попытался сбежать… Андрей бы его останавливать не стал. Померещился далёкий собачий лай. Он содрогнулся, бросился в сторону дома. Сам не знал, почему до сих пор так сильно боялся собак, если за всю жизнь лично ему они ничего плохого не сделали. Встречались пару раз какие-то бродячие, около рощи в один год ошивалась стая, но они благополучно расходились. В его почти пустой степи собакам было нечего делать, и за это он её особенно любил. А всё-таки жизнь — случайности. Застань его голодная стая посреди пустыря — больно, страшно, может быть, даже долго.       А Витя лежал на кровати как обычно, разве что нервно болтал свешенной ногой. Андрей стоял над ним, слегка запыхавшись от быстрого бега, и не знал — горевать или радоваться. Что вообще с этим всем теперь делать? Терпеть или действовать? Ждать или решать? Всю жизнь думал, что зря столько мучился, терпел семью. Надо было раньше что-то делать, но когда, в детстве? Уже неважно. Вовремя, невовремя, правильно, неправильно… Нужно было решать сейчас. И не в свою сторону. В свою уже нарешался. Угробить ещё одну жизнь, тем более хорошего, любимого человека… нельзя.       Хотелось что-то сделать, хотя бы сказать прямо сейчас, внутри был полный раздрай. Но он же мешал нормально соображать. Андрей схватился за Витю, обнял, прижимаясь, как будто это помогло бы. Может, и помогло бы, если бы Витя не начал тут же извиваться, как вредная кошка, и отталкивать его всеми конечностями. Тогда Андрей перехватил его руки, прижал ногами ноги. Не от желания какого-то насилия, а чтобы успокоить его, да и себя. Верил своему чутью, а может, потакал желанию. Если сделать как раньше, как хорошо было — просто обнять, просто почувствовать, побыть вместе, разделить жизнь… Ничего хорошего уже не будет. Витя в захвате смирился, перестал дёргаться, но напряжён был до дрожи, до почти беззвучных бессвязных просьб отпустить.       — Почему? — глухо от внутренней боли спросил Андрей. — Почему ты делаешь хуже? Я урод, идиот, правда. Нельзя было. Прости. Я знаю, я понял уже. Но назад нельзя. Понимаешь? Теперь только, что есть. Смирись. Мы вместе. Так должно быть. Ты помнишь, как хорошо было? И так же можно. Да, страшно, не видеть — страшно. Я понимаю. Прости. Плохо тебе, знаю. Прости. Но ты же можешь… Не делать хуже… Мы же всё равно вместе, я не брошу тебя. Я же всё для тебя делаю. Кто ещё так будет? Кому ты нужен сильнее, чем мне? Ты можешь понять? Я без тебя… умру…       Витя его даже не слушал, так и продолжал бормотать свои мольбы, а ощущать себя тираном Андрею не нравилось. Он отпустил его, Витя тут же откатился в сторону, едва не слетел с кровати, но удержался на краю и свернулся калачиком.       — Ты не понимаешь… Почему ты не понимаешь? Надежда. Это же… Когда впереди ещё жизнь. Ты — моя надежда. Я — твоя. И больше ничего у нас нет. Но больше ничего и не надо. Понимаешь? Витя, ты понимаешь меня? Витя…       Такой непробиваемой стены между собой и другим человеком Андрей не ощущал даже с сёстрами, вообще ни с кем. И такой боли тоже не ощущал, такой внутренней раны сознания, что боль становилась настоящей в неопределённом месте тела. Он пометался по дому, по двору, в конце концов заставил себя отвлечься на рутину. Печь, обед, холодное мытьё, бритьё. Лезвие старой опасной бритвы постоянно замирало в руке, взгляд падал на горло, пальцы тянулись найти артерию, но начинал бить неприятный страх, не моральный, а физиологический. Последние попытки надеяться потонули в одинаково безмолвных унылых днях. Теперь кусок в горло не лез и Андрею, и еда превратилась в бессмысленное продление двух пустых жизней.       С некоторой растерянностью Андрей открыл, что много лет его держала именно надежда, как вера и ожидание. И вера не столько в природу и магию, это было на уровне знания и увлечения. Вера в то, что придёт друг, и всё, что было плохого, сменится или затмится хорошим. Особенно в зимы было больше нечего делать. Только мечтать, прислушиваться к миру, выглядывать в окно. А там ждал только мороз. Но даже когда отчаивался, когда мечты превращались в боль, когда думал, что смысла в этом нет, и ничего уже не сбудется… Даже тогда оставалась фоновая привычка ждать. По крайней мере жизнь не имела чёткого конца. Теперь же, когда всё сбылось, когда всё хорошее наверняка осталось позади, когда он сам всё уничтожил, и ждать было больше нечего, кроме самой смерти… Долго ждать и мучиться Андрей не захотел.       Ночь была спокойная, но ветер повевал неприятный. Совсем лёгонький, а морозом кололся. Под ногами хрустела заснеженная трава, давно съевшая дорогу на родное Андреево село. Но он чётко помнил, как туда идти от дома напрямую через поля, тем более каждый год наведывался оставить Рите подарок, и теперь уверенно вёл Витю за руку к ней. Ничего себе подарок выйдет. Андрей усмехнулся, думая, что хотел бы видеть реакцию Риты, но риска это не стоило, да и вряд ли было бы что-то хорошее. А если ещё возникнет Дара со своим жутким взглядом, знанием… Нет уж. Кончится всё это в тюрьме, а он не для того ломал себя последние два месяца, решаясь на свободную смерть.       Андрей крепче сжал дрожащими пальцами руку Вити. Хотелось побежать, ускорить всё это, перескочить во времени, да было бы куда… Умирать всё ещё страшно при всей решимости. Трясло, морозило изнутри и снаружи, самая тёплая одежда была на Вите. И ведь до последнего надеялся, что можно ещё хоть что-то… переиграть. Но Витя не отреагировал даже на сообщение о возвращении домой. Ладно бы не ответил, но он даже не повернулся, не двинулся, ни одной эмоции не отобразилось на бледном лице с искусанными до ран губами. Когда Витя успевал их так загрызать Андрей иногда недоумевал. При нём он вообще не двигался, как будто и дышал не всегда, вынуждая задерживать взгляд в поисках признаков жизни. Наверное, тогда же, когда Андрей успевал ронять слёзы в подушку тёмными ночами, пытаясь найти выход, а потом смелость. Сколько лет не плакал до этого всего, и теперь не видел в этом смысла, вроде и не хотел, но боль и страх выкручивали как тряпку, и лилось всё через глаза.       Даже сейчас, стоило подумать о том, что через пару часов руки в руке уже не будет, а холод останется, останется только смерть… и слёзы снова жгли глаза, неприятно студили щёки, сразу же остывая. Всю дорогу до села пытался передумать, найти что-то более удачное, но не находил. Хорошего выхода из этого всего уже просто нет. Пару раз до того он пробовал отпустить Витю — никуда не уходил, стоял, да и по такому холоду отпускать — издевательство. Оставлять всё как есть — невозможно, нет терпения почему-то, плохо. Идти сдаваться с ним — тюрьма хуже смерти. И в любом случае найдут рано или поздно даже без сдачи. Люди любую магию одолеть могут, с них станется, значит, остаётся только смерть. И ничего в этом нет плохого, чтобы так рыдать. Ничего настолько плохого, как эта ситуация.       Почему раньше не додумался? Столько лет… Столько жизней… Надо было себя. Дурак, молодой, дикий, своевольный, жить захотел по-своему. А чего ещё пять человек хотели — неважно. Даже шесть, ребёнок Ленкин и захотеть ещё не успел, а ведь мог стать кому-то другом. Ещё хуже было думать, что всё это легче было не сделать, чем сделать. Легче было бы тогда уйти. А теперь позволить уйти Вите, вовремя, когда он обещал, когда он хотел вернуться. А если бы не вернулся? Было бы то же самое. Кроме того, что Витя был бы здоров и счастлив где-то там, в своём городе. Ну а сам Андрей, может быть, ждал бы и надеялся, как раньше, только уже конкретнее и больнее, и жил бы дальше, и… Сейчас это казалось глупым и бессмысленным. И его жизнь в целом, в любом исходе, и мысли о том, что могло бы быть, когда уже не может. Сам говорил — назад нельзя.       И всё лезли мысли до последнего, до самых Ведьминых ворот. Разве сделал всё, что мог? Может, можно было ещё договориться с миром? Вера шаталась, держалась только на знаниях, на том, что — это же работает, это всегда работало, это законы природы, только путь к ним неочевидно постижимый, потому и считается магией… Но он же постиг… А если нет? Пытался ещё колдовать в эти последние дни. Но и в себе сил не было, и природу усыпил мороз и лукаво глядел на него кривыми полыньями зрачков в белых льдинах глаз. Делать было нечего, пришлось пытаться договориться с морозом. Хоть этот злыдень не был общительным, но уж о смерти-то, думалось Андрею, поговорить бы не отказался. Потрескивал что-то в ответ, когда Андрей положил ладонь на обледенелую кору вишни. Слушать и наблюдать он мог долго, но не то чтоб мороз давал столько времени, рука уже замёрзла до боли, а яснее ничего не стало. А всё же поиск знаков закончился тем, что в один из дней при очередной попытке переговоров Андрей со скуки нагнулся подобрать со снега упавшую с верхних веток усохшую вишню, вверху как будто что-то зашуршало и хлопнуло, и прямо ему на голову посыпался снег и прошлогодние листья. Он тогда радостно задрал голову, довольный самим вниманием и ответом. И тем, что ответил, скорее всего, действительно мороз. Хлопок был похож на крылья, но птицы нигде не было видно, ни в полуголой кроне, ни в белом небе. Потом, конечно, радость кончилась. Мороз-то принял его как бы заявку на смерть.       Дороги в селе были непривычно нахожены, утоптаны и грязны. Горели фонари, но всё застыло, по-ночному пустое, безлюдное, только пару раз собаки за оградами начинали лаять на хрустящие шаги. Забор вокруг большого двухэтажного дома Риты был сплошной, красно-коричневый и ребристый, штакетный, и ворота с калиткой глухие, высокие, с электронным замком. Андрей сгрузил рюкзак Вити с плеч и поставил рядом, сверху положил ружьё, снял наплечную сумку с банками мёда, дополнительно набитую всем, что вместилось, — сушёные ягоды, грибы, травы, орехи. И фульгурит. Теперь если не Рита, то Дара уж точно разберётся, что делать с подарком природы.       Осмотрев калитку, Андрей нашёл кнопку звонка, но пока нажимать не стал. Он согрелся, долгая непрерывная ходьба под грузом разогнала кровь, но трясло сильно. Посмотрел на Витю, который чуть ускоренно дышал ртом, отмечая своё присутствие только белым тёплым паром, растворяющимся в морозе. Андрей сжал зубы, чтоб не стучали. Надо было что-то сделать. Сказать, обнять, попрощаться. А мысли не было ни одной. Прощения просить уже бессмысленно, оно ни Андрею теперь не нужно, ни для Вити не имеет смысла. Обнимать — Витя этого не хочет. Прощаться… то же прощение, ни к чему. Да и не докричаться теперь до Вити. Андрей стёр очередные слёзы, взял руку Вити и поднёс к звонку.       — Звони, пока не откроют. Тебе тут помогут. А я пойду. Только звони, не мёрзни. Понял?       Витя чуть наклонил голову вперёд и в сторону, то ли слушая сломанный странный голос Андрея, то ли выражая согласие. Андрей нажал на пальцы Вити, кнопка упруго нырнула в механизм, в доме послышалась тихая трель, и тогда Андрей сорвался с места и бросился бежать оттуда, сворачивая на перекрёстные улицы, чтоб уйти с прямой видимости. Через несколько минут выдохся и сбавил ход, уже около окраины села. Пройти оставалось немного. Везде перекликались дворовые собаки, только сильнее разжигая страх. Он не думал, что кто-то бросится за ним среди ночи. Рита вряд ли. Витя, скорее всего, ничего не скажет в своей молчанке. Да и следов на утоптанных дорогах толком не различить. Кому он нужен ни с того ни с сего? Только, вот, морозу. По уговору. А всё-таки где-то в глубине сознания Андрею хотелось, чтобы его вдруг взяли, оттащили от смерти, хоть на время, хоть в тюрьму…       Село тут кончалось парой брошенных домов и сросшимися садами по обеим сторонам уводящей в поле дороги. Здесь она была ещё чёткая, наезженная в две полосы, потому что дальше можно было свернуть и объехать село стороной напрямик до соседнего, но видно, что проезжали давно — снег присыпал грязные следы колёс. Андрей миновал последний светящийся фонарь, отвлёкшись на мысли о том, как же теперь добиться смерти, если река не смёрзлась, колдовство не помогло, проверял на днях. А просто ложиться в снег… Не хватит воли. Не настолько быстр мороз, зато боль причиняет адскую, не стерпеть. Вдруг на дорогу из обочинных кустов выскочила собака, рыча и припадая к снегу. Андрей шарахнулся и застыл. Это было настолько неожиданно, что чуть сердце не оборвалось, прихватило больно. Страх сковал и быстро перерос в панику, заставляя поджиматься кишки и каменеть мышцы. Собака была не слишком большая, но крупнее средних сельских шавок, чёрно-серо-белая, сначала даже показалось — волк, но хвост бубликом. Хуже всего были её глаза — бледные, почти белые на тёмной морде, с широкими чёрными зрачками, иногда отражающими свет фонаря.       Когда Андрей замер, собака будто тоже подуспокоилась, заглохла, встала прямо, поводя ушами и прислушиваясь к перекличкам лая в селе. Он перевёл дыхание, пытаясь убедить себя, что это просто неожиданная встреча, и нападать зверь не собирается, не может быть сельская собака, хоть и бездомная, настолько голодной. Разве что бешеная. А сердце от страха долбилось так, будто хотело выскочить через горло. Андрей подумал, что, идя на смерть, бояться какой-то псины очень глупо. Но не то чтобы он мог эту жуткую физиологическую панику контролировать, таких страшных собак он не видел даже в кошмарах. Когда спокойная — ещё ничего, но когда снова оскалилась и вытаращила белые глаза, стоило Андрею медленно двинуться в сторону… Он ощутил жалкую детскую беспомощность, одиночество, желание просто сбежать. Может быть, ещё можно было сбежать. Позади метров двадцать до ближайшего жилого участка, и забор там нормальный, можно забраться на него и переждать, пока эта тварь исчезнет. Он сделал несколько медленных осторожных шагов назад, и собака снова притихла, спустя минуту даже села.       «Как будто назад в село гонит» — подумал Андрей. А зачем? С другой стороны он наконец распознал ассоциацию. Глаза собаки напоминали глаза мороза. В остальном он представлял его иначе: большим, широким, человекоподобным, прозрачным… Не пушистым агрессивным зверем. Но по сути… два его равносильных страха — собаки и мороз. Во что ещё мог в таком случае мороз воплотиться? Это был он. Пришёл исполнять условленное. А значит, надо идти сдаваться. Только вот ноги внезапно забыли, как ходить вперёд, и очень хотели только назад. Там где-то Рита впустила Витю в тёплый дом, начался странный переполох… Поставили чай или первым делом вызвали милицию? А, чёрт с ними. Это уже не для Андрея.       Ну зачем надо было превращаться именно в собаку? Ещё и такую жуткую. Андрей тихо заругал мороз себе под нос, всё-таки вынуждая себя идти вперёд. Собака вскочила и громко залаяла. Он снова шарахнулся от неожиданности, но потом психанул и уверенно пошёл вперёд. Собака бросилась, но глупо, ухватила за ногу, рванула штаны, рыча, и сразу отпрыгнула, опять залаяла. Андрей остановился и обернулся к ней, но она не нападала. Теперь он стоял посреди дороги, а собака жалась у обочины, захлёбываясь лаем. Такой нерешительности от мороза он не ожидал, хотя прикушенная нога болела, но это было не смертельно. Разве что собака правда бешеная. Мучительно ждать исхода болячки в планы Андрея не входило, даже если он допускал мысль, что заслужил это. В конце концов он просто пошёл дальше по дороге, собака ещё раз куснула его за ногу, оставляя горячую рану, он пнул её от злого страха, и она отстала, только лаяла ещё долго, всё протяжнее, почти кричала, а под конец это был уже далёкий надсадный вой.       Чем дальше, тем больнее было идти, несколько раз он останавливался, чтобы приложить к ране снег, тогда на короткое время становилось полегче. Сверху в глубокой синеве мерцали колкие крупные звёзды, неизменно и бессмысленно красивые. И всё было уже бессмысленно. Андрей устал думать про мороз, природу, собаку, прошлое, будущее, возможное и невозможное. Он просто шёл, а когда устал идти лёг в снег и закрыл глаза. Но скоро от холода стало больно, умирать всё ещё было страшно до слёз. Степь молчала, стих даже тот слабый ветерок. Природа спала и не чуяла его мучений, а если и слышала отдалённо, как он собаку, — ей было всё равно. На ней сейчас много кто страдал. Может быть, хуже всех было ей самой. У Андрея просто болела нога и горело особенной морозильной болью всё тело, неприятно промокла одежда в подтаявшем под его теплом снегу. В остальном было нормально. Вставать и идти куда-то не хотелось, но лежать дальше он не смог из-за боли. Да, вытерпеть мороз в трезвом сознании было невозможно. Может, стоило напиться водки… Но её нет, и уже некогда доставать.       Пустые белые поля лежали далеко во все стороны, как будто им не было конца. В светлое время можно было по горизонту разглядеть далёкие лесополосы, но сейчас они сливались с тёмным небом. Этот пустой простор выглядел удручающе красиво, но слишком одиноко, как вся жизнь. Что делать дальше Андрей плохо представлял. По плану — всё, что можно, чтобы умереть. Утопиться, замёрзнуть, в крайнем случае ножом в артерию, но на это, он знал, не хватит воли. От одной мысли нападал ступор, как тогда, когда убивал других. Трясло так, что едва получались шаги, ноги подгибались, он уходил глубоко в свои мысли и сбивался со пути. Отлично знакомая степь показалась вдруг чужой и бесконечной, и как будто в мире остались только снег, космос и Андрей. И это было красиво только для глаз. Для сознания — страшно, больно и холодно.       Ориентиром всегда был дом, окружённый садом. Но Андрей каким-то образом в этот раз его пропустил. Зато река шла поперёк, направляясь в ту сторону пройти мимо неё было невозможно. Берег, встретивший его вместо дома, удивил. Он застыл растерянно перед чёрно-синими приснеженными зарослями, растущими полосой вдоль реки. Просто стоять было тяжело из-за судорожной дрожи и боли. Андрей решил, что это хорошо, что пропустил дом. Зачем было идти через него он и не думал, это просто было по привычке, как ориентир, не то чтобы часть плана, а стандартное представление пути. Но если бы он оказался там сейчас, скорее всего, не выдержал бы и вошёл в тепло, так бы всё и кончилось. Остался бы сидеть и дрожать, но уже от страха перед арестом.       Пройдясь вдоль берега, Андрей нашёл чистое место, даже узнал его. Это было много правее от дома, там, где Витя палатку ставил. Но потрясло его не это. Река замёрзла. Среди деревьев и в просветах не заметил этого, лёд был свежий, тонкий, разный, какими-то пятнами, где-то тёмный, где-то светлее, где-то мутно-белый, слоистый разными уровнями прозрачности. Лёгкий шум река издавала как всегда, только изредка потрескивал в ней мороз, приглашал. Андрей так обрадовался упрощению задачи, не смотря на усиление паники и судорог всего нутра, что без лишних церемоний пошёл вперёд. У берега было ещё ничего, но к середине лёд предупредительно затрещал, как будто даже поигрывал под шагами, и река под ним шелестела громко, почти ощутимо тёрлась о наледь исподнизу. Андрей поймал себя на странном выражении лица — улыбка и максимально вытаращенные от страха и напряжения глаза. Остановился на более-менее крепком белёсом пространстве, попытался успокоиться.       Улыбка была от счастья, насколько он был способен испытывать его в тот момент. Мороз смотрел множеством разноформенных чёрных зрачков открытой воды из сизой полосы уходящей вдаль реки, а Андрей готов был благодарить его, но забыл, что умеет разговаривать. Это был один из лучших моментов жизни — когда природа, мир, кто угодно обращали на него внимание, потакали ему, исполняли желания в ответ на заклинания. Суть магии. Чудо. Он думал, что потерял теперь эту веру, это счастье, а оно — вот, работает. Не бывает такого случайно. Не может быть.