Дурное место

      Обратно в дом он меня пригнал как непослушную скотину. Я идти не хотел. Упираться было глупо, но пытался, рвался, дёргался. Мне даже вообразить было жутко — оставаться там с ним наедине, где он когда-то убил всех своих самых родных людей. И это даже не было вопросом выживания! Я уважаю чужие чувства, он очень старался объяснить мне, как ему было плохо с ними, и я это понял. Но, чёрт его возьми, он прирезал столько людей просто потому, что они мешали ему спокойно жить дома, а куда-то уезжать он, видите ли, не хотел. Причём его ещё и как будто озадачило моё непринятие, удивил мой бесконтрольный ужас.       Пока мы дошли, я выдохся, но не успокоился. Успокоишься тут, когда встречает череп на палке. Андрей привязал меня к столбу колодца, я упёрся в него виском и смотрел, как ведро гулко спускается вниз, потом с железным звуком наматывается цепь, и к нам приближается вода. Пить хотелось так, что вода казалась святой. Он поставил ведро на край, и мы одновременно наклонились, прямо лицами окунулись в ледяную воду, хватая её пересохшими ртами и толкаясь скулами. В тот момент жажда приглушила все другие чувства и мысли. Но как только она прошла, и мы оторвались от ведра и уставились друг на друга, пытаясь отдышаться, на меня снова накатил негатив. Я не мог понять его ни как отвращение, ни как страх или презрение. Скорее всё вместе, а сильнее всего — отторжение. Я смотрел на него, и как всегда он был красивым, и если бы не всё это, если бы он этого не сделал, или если бы я ничего не знал, я бы сейчас целовал эти мокрые губы, поправил бы его промокшую короткую чёлку… Но я стоял, привязанный к столбу, и ощущал, как внутри умирает любовь. Больно, но быстро, как будто он моей душе перерезал горло, и вся она вытекает.       Андрей утёр ладонью лицо, растерянно отвернувшись и оглядывая двор. Почему-то в нём была какая-то подобная моей ошеломлённость. Видимо, исповедь не планировалась никогда. Он пошёл к дому, взял миску, вернулся к колодцу, налил в неё воды из ведра. Снял свитер и бросил туда. Тут мне стало ещё хуже. Теперь я увидел, что всё-таки попал в него, разлётом дроби задело — было несколько тёмных вспухших точек по верху руки, плечу и даже на груди, вокруг них уже пристывшая, потемневшая, размазанная свитером кровь. Андрей зачёрпывал горстями остатки воды из ведра и смывал с себя разводы, немного хмурясь от боли. Я уткнулся лбом в шершавый деревянный столб и зажмурился, ощущая болезненную пульсацию в висках. Что-то уже слишком всё плохо. Только стыда и жалости мне не хватало.       — Как достать? — спросил Андрей со своим бесчеловечным спокойствием.       Я посмотрел, как он прощупывает входные ранки. Стало дурно ещё и физически. В голове пронеслись способы домашних попыток выковырять дробины из мышц, из-под кожи. И так паршиво себя чувствовал, как будто стрелять-то стрельнул, а как теперь исправлять — сам не знаю. Сам не знаю, как можно было довести меня до того, чтобы я выстрелил в человека. И ведь стрелял с целью убить. Чем я лучше него? Только тем, что случайно не получилось? Так, блять, не хватало ещё начать его оправдывать. Он поднял на меня вопросительный взгляд.       — А никак, — ответил я. — В райцентр ехать. В больницу. Или от заразы помирать. Ты вообще был хоть раз в больнице?       — Ну, в детстве был. Прививки должны быть — от заразы не помру.       — Правда думаешь, что тебе сделали прививки от всей заразы, какая существует в мире?       Он задумчиво смотрел на точки между плечом и локтем, ничего не сказал, занялся стиркой свитера. Очень аккуратно его стирал, неосторожного обращения ветхая пряжа бы не пережила. У меня в голове крутились гадкие мысли, от которых тошнило. Дождаться, пока он сляжет с заражением крови. А если не сляжет? В детстве он в больнице был. Какую надо иметь генетику, не знаю, иммунитет, чтобы вообще не ходить по больницам, и даже зубы до сих пор хорошие были? Правду, что ли, говорят про здоровое питание, свежий воздух, базовую гигиену, умеренную активность… Или природа его так бережёт… Или он просто врёт. Значит, надо его как-то заразить специально. Нет, отравить. У него же трав полно. Понимал бы я ещё в них что-то. Даже если узнаю по виду и вспомню название — что с ними делать не имею понятия.       Потом Андрей принёс собранные грибы, мыл, чистил, резал, картошку и другие овощи достал из погреба… Я задолбался стоять, как козёл на привязи, возмутился по этому поводу. Освобождать он меня, конечно, не стал, но принёс стул и привязал так, чтобы я мог сесть поудобнее. Долгое время я молча наблюдал его действия, болтать мне уже не хотелось. Мне вообще не хотелось его видеть, а тем более, чтобы он приближался ко мне. И дело было не в страхе. Наоборот. Я пытался убедить себя в том, что это ужасный человек, но получалось что-то не то. Умом и без этого понимал, а вот ощущения… Даже какие-то просто зрительные… Они ещё держали привычку. Я видел своего любимого человека, который мне нравился. И мне больше всего на самом деле хотелось, чтобы всё это как-то отменилось, чтобы он никого не убивал, не держал меня в плену, просто выбросить всё это из жизни, из головы, из памяти, решить все проблемы и быть с ним. Он же может быть нормальным, был же поначалу. Вот потому и нельзя влюбляться так быстро. Надо сначала хорошо узнать человека, пройти с ним какие-то показательные обстоятельства…       Андрей взглянул на меня, потому что я уже долго пристально смотрел на него с выражением непереносимой тоски, но я отвернулся. Ну нет. Уже ничего не отменишь. Придётся принять, придётся осознавать этот ужас. Ничего. Не справлюсь сам — пойду к психологу. Главное сбежать отсюда. Я уже не могу назвать то, что чувствую, любовью. Остаточная привязанность, привычка на физическом уровне, старые способы восприятия. Но того светлого вдохновенного чувства больше нет. Как будто стемнело. Как будто на самом деле увидел его в другом свете. И его тёмный взгляд больше не кажется просто грустным и спокойным. Он мрачный, холодный, очень внутренний, эгоистично расчётливый, абсолютно бессовестный. Открытый не потому, что невинный, а потому, что нет чувства вины. Этого дикого зверя родители не смоги выдрессировать так, чтобы он кормящую руку не отгрыз, я и подавно не смогу. Хорошо, что он живёт здесь, не водится с людьми, не то бы, наверное, маньяком стал, убивал бы всех, кто ему не понравился. Плохо, что я тоже здесь. И ничего у меня не получается.       Постепенно притих шок, нервное возбуждение, сникла энергия на попытки придумать план побега, замолчала бессильная злоба. Я остался пустым и беспомощным в борьбе с отчаянными слезами. Андрей возился у буржуйки с варкой супа и жаркой картошки с грибами, но меня краем глаза контролировал. Я не рыдал, конечно, но начал шмыгать носом. От его вопросов о моём состоянии отгавкался недовольным «нормально», но потом он всё-таки подошёл и сел передо мной на колени. Ну да, тёплую подстилку волчара потерять не хочет, будет мне теперь сочинять убеждения, какой он на самом деле хороший, и как нам тоже будет вместе хорошо, если я буду все его желания выполнять и не отходить ни на шаг.       — Что мне сделать, чтобы всё исправить? — спросил он.       — Ну не знаю, — язвительно отозвался я. — Разве что наколдовать перемотку времени и никого не убивать.       — Назад нельзя. Только сейчас можно что-то делать.       — Отпустить меня. И раскаяться во всём, если умеешь.       — Раскаяться это как? Жалеть о том, что сделал? Зачем, если уже всё?       Это звучало логично, а я не был священником, даже просто религиозным человеком не был, чтобы объяснять что-то подобное. Чувствовал иногда, знал, что раскаяние полезно, а как, зачем — объяснить не мог.       — Хотя бы понять, что поступил плохо, жестоко, зло. Что так нельзя. Неприемлемо.       — Я понимаю. И тогда понимал. Просто не выдержал. Почему ты не можешь меня понять? Мне надо, чтобы ты понял.       — А больше тебе ничего не надо? А если ты опять не выдержишь? Меня, например. Себя на моё место поставь. Я знаю теперь, что ты можешь меня убить. И ты никак не докажешь, что это не так. Один раз уже не сдержался. Доказал, что нет у тебя терпения.       — Есть у меня терпение, — раздражённо ответил он и встал, и снова от него понесло внутренней яростью, которая меня пугала. — Думаешь, я выводов не сделал? И тут другое. Ты не они. От них одно зло было. Мне, природе, друг другу. Ты хороший. Ты нужен мне. Я тебя всю жизнь ждал не для того, чтобы убивать. Что непонятного?       — А для чего? Чтобы привязать насильно? Может, это всё-таки не я, раз единственное моё желание — уйти отсюда? Не могу я здесь находиться. Не хочу тебя видеть. Мне, бля, страшно пиздец, ты это можешь понять? Я полюбил человека, а он диким волком оказался. И я не представляю, когда я вдруг стану для него злом, и он перегрызёт мне горло. Что непонятного?       Андрей сжал губы, провёл взглядом по округе, как будто искал ответ у своей природы, но солнечный весёлый день явно и обидно был безразличен к человеческим драмам. На какое-то время они прекратились. Андрей обычно молчал, а у меня больше не было желания болтать. Иногда возникало по привычке, но я его придерживал. Даже обед не похвалил, хотя было очень вкусно. Меня всё ещё удивляло, что толком без ничего, на одних «дарах природы» он умудрялся выдавать интересные приятные вкусы. И тут я сдержал порыв убедить его поехать в город и стать классным поваром, открыть своё дело. А что, я знаю людей, которые могли бы помочь буквально на каждом этапе. Кредит бы даже по грамотному бизнес-плану ему не дали, но это можно на моё имя… Да, бля, только тащить к себе домой маньяка не хватало. Спасибо, уже не надо. Пусть тут сидит, колдует. Как мне вообще в голову пришло, что живущий вот так человек может быть нормальным?       Новые драмы начались к вечеру. Играть хорошего у меня не было сил, да и толку теперь, поверил бы он? Я ему высказал своё раздражение на то, что он привязал меня в доме и ушёл на пару часов работать в сад. Кроме того, что я умер со скуки, ещё и замёрз без движения. Он извинился, обещал придумать что-то получше. Придумал. Следующий конфликт вышел из того, что я отказался спать рядом с ним, пить сонный чай тоже не стал и не позволил привязать себя к кровати. Мы чуть не подрались, пока он пытался всё-таки добиться своего. Но я был уже начеку, готов к попыткам и вполне в силах сопротивляться. Только бить его не рисковал, по-моему плохая идея — бить маньяка. Даже если он меня всю жизнь ждал. Зато ему удалось сбросить меня в погреб. Вот это меня выбило из колеи.       Я перевёл дух в холодной норе под сенями, устав орать ему в крышку ругательства и упрёки, и зашарил руками вокруг в тотальной темноте. Знал, что тут есть погреб, видел, как он спускался за овощами и банками, но сам не лазил. Выпрямиться в полный рост здесь было нельзя, высота, наверно, метра полтора, как и ширина вместе с полками, а в длину побольше. На полках банки, небольшие ящики с овощами, сухо и аккуратно, немного пыльно, но паутины почти нет. Это я нащупал. Глаза так и не разобрали ничего, свет не попадал вообще. Очень холодно. И пол земляной. Но уровень злости у меня был такой, что проситься обратно я не стал. Переложил морковку в ящик с капустой, поставил пустой на пол, чтоб не морозить зад на земле, сел под лестницей и спрятал руки в подмышках.       Скоро крышка открылась, в меня полетели куртка, шапка, коврики для пола, одеяло и даже подушка. Какая забота. Я опять начал ругаться, на что он ответил, что скоро принесёт водяную грелку. Ложиться здесь спать я не собирался. Обнял грелку, завернулся в куртку и продолжал сидеть. Мне было слишком зло и слегонца страшно. Неприятное, нервное состояние. Устал, но спать не хотелось, потом ещё замёрз. Грелка долго держала тепло в верхней половине, а ноги внизу заледенели. После тщетных попыток открыть крышку погреба, пришлось всё-таки перелезть на пол, завернуться в одеяло, растереть онемевшие ноги. В целом стало чуть теплее, но теперь снизу холодил пол, вынуждая всё время поворачиваться и перекладываться. Самым ужасным, кроме холода, была кромешная темнота и невозможность контролировать время даже по освещению. Не на что было отвлечься глазами, извёлся в своих мыслях, неприятных чувствах. Время тянулось ну слишком долго, будто сутки прошли. Но когда Андрей открыл крышку — ещё только начинало светать.       — Вот если б-бы тебя родители д-держали в погребе, я бы ещё п-попытался понять желание их убить… — сказал я, выползая наверх. — П-потому что пока я там стучал зубами до утра, у меня т-такое желание возникло в твою сторону.       — А как ещё тебя удержать?       — Ты меня никак не удержишь. Смирись.       Я встал прямо перед ним, глядя в эти жестокие холодные глаза. Цвет старого омута, в котором сидят черти и топят всех неосторожных. Весь день Андрей пытался найти ко мне подход, но я усердно искал отход. Отбивался, пытался сбежать, в общем, всё, что мы уже не раз проходили. Когда он меня всё-таки связал за руки, присоединив длинной верёвкой к своей руке, я начал распинаться о том, как скучаю по своей жизни в городе, по друзьям и родственникам. Он убирал и перекапывал последние грядки, в ответ на мои мимолётные вопросы бросая на меня только неодобрительные взгляды. А ведь я собирался молчать. Но молчание как будто ему было лучше, чем неприятная болтовня.       — Вот у нас, на самом деле, все любят природу. Знаешь, её ещё больше любишь, когда бываешь на ней редко. Мы с родителями в детстве каждое лето в село приезжали к родственникам, и помогали все с удовольствием, работали в огороде, дома ладили, и между этим праздновали много, было весело, здорово. Теперь родителям трудновато уже в село, да и родственники разъехались, только дед остался… Но мы, как теплеет, так по выходным к друзьям на дачу. Это, наверно, мои любимые моменты… Шашлыки, сладкое вино, домашний покер в хорошей компании… Я люблю компании, это особая такая атмосфера. Когда ты не сам в себе, а со всеми вместе, в общем весёлом настроении. Всем приятно, все довольные и расслабленные, шутят, болтают. И как будто жизнь такая классная, когда даже всё неприятное и плохое рассказывается через шутки, как будто и бояться в ней нечего. Всё бежит, все живут, ничего не стоит на месте, потому что очень много всего в той жизни есть, которая в городе. И у нас в семье и с друзьями все друг друга любят и уважают, потому что некогда и незачем ненавидеть. У каждого своя живая быстрая жизнь, и мы живём их раздельно, и если что-то действительно тяжёлое происходит — помогаем друг другу. Если не ладится — расходимся проветрить головы. А когда снова сходимся — чтобы отдыхать, радоваться, делиться вниманием и забывать о проблемах. Такая жизнь мне по душе. А застой, пустота — это не свобода. Это клетка, у которой просто границы невидимые.       Болтать я уже даже устал к тому моменту, как он закончил и опёрся на черенок лопаты, глядя на меня исподлобья.       — Что? Больно? — спросил я, подразумевая его реакцию на свою речь.       — Больно.       — Мне тоже, — я поднял запястья, показывая новые натёртые следы.       Ответа не последовало. Закончив дела на улице, мы вернулись в дом, молча поели, вымыли посуду, сели на кровать. Андрей осторожно, на пробу, дотронулся плечом до моего, я его тут же оттолкнул. Он резковато выдохнул и схватился рукой за плечо. Наверно, болели дробины. Мне стало жаль, но я это прогнал. Любая слабина в его сторону меня теперь погубит. Наверно, я и так загубленный уже. Но больше он от меня ничего хорошего не получит. Если бы мог, я бы и старое всё отменил. Не заслуживал он любви, меня, всего этого тёплого и светлого, что было. Жаль, что справедливости в мире нет. Но, по крайней мере, есть люди, которые способны её организовать. Всю полицию на уши поставлю, а добьюсь, чтобы его посадили. Вот не со зла даже, не с обиды, а просто по справедливости.       Следующий день мы провели точно так же, разве что начали с рыбалки, но закончили тоже сидя в очередном молчании. Я думал, может быть, потерпеть, лучше уж привязанным к кровати, чем в подвале. Но нет. Сейчас здесь сдамся, там злиться устану… Хотя какая разница? Ему придётся вязать меня до конца дней. Я не перестану хотеть сбежать. И любить я его больше не могу. Какой во всём этом смысл?       — Знаешь, я… боюсь мороза… — глухо сказал Андрей, прерывая тишину. — Останься на зиму. Пожалуйста. Уйдёшь весной.       Во мне что-то дрогнуло. Такое ненужное и неприятное — сочувствие, жалость. Я это быстро задушил и придумал другое. Можно поломаться немного, а потом сделать вид, что я согласен. Конечно, мы это уже проходили, шансы всякие, слежку и бдительность он не убавляет. Но, может, прошло мало времени. Если месяц-другой притворяться… Да, это хороший вариант. Меня и найдут уже, скорее всего. Чем они там вообще занимаются? Человек на полмесяца пропал, а они найти не могут. Даже если бы дед забыл. Что тут искать? Ай, чёрт с ними. Найдут — хорошо. Нет — сам разберусь.       — Ладно, идём, — сказал он.       — Куда? — спохватился я.       — Грелки зальём. И в погреб. Тебе ж понравилось там.       — Ах ты скотина, — я пихнул его локтем. — Козёл упёртый.       — Так волк дикий или козёл упёртый?       — Одно другому не мешает в твоём случае.       — Козлы хорошие.       — То есть волк для тебя звучит хуже, чем козёл?       — Да.       — Значит, дикий упёртый волк. И я ещё одну ночь в погребе не вынесу. Не хочу новое переохлаждение.       — Переодеваться будешь?       — Дай те штаны, спортивные. Эти жёсткие слишком.       Он подошёл к шкафу, мы тогда уже не были привязаны друг к другу, но я сидел со связанными руками. Оглянулся на окно. Нет, блин. Слишком я мягкий. Здесь так нельзя. Врезать ему по башке, как только отвернётся, это и связанными руками можно, если он мне их спереди будет вязать, как в этот раз, чтобы удобно было за собой водить. А если убью или покалечу? А если он меня потом? Вот же чёрт… Что делать-то… Мне кажется, есть какой-то выход, а я по глупости не могу до него додуматься. Андрей вернулся с моими штанами, я протянул ему руки, надеясь, что он развяжет, но он не стал. Он опустился передо мной и начал расстёгивать на мне ремень. Я сидел в некоторой растерянности, хотел придумать шутку, но вместо этого мне лезло в голову, что можно вот прям сейчас двинуть его по голове, как раз сверху, с размаху. Потому что роста мы одинакового, стоя я его так голыми связанными руками не ушатаю в нокаут. Но я не был морально готов к этому, тем более завис от удивления. По коже побежали мурашки, когда он снял с меня штаны, провёл руками по бёдрам и бросил снизу взгляд в глаза.       — И не смотри, — сказал я. — С убийцами не сплю.       Смотреть Андрей перестал, надел на меня другие штаны, а я подумал — наверно, когда-то ему так приходилось одевать отсталого брата. Не знаю, вынес ли я бы ту обстановку, которую он описал. Самым страшным для меня там было то, что отец всех избивал, тем более женщин. Но эта проблема в любом случае решалась не так. Да можно было просто уехать, и то гуманнее. Жаль оставлять мать и сестёр с таким чудовищем, а всё лучше, чем стать самым страшным чудовищем самому. Мало ли в мире природы. Нашёл бы себе новое место. Можно было вообще в какое-нибудь общество защиты вписаться, спасать её целенаправленно, работать на благо, но этим я его уже соблазнял. Он мне ответил, что каждому своё, и ему — здешнее. И что счастье в жизни найти не так просто, а когда нашёл — потерять глупо. Потому теперь я лежал на боку, прикованный к кровати ржавой цепью, на каких держат животных, обмотанной вокруг ножки и защёлкнутой там за звенья на такой же старый ржавый замок. Он скрипел, сыпал трухой, когда Андрей с трудом проворачивал ключ, но закрылся, падла.       Шло время, догорала лучинка на тумбочке, я лежал и слушал, как Андрей там чем-то занимается в доме. Было волнительно. Я, вроде, решил уже ждать, не рисковать. Но мне показалось, что есть реальная возможность освободиться. Если я это ночью осторожно сделаю… Потом тихо открыть окно. Он же в другой комнате. Может, получится не разбудить, если прям очень медленно, по миллиметру. И всё. Ночь, поле, быстро побегу — ищи-свищи. Да и не будет смысла искать, он проспит, не заметит, всё выйдет. Это я хорошо придумал — стребовать одному на кровати спать.       Щепка в проволочной петельке погасла, в комнате стало черно, зато светлее прояснилось густо синее окно. Скрипнула пару раз кровать в соседней комнате, и всё затихло на ночь. Я вздохнул, захотелось просто заснуть, а проснуться в реальности, где никто никого не убивал, не связывал, не мучил… Лучше где я даже не встречал Андрея. Не могу отрицать, что мне было с ним очень хорошо, но если бы я знал… Если бы я знал цену. Подло называть её постфактум. Пара недель милой любви за горчайшую правду, дикий страх и жестокий плен. Когда-то я думал, что любовь, даже не слишком длинная, но такая, которую запомнишь на всю жизнь, стоит чего угодно. Теперь знаю, что нет. Теперь бы я и забыл, и отрёкся, лишь бы сейчас быть дома, в спокойствии, в своей свободе, в свете ночника…       Долго и нудно я вздыхал и перекладывался. Обычно я могу долго спать на боку, но тут, понимая, что так лежать ещё долго, и только так, всё не мог отделаться от желания повернуться, уже казалось, что неудобно. Но потом вспоминал ночи в погребе, и сразу думал, что не так и плохо всё. Отлежать одну бочину в мягком тепле или застудиться в холодном подземелье — выбор очевиден. Вот и лежал, отлёживал, скучал, то тревожился до неприятного ускорения сердца, то успокаивался и настраивался на успех. Почему-то был уверен, что теперь получится. Воображал, как прибегу, всё расскажу друзьям по телефону, срочно съезжу в город, а там… Надо как-то разобраться с полицией, забрать отсюда вещи, ну хотя бы дедово ружьё. Сейчас я шариться за ним не буду, вообще ничего брать не буду. Только бы освободиться, выбраться и сбежать, без лишних рисков. Идиот, конечно, нормальные походные штаны сменил, но даже переодеваниями рисковать не буду. Ничего, и в спортивках доберусь. Куртку бы только… Но это идти аж в сени. Снаружи холодно. Хоть и потеплело в последние дни, но градусов не больше десяти, наверно. Но я же перебежками, без остановок… Думаю, раньше, чем до утра доберусь до села. В движении не замёрзну, главное, что ботинки тут, рядом.       Ждал до полного изнеможения терпения. Тишина стояла давно. Андрей, зараза, спит тихонечко, вообще не понять — крепко, не крепко, спит ли или просто лежит, думает себе что-то… Ладно, всё, так и до рассвета долежать можно, а мне надо в темноте заныкаться. Оно, конечно, не так и темно под небом, когда глаза привычные, а степь почти пустая, и всё равно лучше, чем днём. Разве что звуки намного дальше и яснее разносятся. Сухостой будет шуметь на всю округу. Ну да чёрт с ним, до него ещё добраться надо через окно, двор и сад. А я ещё даже от цепи не отделался.       Осторожно, стараясь не очень скрипеть кроватью и не звенеть цепью, я сполз на пол и ощупал всё подряд — замок, звенья, деревянную ножку. Поковырял замок ногтями, попробовал провернуть, механизм старый, истлел, вдруг и без ключа откроется? Но нет. Тогда попробовал поразгибать звенья. Не сдались и эти. Ладно, план заключался не в том. Я встал, приподнял кровать, это получилось намного легче, чем я думал, и мне до свободы оставалось одно движение ногой — смахнуть цепь из-под ножки. Но проблема вышла такая, что как только я приложил усилие, не очень его рассчитав, старое дерево настолько громко и раскатисто скрипнуло в ночной тишине, как не скрипело даже когда мы трахались на нём. Я испуганно замер, тут же услышал ответный тихий скрип в другой комнате. Растерялся, что делать, — бросаться бежать или… Не убежать от него уже, усвоил. В долю секунды это пронеслось в голове, дальше я успел относительно тихо опустить кровать обратно и нырнуть вниз. Так что когда Андрей возник в дверном проёме, я уже делал вид, что сонно сажусь на полу, опираясь на кровать, и даже испуганное дыхание изобразил.       — Ты что? — спросил он, стоя по ту сторону кровати.       — Кошмары из-за тебя снятся, — глухо буркнул я. — Навернулся, вот, из-за твоей цепи.       Он смотрел на меня с несколько секунд. Меня уже без притворства начало потряхивать. Раньше было спокойнее ночью, когда он был рядом, теперь наоборот. Он меня жутко пугал в неясной темноте, хотя ничего конкретно страшного я не видел, только чувствовал. Сама ситуация пугала. Андрей подошёл ко мне, проверил цепь. Мне сильно хотелось его боднуть, куснуть, пнуть, ну хоть что-нибудь сделать, выразить своё негодование. Но я без того чуть не облажался. Чёртова древняя койка. А ведь почти сбежал. Так, ладно, ещё повоюем. Спокойно.       — Ну чего ты… — я начал ворчать, взбираясь обратно на кровать. — Просто упал. Договорились же до весны, куда я денусь?       — Я рядом лягу. — Категорически заявил он и лёг.       Много у меня в голове пронеслось возмущений, отрицаний, отвращений, ругательств и бешенства, но я смолчал. Всё, никаких больше эмоций, кроме тех, которые помогут мне сбежать. До весны, так до весны. Если я на это якобы согласился, значит, принимаю то, что как-то придётся прожить вместе несколько месяцев. Никуда я от него не денусь тут, и с кроватями выпендриваться нет смысла. Правда, такими темпами он скоро придумает ещё изнасиловать меня… Потому что сам я уже не дамся, а если надёжно связать… Сука, зачем я об этом подумал… Пришлось заползти под одеяло через силу, преодолевая озноб и противный страх. Забавно, что одни и те же действия ощущаются совсем по-разному в зависимости от контекста. Раньше мне было так приятно лежать рядом с ним, спокойно, тепло, хотелось прижаться поближе, чувствовать. А теперь я лепился к краю, лишь бы не дотрагиваться, дрожал не столько от холода, сколько от негодования.       Не помню, спал я или нет, когда волна поганых мыслей и чувств схлынула, очередные отчаянные выдумки новых планов себя исчерпали, осталось тяжёлое утомление с тупой головной болью. Вроде бы я не просыпался, не было чувства выхода из сна, просто открыл глаза, а оказалось, что уже почти светло. И что я готов к новой попытке. Совсем злой и отчаянной, но я уже чётко осознал, что терпеть дальше это всё невмоготу. Я не хочу до весны лежать на одной кровати с человеком, который вырезал ножом всю семью и даже не раскаивается. Мне страшно, и страх уже входит в привычку, вместе с дрожью, лёгкой тошнотой и бессонницей. Я не хочу в дурдом. Не хочу превратиться в жертву трагедии. А если я здесь задержусь — трагедия точно случится. У меня сдают нервы, а о его терпимости к близким людям всё ясно.       Ещё день я кое-как потерпел, молчал угрюмо по большей части, и это меня тоже насторожило — чтобы я и весь день молчал, это меня точно надо было поломать, как говорящую игрушку. Я даже с севшими батарейками болтал всегда до последнего. Но вообще я просто был занят внимательным изучением всего вокруг. Всех деталей двора, огорода, сада, окрестностей, рассматривал всё, что попадало в глаза. На какие-то вопросы Андрея отвечал по возможности добродушно, просто распыляться байками желания не было. Он для меня перестал быть не то что другом, любимым, он даже человеком быть перестал. Был просто страшной умной собакой, которая стерегла выход и не выпускала меня со двора. Была подобная ситуация в детстве. Но тогда меня спас полицейский. Где ж их теперь носит?       Как стемнело — настало время для плана. Я попросился в душ, несколько минут настойчиво уговаривал его хоть для этого меня развязать и оставить в покое. Он упирался, что сам помоет меня, я дико злился, но заталкивал злость поглубже и усердно делал вид, что очень хочу спать, ночью же не выспался. Повторял, что решил уже до весны остаться, и мне давно очевидно, что сбежать я не смогу, тем более он всё равно будет стоять дверь подпирать, а мне ну хоть немного личного нужно… Под конец не сдержался и кольнул тем, что кому, как не Андрею, понимать желание свободы и важность одиночества. Возможно, я удачно выбрал спокойный усталый тон и задолбал его убедительными долгими уговорами, потому что он всё-таки согласился, развязал меня и пустил в душевую. Дверь там была легче, чем мне хотелось бы, почти трухлявая. Ничего страшного ею не сделаешь, а всё-таки попытка. Я честно вымылся холоднющей водой, простым мылом и соломенной мочалкой, по ходу дела отвлекая его бдительность ворчанием о холоде и обсуждением того, надо ли топить печь: вроде бы холодно, а вроде бы и не настолько, а воду бы подогреть стоило, хоть на буржуйке, потому что солнце уже не грело, опять стало пасмурно, а с другой стороны — не смертельно, лучше поберечь дрова…       Потом я вытерся, немного постоял, подсыхая, подмерзая и переживая. А потом оделся и с размаху распахнул дверь, со всей силы, мгновенно, чтоб Андрей не успел среагировать, и она ему посильнее врезала. Надеялся, конечно, сбить его с ног, но не так это просто, хоть он и худой. Удержался, гад, и когда я выскочил следом за дверью, он тут же бросился на перехват, но я и не думал сразу бежать. Я, ненавидя и проклиная себя, прилагая немалое душевное усилие, ударил его по лицу, стараясь это сделать так, как меня учили в армии на рукопашке, чтоб отправить противника в нокаут. Я помнил и умом, и телом, как надо бить, и весу во мне было больше, правда, не столько мышечного… Но мой умный прямой удар с посылом от бедра с вложением силы в конкретную точку через грамотно фиксированную руку слегка смазался, потому что и Андрей не стоял на месте. Всё равно вышло сильно, устоять ему не удалось. Как только его отбросило вниз и в сторону, я схватил свои ботинки, которые ждали у двери, и бросился бежать. Потом обуюсь. Оторваться надо.       Степь жестоко совала под ноги сухие жёсткие штурпаки, стебли, камни, какие-то колючие заросли, но мне уже было не до боли, я летел во весь дух. Не оглядывался, не сбивался, не обращал внимания на уколы в ноги, на то, что не помню точно, где и куда свернуть… Только бы оторваться, роща в темноте заметна, примерно помню, где поворот относительно неё, думаю, мимо всего села не промахнусь. Куда-то да вырвусь, здесь везде сёла. Сейчас бы только вырваться за лесополосу… А он меня догнал и грохнул в сухостой. Кроме отчаяния, ещё не выдохшегося запала и решимости, во мне уже ничего не было, и я не медлил. Выкручивался, изворачивался, бросался на него, пытаясь ударить, но теперь он был готов, интуитивно блокировал и отбивал мои попытки своими жёсткими костлявыми руками. Пару раз мне удалось попасть, я даже толком не понял, куда, его это не ломало.       Зато меня оглушила звонкая боль, когда он со всей дури дал мне оплеуху прямо по лицу, что у меня отвернулась голова и отлетела ориентация в пространстве вместе с ощущением своего тела. Этого мгновения растерянности ему хватило, чтобы поднять мои руки и прижать вверху за запястья, направляя туда половину своей силы. Другой половиной он сдавил моё горло прямо под челюстью, начисто перекрыв дыхание. Я даже хрипеть не мог, только щёлкал нёбом и языком, как странная птица. Попытался притихнуть, хотя под адреналином и страхом это было сложно, но у меня возникла идея притвориться, что я потерял сознание, чтобы он отпустил. Вот только не выходило, сердце шкалило, дыхания не хватало, меня непроизвольно выкручивало, извивало и трепыхало под Андреем. А он крепко прижимал меня к земле собой и душил, пока я не отключился.       Очень болело горло, голова, тяжело было дышать, когда я приходил в себя, какая-то была кутерьма, движение… Я только успел увидеть синюю степь, потом тучное вечернее небо, и опять в горло вцепилась боль, воздуха не стало, а ужас погас вместе с сознанием. Так было ещё пару раз. Сопротивляться не хватало сил, соображения. Ещё раз я пришёл в себя от невыносимой боли в лице, успел подумать, что, может, он меня ударил, но снова ничего не смог сделать, погас. А после того уже совсем очнулся. Было безумно страшно, страх осознался даже раньше, чем боль. Какой-то спокойный страх, бессильный, когда всё кошмарно, а сделать ничего не можешь. Не мог нормально дышать, горло было свободно, но иссушено, больно, и лёгкие выдавали поспешные болезненные судороги вместо равномерных вздохов. Воздуха не хватало, страшно было потерять сознание опять, с концами. Но больше всего болели глаза, ещё и увидеть ничего не мог. Темно, чёрт. Темно, как в погребе. Или хуже. Странно как-то. Но я на кровати, это точно.       Понял, что привязан за руки, лежу на спине, хотя ещё даже не сделал намеренных движений. Меня просто выкручивало. От страха, от боли. Впечатление было странное, как будто весь страх ушёл в тело, а в голове несоответствующее спокойствие. Как заморозка. Не знаю, о чём думать. Просто наблюдаю за состоянием и боюсь. Сердце колотится слишком быстро и неровно, ноги то сгибаются, сведённые напряжением, то вытягиваются, и спину выламывает. Стонать мне не хотелось, но тело бы стонало, если бы горло было способно на что-то, кроме шипения. И эти звуки меня тоже пугали, и бесконтрольные движения, судорожная дрожь, и запах крови, и вкус, и жутчайшая пульсирующая огненная боль в глазах.       Андрей отвлёк меня от этого ступора и наблюдения за своим страшным состоянием. Он дал мне напиться, по вкусу я узнал сонный отвар, но так хотелось пить, что было всё равно. Правда, теперь судороги пошли ещё и по нутру, и меня начало сильно тошнить. Странно, я не помню, чтобы он бил меня в живот, да и боль была не там. От стресса, наверно. И я до сих пор ничего не видел. А глаза болели. До такой степени, что я даже не мог просто повернуть их, куда-то перенаправить взгляд, не ощущал, как двигаются под веками. Андрей возился со мной весь вечер, а я всё пребывал в какой-то странной отстранённости. Слышал его вопросы, но толком не понимал. Потом кончились силы, а может, подействовал отвар, хотя мой желудок до последнего выбрасывал его обратно. Но я успокоился, притих, только подрагивал ещё и будто уже по привычке, не замечая, шипел от боли, как пустая радио-волна. Когда заметил — снова испугался. И начал думать.       — Развяжи… — через силу выдавил я. — Куда я денусь…       — Теперь никуда. Дело не в том. Это чтоб руками в глаза не лез.       — Что… Почему?       — Чтоб хуже не сделал. Там раны.       Я пытался вспомнить нашу драку, но не находил момента, когда он бил меня в глаза. Он меня вообще особо не бил, отбивал мои удары, а потом пощёчину дал. И придушил. Я ещё мог видеть, когда в себя приходил. Небо в тучах, степь. Он меня тащил под руки домой, придушивая ещё несколько раз, чтобы не противился. Опять заколотила паника, сердце затрепыхалось, тошнотворно и больно отдаваясь в горле. А вот потом была острая боль в районе глаз, когда проснулся опять. Уже здесь, наверно. Блять, придурок ебанутый, а если я насовсем ослепну?       — Зачем? — спросил я, серьёзно не понимая, зачем было ещё бить меня по глазам, если я уже и так не могу бегать. Ну, в ближайшее время.       — Ты сам виноват. Я тебя нормально просил. Я боялся, что ты сбежишь. И ты не прекращаешь.       — Ну так… Оклемаюсь — сбегу.       — Как? Куда бежать будешь?       — В село.       — А где оно? Найдёшь в темноте?       Мне было непонятно и страшно. Почему в темноте? Почему я вдруг село не найду? Стоп, он раньше сказал прям «раны»…       — Ты что сделал? — спросил я почти без голоса.       — Достал глаза. Чтоб ты не сбежал. Ты только снова не пытайся, ладно? Падать же будешь без конца, сломаешь ещё что-то. Степь неровная, трава… Всё равно верну. Не пытайся больше, ладно?       — Как достал? — я всё ещё был почти спокоен, разве что вернулось внутреннее подёргивание, ещё и смешно стало, но не весело, просто подступала истерика.       Он помолчал, потом ответил как-то, что ли, смущённо.       — Вилкой. Проткнул и выдернул.       Я не хотел этого представлять, но показалось, что если речь обо мне, о моих глазах, надо хоть как-то понять, прикинуть степень травмы… Но я плохо знал анатомию глаз, вообразил просто кровавые дыры на своём лице и снова начал блевать. Ещё и задыхание вернулось, переконоёбило всё тело. Если бы не Андрей, я бы, наверно, захлебнулся. Если бы не Андрей, я бы не лежал в глуши, привязанный к кровати, с вырванными, сука, вилкой! глазами. Если бы не Андрей… Мне показалось, что я очень зол, настолько, что сейчас порву верёвки и убью его. Но на самом деле это был всё-таки ужас. А верёвки не рвались. Андрей меня отпустил и где-то затих. Я вертел башкой по привычке и осознавал — это уже никогда не поможет. Я не увижу. Хоть наизнанку вывернись, никаким местом я уже ничего не увижу. Я уже без понятия, где он. И сбежать не смогу, это правда.       — Андрей, — позвал я, давясь дыханием, просто чтобы знать, где он.       — А? — отозвался он сверху слева. Рядом стоял, тварь.       — Слушай. Где эти глаза? Давай обратно засунь. Вдруг оно там как-то… прирастёт? Давай попробуем.       — Не прирастёт. Там какие-то оборвались… нервы, не знаю…       — Тогда вызывай скорую. Не знает он. В больницу меня вези. Веди. Врача приведи из села. Что хочешь делай, чтоб глаза на месте были, и я всё видел. Если я завтра не увижу рассвет, я тебе отвечаю — голыми руками тебя…       — Витя, — перебил он. — Успокойся. Я тебя не брошу.       — Да блять, нахуй ты мне сдался, пидорас?! — не выдержал и заорал я, правда, голос то пропадал, то сипел, то вырывался резкими урывками, как у вороны. — Я хочу, чтоб ты меня бросил, мразь! Я только того и хочу! Ты, блять, маньяк! А если б я тебе вот так глаза вилкой выдрал и сказал «успокойся»?! Верни всё, сука! Быстро! Мне в больницу надо, мне, бля, больно! Я сдохнуть могу! Вдруг я на всю жизнь ослепну?!       Андрей замолчал и снова выпал из моего восприятия. Голос скоро совсем сорвался, потонул в задышке, я рывками хватал воздух, его было недостаточно, всё казалось, что это темно в глазах, потому что задыхаюсь. Лезли мысли, что это бред, что он меня просто пугает, а это всё пройдёт. Но темнота реально была необычная, не чёрная, а пустая, и глаза ощущались странно. Туда прилила кровь, всё горело и пульсировало, любая попытка движения хоть какой мышцей лица отдавалась лютой болью. Успокоиться, конечно, я уже не мог. Всё метался, корчился, дёргал руками, пытаясь их освободить, вертел головой, пытался прощупать глаза хотя бы плечами, но так не выходило, только по вискам скатывались горячие капли, то ли слёзы, а то ли кровь.       «Успокойся», бля. Идиот. Псих конченый. Всё хотелось думать, что в реальности такого не бывает, что это, может, очередной дурной сон. Но поверить в это я не мог. Тем более знал, что бывает и не такое. Был же, там, Чикатило какой-то. Тоже, вроде, жертвам глаза выкалывал. Только убивал их сразу. Тут я вспомнил, что он тоже Андрей, и это нагнало на меня ещё большей жути. Блять, не хватало теперь начать бояться всех подряд Андреев и возненавидеть свою фамилию. Но мысль о смерти вдруг заинтересовала меня куда больше. А правда, что теперь? Лучше было бы, если бы он меня убил? Или лучше жить, даже если так? Да чем жить с ним, лучше самому себя убить. Сбежать у меня теперь не получится точно.       Да, я здесь навсегда. Непростительно много агонических дней, полных боли, воя, стонов, криков, шипения, тошноты, истерик, злости, перемешанной с жалостью, скорей даже жалкостью, когда я умолял его вернуть меня в город, хотя бы просто отвести в село, обещал всё, что только мог придумать. Что можно было пообещать человеку, который уже получил всё, что хотел? Было очень плохо и очень долго. Это настолько утомило, что под конец я просто ждал, когда станет лучше, когда, как Андрей сказал, я привыкну. Я ждал смирения, а оно не приходило. Приходили только постоянные разочарования. Вся еда стала мерзкой. Не по вкусу, а наощупь. Мне не нравилось есть из его рук, я пытался сам, но ведь ничего не видел, выходило неловко в плане движений. Неприятно, потому что буквально каждое прикосновение оказывалось неожиданным, я же не знал, что и как лежит в ложке. То есть, что именно — знал по запаху, но не видел текстуру и форму. Ещё бесился, когда тарелка пустела, и начиналась ловля остатков. Хотя это бывало редко, обычно за пару слепых прикосновений губами к еде у меня пропадало желание есть. И тошнило ещё долго. Особенно от упоминания вилок. Или яблок. Яблоки вызывали ассоциацию с глазными, это было ужасно, хотя я сам понимал, что глупо.       Заторможенная потерянность преследовала меня во всём. Теперь я молчал не назло и не по желанию. Я просто был постоянно занят попытками восприятия реальности. Невыносимое желание открыть глаза изводило меня каждую секунду. Я непроизвольно вечно мотал головой до боли в шее. Пытался выглянуть из пустоты, наверно. Самое ужасное было, когда руки тянулись к глазам. Я понимал, конечно, что не стоит там ничего трогать, чтобы не занести инфекцию. Но иногда не успевал остановить себя. Трогал ввалившиеся, вялые, вздрагивающие над пустотой веки и опять блевал. А ещё туда постоянно дуло теперь, когда Андрей, делая промывку, сказал, что, вроде бы, там всё зажило, открытых ран нет, и можно снять повязку. Этот холодок в глазницах, ощутимо выделяющий их пустоту, доводил меня до отчаянного бешенства.       Хуже была только пустота вокруг. Это даже не чернота. Черноту я ещё помнил. Это было ни на что не похожее ничего. Если я задумывался о чём-то, не связанном с окружением, я мог легко забыть, где я нахожусь. Не прям чтобы путать дом и наружность, снаружи всё-таки двигался воздух, были звуки, холод. Но я забывал, в какую сторону лицом стою или сижу. Приходилось медленно аккуратно ходить с вытянутыми руками в этой постоянной тревоге, что что-то подвернётся, на что-то наткнусь. Связывать меня Андрей перестал, как только я более-менее успокоился. Не то чтобы совсем. Довольно часто на меня находили приступы отчаянной безысходности, жалкие истерики, как бы ни сдерживался. От любых сильных эмоций сдерживался, потому что буквально любое движение лицом вызывало боль в глазницах разной степени остроты. Рыдания были пыткой. В дырах резало, пекло, тянуло, туда наливались слёзы, и от ощущения, как они там стекают и плещутся, можно было просто сдохнуть. Я и умолял его убить меня в такие моменты. Потом перестал. Перестал рыдать, умолять, говорить, есть, спать. А может, и нет. Когда как.       Мне понравилось бродить по степи. Сначала это было страшно, тревожно. И я больше назло Андрею это делал. Он следил уже не так, отходил от меня. Если я оставался в доме и не реагировал на его приглашения, он сам уходил в сад, огород, делал что-то по дому. Я прислушивался, и когда он был подальше за домом, уходил в противоположную сторону. Бегать не хотелось, я побаивался того, что упаду, и какой-нибудь стебель встрянет в пустую глазницу. Да и сил не было. Я просто шёл, осторожно переставляя ноги в ломких спутанных травах, дёргал за кончики самые высокие вершки, трогающие руки, слушал и нюхал воздух. А что ещё оставалось? Рано или поздно меня догонял шелест шагов Андрея. Для него молчание было привычно. Так что мы просто шуршали степью рядом, как два зверя.       Но извела меня и тишина. Злость и обида остались, но я уже выучился не рыдать, я просто ругался. Яро и грубо, как вообще от себя не ожидал. Мне это не нравилось, и не то чтоб становилось легче. Просто я не мог по-другому, как слышал его очередной дурацкий вопрос о еде, холоде, о чём угодно, предложение помочь, пойти с ним, ещё что-нибудь, сразу начинал ругаться. Если раньше у меня ещё срабатывала какая-то зрительная привычка видеть в нём близкого человека, без зрения она отпала, все внешние привычки отпали, пришло новое восприятие, и к Андрею остался только страх, ненависть. Мне хотелось его избить, но это я мог теперь только словами. Андрей терпел, пока я не начал убеждать его в том, что он урод, а не человек, ошибка природы, и если б в его любимой природе было бы хоть что-то хорошее и доброе, она бы его не создала, или хотя бы вовремя сожрала какими-нибудь собаками, и черепа не спасли бы. Терпение Андрея кончилось. Он попросил заткнуться, я обрадовался, что могу сделать больно в отместку хоть так. Моя, как иногда казалось, мистическая эмпатия к его состояниям тоже кончилась, когда не стало глаз. Так что плевал я на его чувства теперь, как он на мои, и продолжил изводить побольнее. Но он, как обычно, переиграл.       Стоял уютный дымный запах печного тепла, но было уже прохладно, когда я проснулся. Тишина, глухая и страшная, такой я ещё не помнил. В последние дни в печи всегда трещал огонь, да и Андрей почти всё время был дома. Подбиралась зима. Он ушёл. Печь погасла. Радоваться мне или пугаться я не знал. Есть не хотелось, не смотря на то, как вкусно пахло картофельной запеканкой. Я нащупал какую-то куртку в сенях и вышел наружу, в промозглый холод. Непонятно даже, который час. Постоял во дворе, но было тихо, кроме редких веяний ветра, шёпота степи под ним. И в саду тихо, только звучали под ногами листья. И молчала степь. Почему-то от мысли, что он мог стоять где-то рядом, просто неподвижно, мне было неприятно, жутко.       Замёрз. Кое-как добрался обратно до дома, думал, что уже знаю окрестность, но умудрился влететь в перекопанные крупными комьями земли грядки, а потом натолкнулся на дровник. Тогда уже по стене добрёл до входной двери, погрелся у почти остывшей, чуть тёплой печи, и вернулся под одеяло. Может, на рыбалку или охоту пошёл. Или в село. Совесть проснулась, решил врача привести. Вернётся, куда денется. Надеяться на обратное не смею. Идея пойти и самому всё-таки дойти до села меня теперь пугала. Не верилось, что получится. Даже если просто идти не спеша, просто прямо, в худшем случае там будет километров тридцать, если я как-то ошибусь направлением. Но за день столько не пройти, ещё и вслепую. А по ночам уже мороз. Хотя, если не останавливаться… А смогу я так? У меня нет сил. Хуже, что нет желания. Всё то вдруг начало казаться чужим, нереальным и бесполезным. Вот что мне город теперь? Я там ничего не увижу. Кто будет со мной возиться? А этот хочет — пускай играется. Всё равно наиграется и убьёт. А там я кому-то обузой до конца жизни стану.       Но иногда мелькало здравомыслие. Хотелось вернуться, надеяться, что там как-то решат все мои проблемы. И не получалось поверить. Сразу сам себе обрубал эти мысли, скоро уже начал думать, что вдруг ни с того ни с сего заработал тот ритуал с корнями, вот я и не хочу, не могу вернуться. Кто его знает, как оно работает. Даже Андрей вряд ли понимает всю суть своих колдований. Его не было уже долго. Очень долго. А я так и не ушёл. Почему-то когда поговорить стало не с кем, сильно захотелось. Хоть какой эффект присутствия рядом чего-то значительного и живого создавали деревья. Я стоял в саду, держа кого-то за ветку, и просто жаловался на жизнь. Потом мы с деревьями начали обсуждать неудобства жизни без глаз. Они меня частично понимали. Я им даже завидовал, что у них никогда не было глаз, и они просто не знали, каково это, а значит, за этим не горевали. У них были свои проблемы — листья слетели, стало холодно. Я их обнимал и пытался согреть.       А потом вспомнил, что некоторые из этих деревьев росли на трупах. Буквально несли в себе их частицы. Не знаю, почему меня это настолько напугало, что я влетел в очередную истерику и бросился бежать. Понимал же, что ничего, кроме физики и химии в этом не было. Но и во мне ничего, кроме отчаяния и страха не осталось. Разве что боль и пустота. Особенно когда я потерялся в невидимой холодной степи. Из воображения лезли все кошмарные образы из снов, а у меня не было зрения, чтобы зацепиться им за реальность и опровергнуть кажущееся мне мёртвое духовное присутствие. Лёгкие движения воздуха вокруг, странные сырые запахи заставляли верить в призраков. В голове вертелись какие-то старые истории из телевизора о проклятых местах, людях, духах, смертях… И вот уже мне было ясно, почему место дурное, это буквально ощущалось, и я мучительно понимал в который раз, что никогда отсюда не уйду, останусь среди них.       Они звали Андрея. Я, кажется, вместе с ними. Не знаю, зачем. С одной стороны я очень боялся его, с другой — мне без него было очень плохо, беспомощно, неудобно, потерянно. И тоже страшно. А потом я опять рыдал оттого, что мне вообще приходится выбирать между тем, как умереть — долго и мучительно от голода и холода или неизвестно когда, но быстро, от рук Андрея. И не выбирать даже, а полагаться на то, что от меня не зависит. Я мог выбрать только, что из этого мне нравится больше, и смотреть… да уж, смотреть… угодит ли мне судьба.       Похолодало, поднялся неприятный пронизывающий ветер, запахи вялых трав обострились. Похоже, что свечерело. Я всё ещё понятия не имел, где нахожусь. Шум деревьев был, но не приближался. Скорее всего я шёл на значительном расстоянии вдоль ветрозащиты. А ветер гулял вольно по своей территории, на редкий ряд деревьев ему было плевать. Ни столбов, ни редких степных деревьев или кустарников не попадалось. Я начал даже надеяться, что уже достаточно далеко ушёл, хотя поначалу цели уйти не было, бродил чёрте как, не контролируя смены направлений. Но если долго идти прямо — точно куда-то приду. Главное не навернуться с крутого берега в реку на высоком месте. Но там тоже были деревья, я бы услышал по ветру, что приближаюсь к шуму, да и запах речной, наверно, заметил бы.       Надежда постепенно окрепла, я поверил, что это мой шанс, и настолько забоялся его потерять, что начал молиться. Сначала как обычно — богу. Я не был религиозным, не знал молитв, просто упрашивал его, как приходило в голову. Потом подумал, что здесь это не прокатит. Здесь явно другая духовная власть. Всё ещё чуял присутствие призраков, просил их вывести, направить. Вскоре окрепли порывы холода, ощутимо прошлись по одежде, зашуршала трава, немного странно, как будто лёгким поверхностным шагом, будто по ней пробежался воплощённый ветер. Вспомнился Степан, с которым иногда говорил Андрей. Это был его друг-дух, я сначала начал просить помощи и у него, но потом припомнил, как в нашу первую встречу он дал мне по морде листком. Вряд ли он на моей стороне, тем более что и ветер дул мне почти в лицо, всё сильнее и неприятнее. Стало не по себе. Вдруг он расскажет Андрею, что я снова бегу, приведёт его ко мне… А может, ветер в лицо — знак, что нужно в другую сторону идти? Я остановился в растерянности.       А спустя несколько мгновений ощутил неожиданное объятие и заорал так, как не орал никогда в жизни.