Райгард. Уж и корона

Ликсна, Мядзининкай. Конец мая, 1947 год. Яр проснулся задолго до рассвета и еще некоторое время лежал, вглядываясь в серый сумрак. По растресканной штукатурке бродили смутные тени, они были похожи на птиц и облака. Он вдруг подумал, что, наверное, видит в последний раз в жизни и эту комнату, и сумерки, клубящиеся под потолком. Может ведь и так сложиться, что после того, что он собирается сделать, он сюда уже не вернется. Ни сюда, ни куда-ниудь еще. Эта мысль не принесла ни тоски, ни ужаса. Он слишком хорошо знал изнанку и тайную подноготную смерти, чтобы ее бояться. Вот только Артема жалко, как они с теткой без него управятся?.. И еще одна вещь тревожила, не давала покоя. Едва ли Кравиц хорошо понимал то, о чем говорил. Скорей всего, слышал где-нибудь, слово-то необычное, и звучит красиво, а в летописи кто же заглядывает. Да и нет ничего в них, так, сплошное суесловие, красивая сказка — и только. Свои и так знают, сколько кому положено, а посторонним ни к чему. Но, так или иначе, со всем этим нужно было что-то делать. Взять хотя бы ту же Варвару. Кравиц, может, и не понимает, что творит, но если позволить ему продолжать в том же духе, они потеряют все, что с таким трудом и так недавно обрели. Стараясь не шуметь, он выбрался на кухню, залил холодной водой из чайника пакетик растворимого кофе. Поболтал кружкой. Коварный напиток плавал комками в буровато-коричневорй жиже, примерно так же вел себя и сахарин. Проклиная шепотом тяготы послевоенного времени и собственную дурацкую гордость, мешающую ему хотя бы изредка доставать по знакомству в Крево приличные продукты, Яр выбрался на террасу. Половодье почти совсем отступило, но в саду было еще мокро, в глубоких лужах плавали яблоневые лепестки, застревали меж упрямо проросших перьев лука и укропных веток. На нижней приступке крыльца пристроился с брезгливым выражением на рыжей морде приблудный кошак. Лениво умывался, а при виде Яра молча убрался прочь. Яр посмотрел, как он перепрыгивает, будто заяц, с одной сухой лапинки на другую, и тоже принялся умываться. Чистую и новую рубашку он приготовил загодя, еще с вечера, больше никаких обнов, правда, не нашлось, ну да как-нибудь, он, поди, не чужак, чтобы все обычаи блюсти в точности. Он брился, выставляя вперед подбородок и по-птичьи выворачивая шею, пытаясь хоть так углядеть в осколок зеркала плоды своих трудов. Получалось плохо. Потом зеркало неожиданным образом повернулось к нему другим краем, в сумрачной пелене амальгамы он увидел свою щеку, густо намазанную мыльной пеной, а следом за этим ехидный Артемов голос спросил: — Ты, никак, помирать собрался? — С чего ты взял? — Яр даже испугался. — Ну, а как, по-твоему, это выглядит? Подскочил ни свет ни заря, все новое да чистое на себя напялил, бреешься вот, а до начала работы еще три часа с лишним. Только не ври, что опять на свидание поскачешь. — Почему не ври? — А не похоже! Он решил не уточнять, на что это, в самом деле, похоже Слава Пяркунасу, Артем вообще ни о чем не догадывается. Для него дядюшка — самый обыкновенный человек, рядовой преподаватель, что правда, излишне принципиальный, чтобы по-родственному натягавать оценки или заступаться перед лицейским начальством. Ему и в голову не придет предположить, что Яр — один из маршалков Райгарда. — Между прочим, панна Катажина тебе через меня записку передала. Я еще вчера отдать хотел, а ты смылся и свистал где-то до ночи. —Ну и что? — А то, что человек переживал. — Ты переживал, что ли? Или она? — Насчет нее не знаю, я ее больше потом не видел. Ну, с тех пор, как вы с паном Кравицем поговорили там, в коридоре. Поэтому переживал я. Ну и прочитал. Она же по делу тебе писала, разве нет? — Ну, допустим. — Яр стряхнул с лезвия клок пены и вытер щеку полотенцем. — Ну и вот. В общем, на свидание к ней ты собираться никак не можешь, потому что она уехала. Еще вчера. Насовсем. Эй, ты что? Или ты за ней следом собрался? В общем-то, так оно и было, если бы не некоторые особенности, о которых обычному человеку лучше не догадываться. Он-то знал, куда именно Кася уехала, только толку от этого чуть: ему-то путь туда пока что заказан. Неизвестно, надолго ли, но все же. — В общем, Яр, — сказал Артем серьезно и без спросу отхлебнул кофе из дядюшкиной чашки. — Мне до синей лампады, куда именно ты собираешся. Но только учти: без меня ты и шагу не ступишь. Угроза была вполне весомая, и в другое время Яр принял бы эти слова всерьез. Но не теперь. Потому что он и сам до конца не знал, как попасть туда, куда он собрался. Было около шести утра, когда он вышел из дому, перед этим успев окончательно разругаться с племянником. Ну, в самом деле, как доказать пятнадцатилетнему лбу, почитающему себя в сто раз умнее и отважнее любого взрослого, что в спутниках он не нуждается? Яр не стал объяснять Артему ничего. Он не произнес ни единого лишнего слова. Но как-то так поглядел — и племянник сник, и остался сидеть на террасе, растерянно мешая сахар в чашке с давно остывшим чаем. Он не испытал ни тени угрызений совести. В самом деле, Райгард — не игрушки для самоуверенных подростков. А то, что он собирается сделать, и в Райгарде не всякому под силу и не любому дозволено. Рассветное солнце пятнами лежало на мокрых после ночного ливня сосновых стволах. Птицы молчали — ни единого свиста, ни щелканья, — тишина, нарушаемачя только шелестом его шагов. Обметанные ядовитой бахромой крапивные верхушки, яркие смолки, похожие на бледные звезды россыпи камнеломки в пышном покрове мха, повилика тянет сквозь тропу яркие плети, захлестывает пеной замшелые валуны и коряги. Воздух пах хвоей, малиновыми листьями, влажной землей. С веток то и дело срывались тяжелые капли, сапоги и рубашка мгновенно промокли. Он шел по лесу, не разбирая дороги, не придерживаясь особенно никакого направления — но деревья расступались именно там, где ему было нужно, и тропа сворачивала туда, куда он хотел. Иногда боковым зрением он отмечал скользящие меж стволами неясные тени, которые посторонний человек принял бы за игру света и полутьмы в лесной чаще, но Яр знал, кто именно его провожает. И надеялся, что эта непрошенная свита, эти гости, пришедшие из-за грани, помогут ему. Сделают дорогу короче, а ожидание, предстоящее у Черты, не таким изматывающим. Скоро за деревьями посветлело, и он оказался на окраине леса. Впереди, сколько хватало глаз, лежал луг: бескрайнее травяное море с редкими островками высоких уже метелок иван-чая. Ветер волнами ходил по зеленовато-сизым верхушкам, разнося сладкий, влажный аромат — Яр знал, что так пахнет только близкое лето. Перед глазами еще качался лесной смарагдово-золотой полумрак, тяжело толкалась в ушах после долгой ходьбы кровь. Утоптанный неширокий проселок убегал вперед между травяных стен, но рядом, уводя вправо, лежала еще одна дорога, — шла прямо по верхушкам трав, похожая на отражение первой. Будто тень легла на луговое марево. Ни единой секунды не сомневаясь, Яр ступил на эту призрачную дорогу. Он знал, что так и должно быть, хотя сам, невзирая на все свои чины и регалии, никогда не сталкивался с подобным. Просто не было нужды. Времена были спокойными, и если ему и выпадала необходимость встретиться с кем-нибудь с той стороны Райгарда, они приходили к нему сами. Да, не сразу, и о таких встречах, если они и случались по его настоянию, приходилось просить, и ждать, и на это уходило время. Сам Яр Черты не пересекал никогда, и о том, как это можно сделать, читал только в старых орденских хрониках. А они больше походили на сказки, чем на то, что и вправду можно осуществить. Шагнуть из мира живых в мир не-живого. Не теряя собственной жизни. И вернуться потом обратно. Или — не вернуться? Но если выбора человеку не оставлено, и дорожить больше нечем... Чего, в таком разе, он может бояться? Навсегда остаться за Чертой? Это было бы слишком щедрым подарком. Призрачная тропа быстро исчезла, превратилась в такую же затравелую лесную стежку, как и та, по которой Яр начинал свой путь. И хотя он прошел по ней совсем недолго, скоро он оказался в глухой чаще. Вековые ели сходились над головой огромными почти черными лапами, высоченные мачтовые сосны пронзали листву медными стрелами. Тропа то спускалась в распадки, то поднималась на пригорки, в зарослях глухо позванивал ручей. Скоро тропа привела его к дровяным мосткам, перекинутым над нешироким, в несколько шагов, потоком. На мостках, отложив в сторону сучковатый посох, сидел человек. Старик в белых одеждах. Яр молча опустился рядом. Он и представить не мог, что ждать будут его, и что гость, пришедший с той стороны, окажется таким. Некоторое время они так и сидели, почти соприкасаясь плечами и не говоря друг другу ни слова. Солнце падало сквозь зелено-черную засень, высвечивая на дне ручья каждую песчинку, зажигая праздничным ярким светом круглые листья кувшинок и длинные пряди речной травы. Синие стрекозы неподвижно висели над бегущими струями. — Катажина вернулась, — наконец сказал Гивойтос. — Вернулась, хоть мы и не ждали. — Знаю. — И зачем? — Затем, что этот, с позволения пана, мерзавец не оставил ей другого выхода. Или, может, пан хотел, чтобы ее заставили сделать это силой? И так, как это понимают высшие чины Инквизиции Шеневальда? Я слишком... люблю ее, чтобы позволить такое. — Если бы ты и впрямь любил ее так, как утверждаешь, ты послушал бы меня еще десять лет назад. И отпустил. Но ты ведь сам себе хозяин, кому тебя учить. Я тебе не указ, а с этой стороны никого не осталось, старики одни, а кто в разуме, тех ты разве слушать станешь.. Да и вообще, раньше небо опрокинется на землю, чем живые поймут, каково быть не-живыми. Однако ж, я полагаю, пан маршалок позвал меня не затем, чтоб выслушивать упреки. Яр долго молчал, прежде чем ответить. Все слова, загодя подобранные и тщательно пригнанные одно к другому, как плашки дубового паркета, оказались вдруг никуда не годными. Под взглядом этих синих пронзительных глаз он ощущал себя мальчишкой, самонадеянным дураком — наверное, такие же чувства испытывает его племянник, когда Яру приходит в голову его распекать. Между ним и Гивойтосом — без малого два века, уже от одной только этой мысли можно с ума сойти, а если еще учесть разницу в положении в Райгарде и то, откуда каждый из них пришел... — Эгле, — наконец сказал Яр. — Ты хотел сказать, Варвара? — Я сказал то, что сказал. Хотя да, думаем мы об одном человеке. Только если вы и впрямь дорожите ею, вы заберете ее отсюда. — За Черту? Как Катажину? — Вы заберете ее, — не обращая внимания на насмешку, упрямо повторил Яр. — Заберете, не дожидаясь, пока это сделает за вас эта шеневальдская сволочь. А еще лучше, поищете кого-нибудь другого на ее место. — Поздно уже... искать. И вообще что-нибудь делать. Поздно. Все уже определено. Теперь мы все можем только ждать. — Вы дождетесь, — сказал Яр, чувствуя, как все внутри замирает от тяжелого медленного бешенства. — Дождетесь, клянусь Пяркунасом. Как бы не пожалеть после. Легкая улыбка была ему ответом. Черные еловые лапы качались в прозрачных старческих глазах. О чем может думать человек, проживший на свете столько лет, ведающий начало и причину всего сущего, для которого исток жизни и солнечный луч равновелики, а все они — не больше, чем песчинки в этом вот самом лесном ручье? — Тебя послушать, — сказал Гивойтос, по-молодому пожимая плечами и все так же продолжая улыбаться. — Тебя послушать, так я должен свернуть пану Кравицу шею, а эту девочку запрятать в какой-нибудь глухой застенок. И так сидеть, всякую минуту ожидая, пока эту призрачному равновесию придет конец. Или когда ты примиришься с существующим порядком вещей. Ты когда-нибудь пробовал идти против течения? И потом, как ты, маршалок Райгарда, себе представляешь это: убить князя Гонитвы? — Что? — переспросил Яр, потому что поверить в то, что он услышал сейчас, было совершенно не возможно. — Что вы сказали? *** Поплава за Кревкой были в нежно-зеленой дымке первой листвы, и далеко по воде ветер нес горьковатый запах молодой зелени и доцветающих вербовых почек. И отражение облаков и по-весеннему отрешенных деревьев сплывало по реке вниз вместе с течением. Отсюда, с моста, хорошо смотрелись крыши Антакальниса и умытое золото куполов. Кресты горели ярко и радостно, словно заранее предвкушая поздний в этом году праздник Воскресения Господня. Стах видел это сияние, когда поднимал голову, и ему слепило глаза. Он щурился и бессильно откидывался затылком на жесткое подголовье. Умытый, радостный Крево был — как насмешка. Телега скатилась с моста и поехала тише, дорога здесь была раскатанная. Тощие, еще не оправившиеся от зимней бескормицы лошадки шли медленно, сберегая силы для близкого подъема, и Стах отдыхал. Он лежал на телеге, укрытый плащами и рваной овчиной, не в силах даже пошевелиться, так болело в нем все. Каждая жилка, все, вплоть до лица, которое наискось, от правой брови через переносицу и до левого угла рта было рассечено глубокой царапиной. Правда, Вежис обещал, что когда она затянется, шрама не будет, но Стаху в это плохо верилось. С другой стороны, его раны — не самое страшное, боль от них можно вытерпеть, а сами раны залечить, но как снести то, чему на людском языке имя — поражение, и что на самом деле — только отчаяние, и стыд. Перед самим собой. Такой, который в прежние времена вынуждал человека вскрыть себе вены. Теперь-то все на свете переменилось, теперь если уже и сводить счеты с жизнью, так от позора, который стал всеобщим достоянием; с самим собой же всегда можно договориться. Но он — он так не умел. Единственный выход, который он может себе позволить — это собраться с силами и постоять на своем. Или с обрыва в Кревку головой. Иначе никак. Он думал об этом с упорством безумца, и за те дни, что раненого князя Ургале везли из Мядзиол в Крево, консульство из долга чести превратилось для Стаха в самоцель, средство сохранения гордости и родовой чести. И еще он очень хорошо понимал, что только собрав под своей рукой всю Лишкяву, как это было когда-то еще при его прадеде, он сможет защититься от власти Райгарда. Может быть, даже противостоять ему — и уничтожить этих язычников к вящей славе Господней. Все это было и умно, и глупо. Глупо оттого, что воевать ему теперь было нечем и некем, помощи откуда-нибудь тоже ждать не приходилось. И он ни с кем не мог посоветоваться: Вежис ждал его в Крево, а из всех прочих, кому бы Стах доверял настолько, в обозе был только Юрген. Но, вздумай Стах рассказать ему о том, что замыслил, братец непременно бы поднял его на смех и камня на камне не оставил бы от его затеи. По мнению Юргена, воевать с Райгардом было глупо, бесполезно и, главное, крайне опасно. И он не уставал твердить, что лучший для Стаха выход как-то сладить с этой махиной — это ее возглавить. Разумеется, Стах отказался. Решил, что справится и своими силами. Начиная войну за свое королевство, он даже не предполагал, что поражение может наступить так скоро и будет таким страшным. И вот он трясется на телеге, укрытый рваньем, как последний смерд, полностью отданный на милость своих победителей, разрешивших ему беспрепятственный въезд в Крево. Сейм оставил ему княжеский титул и майорат при условии, что он никогда больше не посмеет претендовать на большее. Иначе — секвестр и баниция. Он подчинился. Это было легко, потому что сил на сопротивление не осталось. Их хватило только на то, чтобы кивнуть головой в знак согласия. Хартий Стах не подписывал — пальцы на правой руке не гнулись и были как деревянные, он почти их не ощущал — и герольды только отпечатывали на воске герб Ургале — рысь на простом летувском щите. Лошадки одолели подъем на Антакальнис, и телегу затрясло на «кошачьих лбах» переулков. Повернув голову, Стах глядел на проплывающие мимо дома, на греющихся на солнце котов, отмечал краем глаза набухшие на яблонях почки. Ему казалось, он вступает в странный, похожий на сказку мир. В садах горланили и дрались воробьи: делили летошнее майно и на новый лад перекраивали семьи. Короткие и шумные драки вспыхивали и завершались одинаково мгновенно. Стах улыбнулся рассеченной губой и закрыл глаза. На все воля Господня. Откуда ему знать, может, так и нужно: познать поражение, чтобы понять истинную цену покоя. И все-таки душа болела сильнее, чем раны. Его положили в одной из верхних горниц, окна которой выходили на реку. Воды, если не вставать с постели, видно не было, но запах речного песка и травы все равно проникал в дом, запертые окна не были помехой. За зиму дом выстыл, и еще топили камины и высокие кафельные грубки, и не торопились отворять заколоченные с осени рамы. На четвертые сутки приехала Эгле. *** Солнечный луч переместился, высвечивая трещину в потолке, и следом за лучом передвинулся в своей паутине толстый мохнатый паук. Паук был давним Варвариным знакомцем: вперые они повстречались, кажется, в прошлом году, еще в сентябре, когда ее в первый раз в новом учебном году вызвали в директорский кабинет. Что именно хотел ей тогда поведать Ростик, Варвара помнила плохо, в памяти удержалось только отчаянно бьющее в приоткрытую раму сентябрьское солнце, змеящаяся через весь потолок — из угла в угол — трещина, и затейливо-правильный узор паутины над шкафом. В шкафу, за матерчатыми шторками, жило побитое молью белкино чучело, которое Варвара любила, несмотря на облезлый хвост, и сложенные в аккуратные стопки на растресканных деревянных полках папки с личными делами учащихся. Всех, в том числе и ее, Варварино. Но тогда, год назад, ее бумаги не интересовали, а паук здорово помогал выслушивать Ростиковы нотации, не утрачивая при этом надлежаще вежливое выражение на лице. Паук шевелил лапами, подтягивая на тоненькой ниточке очередную дуру-муху, в паутине, колышимой ветром, то и дело взблескивали яркие искры... в общем, это было довольно красиво и как-то мирило ее с мелкими жизненеными невзгодами. Теперь в Ростиковом кабинете обосновались две крашеные толстые тетки. У них были почти одинаковые прически, а на лицах, сквозь толстый слой дорогой косметики, проступало одно и то же выражение отвращения и брезгливой скуки. Тетки назывались окружной комиссией по профессиональному образованию, и, как успел объяснить Варваре Ростик, приткнувшийся в собственной приемной с видом бездомного сироты, их призванием было прояснить бедным детям смысл и направление их дальнейшей трудовой деятельности. Про себя лично Варвара ничего такого прояснять не собиралась. Правда, собственное будущее представлялось ей, в свете недавних событий, достаточно туманным. Единственное, в чем она была уверена неколебимо, так это в том, что в этом будущем центральное место уготовано главному венатору Инквкизиции Шеневальда мессиру Анджею Кравицу. В свои почти шестнадцать Варвара считала себя далеко не дурой и прекрасно понимала, чем идиотская девчачья влюбленность отличается от взрослой жизни. При виде Анджея ее не тянуло ни краснеть, ни глупо хихикать, даже томного головокружения она не испытывала, в то время как остальные девицы только о таком и трещали. Варвара не была особенно вхожа в их компании, но и перешептываний, и тех немногих дамских романов, которые, к ужасу библиотекарши пани Альжбеты, нашлись в школьной книгарне, Варваре хватило, чтобы понимать, о чем идет речь. Ничего такого с ней не происходило. Но, вернувшись после той ночи в бабкин дом, ровно к вечеру, встретив случайно Анджея в поселке, она открыла для себя одну простую вещь: быть чужой собственнностью очень хлопотно, трудно, местами даже унизительно... но чрезвычайно приятно. Как щенку, которого вдруг подобрали с мокрой мостовой, принесли в дом, налили плошку вчерашнего супа, постелили у дверей вытертый до дыр половичок и перед сном рассеянно потрепали по голове. Это ощущение нисколько не смущало ее, хотя, на взгляд постороннего человека, выглядело ужасно. В особенности если учесть, что она не имеет ни малейшего понятия о том, нужна ли самому Анджею такая вещь. Не очень-то полезная, совершенно не красивая, вздорная и упрямая. Такую проще убить, чем держать дома. Ну и ладно, решила она, подумав как следует. Пускай он делает что хочет, но уж она-то точно знает, что к чему. И если между ними случилось то, что случилось, если она предназначена ему, рано или поздно он это поймет. У нее впереди времени — целая вечность, она подождет. — … с вами разговариваю! Вы что, не слышите? Паук на потолке дернулся в своей правильно расчерченной паутине, дернул за нужную ниточку, подтягивая поближе сушеного комара — видно, давно никто ему не попадался. Варвара опустила глаза, чувствуя себя почему-то точно такой же паучьей добычей. — Конечно же, — сказала она с милой улыбкой. — Разумеется, пани, я вас слушаю. — Тогда повторите, что вам сейчас сказали. Интересно, подумала Варвара, что будет, если она не сумеет. В конце-концов, они даже не лицейские училки. В угол ее не поставишь и пару не влепишь. С другой стороны, черкнут вот сейчас в своих журналах пару строк — и навсегда заказана ей будет любая дорога, кроме как в дворники идти. Этой угрозой - дворниковской карьеры — было отравлено все Варварино детство. Бабка, чуть что, так и вопрошала, не собирается ли Варвара всю жизнь метлой махать, или, может, коров пасти собралась. — Пани спрашивала, думала ли я уже о выборе профессии. Нет, пани, не думала. То есть, чтобы вот так конкретно — нет. А вообще... я бы в театр поступить хотела. В какой-нибудь столичный. Скажем, в Нидскую оперу. — У вас что же, талант имеется? — А вы думаете, нет? — оскорбилась Варвара. Можно было, набравшись окончательной наглости, предложить этим теткам что-нибудь спеть. Или стишок, к примеру, прочесть, пускай оценят. Но Варвара понимала: сейчас это будет уж слишком. Впрочем, даже предложи она исполнить им лейтавскую полечку, вряд ли бы они обратили на это внимание. Они совещались, склонившись тесно пышными прическами , то и дело с опаской поглядывая на Варвару, как будто вдруг углядели в ней чудовище. Видимо, так оно и было, вот только Варвара ничего такого о себе и не подозревала. Подумаешь, напел им всем Анджей песен. С него станется, он же вообще ненормальный. На научном языке это называется — профессиональная деформация. Что же теперь, верить любой ерунде? — А вы, милочка, о своих... скажем так, особенностях имеете представление? — А вам какое дело? — невежливо поинтересовалась Варвара. — Ну, вы же должны понимать... с такими особенностями вы не везде можете трудоустроиться. По закону. Театр, медицина, еще, кажется, косметология, опять же преподавание... — В общем, карьера поломойки — это все, на что я могу рассчитывать, — закончила Варвара мрачно. — Или коровам хвосты крутить. Ага, примерно об этом мне бабка всю жизнь и талдычила, а я, дура, думала, она меня пугает. Ну и ладно, коровам тоже внимание требуется, я согласна. Можно я уже пойду? — Нельзя!! — заорали они в один голос. Варвара смотрела на них и ничего ровным счетом не понимала. Тетки таращились на нее, как на ночную мрою, они даже отодвинулись подальше. Будь у них распятие, они непременно перекрестили бы Варвару и, может, даже окропили бы святой водичкой, подвернись им под руку такая благодать. — Вот что, барышня, — наконец заявила одна из них, похрабрее. — Сейчас вы подпишете вот эту бумагу о том, что обязуетесь исполнять все распоряжения органов опеки и образования, и отправитесь по месту жительства, где и будете ожидать. — Чего? — Что — чего? — Ожидать чего? — Распоряжений. — Не буду я ничего подписывать! — заявила Варвара и тряхнула косой. — Еще чего не хватало! — В таком случае мы будем вынуждены известить о вашем поведении... ну, и особенностях, разумеется, органы Инквизиции. При этих словах Варвара развеселилась. — Извещайте, — позволила она и махнула рукой. — Валяйте, сколько влезет. Я бы даже советовала вам поторопиться, покуда главный венатор этой вашей Инквизиции еще не смылся в столицу. Они остолбенели. В этом молчании Варвара поднялась со своего места, пересекла кабинет танцующей легкой походкой, стараясь наступать только на освещенные солнцем паркетины. Ей было так легко и спокойно, как будто ее сейчас при всех определили на учебу в Мариенбургскую академию и назначили государственную стипендию. Напоследок, не сумев сдержать в себе непонятное злое торжество, она так хлопнула дверью, что в углу, вместе с пластом штукатурки, оборвалась паутина, и паук, который успел за год стать ей почти родным, полетел вниз, завис на длинной липкой нити и приземлился аккурат на прическу одной из инспектрисс. Вопль, последовавший за этим, был такой силы и тональности, что Варвара почувствовала себя вознагражденной за все страдания. — Имею. — А инициацию вы проходили? Сквозняком шевелило неплотно прикрытую оконную раму, и огонек в лампадке у икон дрожал, вспыхивал малиновыми искрами, высвечивая то суровый лик, то скорбно поджатые губы, то слегка разведенные в стороны руки с тонкими и нежными, будто цветочные лепестки, пальцами. От порога тянуло холодом, и Варвара, пользуясь тем, что бабки нет дома и некому скаредничать, растопила грубку. И теперь сидела на полу перед распахнутой дверцей, накинув на плечи колючий шерстяной платок, и смотрела в огонь. Ничего, против обыкновения, не виделось ей там. Ни замков, ни драконьих крыл, — вспоминалось другое, тяжкое и постылое, будто ноша, которую и нести уже нет мочи, и бросить нельзя. Будь ее воля, она бы уехала отсюда вот прямо так, в чем стоит, и ни разу бы не оглянулась, и в груди бы не екнуло ничего. От этих рож, каждую минуту, даже молча, попрекающих ее инаковостью, готовых плюнуть вслед, придумать и воплотить в жизнь любую гадость, сочинить и после самим поверить в самую невероятную сплетню. Конечно, им скучно, а она — такой удобный повод для развлечения. Если бы она узнала, кто разнес по поселку то, что сегодня шипели ей вслед соседские кумушки, она глаза бы ему выцарапала, это точно. Большей гадости про себя Варвара не слыхала отродясь, а говорили за ее спиной всякое. Но это!.. Как будто мало было ей сегодня инспектрисс в лицее. Эти рожи, полные оскорбленного достоинства, как будто ее честь — личное дело каждого. Как же, знать, не девица уж она!.. Варвара плохо помнила, в какой книжке вычитала эту дурацкую фразу, но она как нельзя лучше заменяла собой все слова, которые ей довелось услышать в открытую и за глаза, покуда она шла по поселку домой. Соседки, поджимающие губы и отворачивающиеся, и мерзко хихикающие при ее приближении девицы из ее и из параллельного класса. Холера их всех побери! Она не обязана ни перед кем отчитываться — и не будет. Разве что перед Анджеем, но перед ним-то она, как раз, ни в чем и не виновата. Скоро он уедет. Вернется в свой Мариенбург... или в Крево — она точно не знает, но в данном случае это не имеет никакого значения, поскольку одинаково далеко. Он уедет и даже думать про нее забудет, кто она ему... так, нечаянное приключение в деловой поездке. Он уедет, а она останется с этими грымзами. Ну и ладно. Как-нибудь она это переживет, помучается и понемногу научится жить дальше, тем более — она знала совершенно точно! — долго это не продлится. Что там будет и как сложится — бог весть, но Варвара была уверена совершенно точно: он вернется за ней. — Бася? Скрипнула в сенях дверь, тонкий язычок сквозняка пробежал от порога, заставляя ярче вспыхнуть угли и вытягивая в ниточки и без того слабые языки свечей. Прозвучали шаги, грохнуло, опрокидываясь, ведро с приготовленной для умывания дождевой водой, — бабка, даже будучи в маразме, настаивала на этой ежеутренней процедуре, свято уверенная в том, что это единственный способ не только сохранить, но и приумножить девичью красу. На кой теперь нужна эта краса, подумала Варвара рассенно. Если и есть теперь до нее кому дело, краса ему до зеленой лампады. — Бася? Вы дома? Это не Анджей, наконец поняла она. Нечего и думать, что он явится. Да и зачем? Уедет — и не вспомнит, и напоследок даже тени желания взглянуть на нее не ощутит. — Отзовитесь, а то у вас тут темно, шею сломать можно, — сказала темнота голосом Родина. Это было так невероятно, что Варвара даже не удивилась. Не было у нее сил ни удивляться, ни, уж тем более, пугаться его приходу. — Идите сюда, Ярослав Сергеевич. Не оборачиваясь и по-прежнему глядя в огонь, она слушала его шаги, скрип половиц, глухой стук, будто уронили тяжелую сумку. Тонкий влажный запах яблок разлился по комнате — отчетливо, будто в начале осени. — Хотите? — он присел рядом с ней перед грубкой, протянул на ладони яблоко. В конце мая, когда еще и сады не отцвели, отметила про себя Варвара. — Спасибо, не хочу. Вы зачем пришли? Тоже беседы о спасении души вести? Так я лучше в церковь схожу. Отец Ян, в отличие от всех вас, страшным судом грозить не станет. — Я тоже не стану, — сказал он и, улыбнувшись, с хрустом откусил от румяного, в малиновых штрихах, бока. — Только вы, Басенька, даже не представляете себе, во что ввязались. — Ни во что я не ввязывалась! — Это вы так считаете. — А вы считаете по-другому?! Тогда идите откуда пришли, идите к этим поселковым клушам, они вас поймут и пожалеют! — Они не поймут, Бася, — сказал Яр. Как-то так, что у нее захолодели ладони и ознобом продрало позвоночник. — Просто ваш выбор... — А я ничего не выбирала. То есть никого. Оно само так... вышло. Почему я обязана перед вами оправдываться?! — А вы и не обязаны, — он пожал плечами, давая понять, что ему нет вообще никакого дела ни до Варвариной моральной чистоты, ни до прочих столь же никчемных вещей. — Никто и никому ничего не должен, и благо. Забыть, как будто ничего не было, а еще лучше — уехать. Вы могли бы уехать, Бася? Уехать. Не прошло и пяти минути, как она мечтала об этом, полагая, что это единственный выход, и вот приходит человек и запросто предлагает одним движением руки решить все ее проблемы. При этом ей самой от него ничего не нужно, она не просила о помощи. — Зачем вам это, Ярослав Сергеевич? — Что? — Чтобы я уехала из Ликсны. — А вы не хотите? — Нет. — Почему? Я бы не сказал, что вам здесь... так уж хорошо. А так... я бы мог помочь вам поступить... куда вы хотите поступить, Бася? — Спасибо, — сказала она с ледяной вежливостью и поворошила кочергой угли. — Мне сегодня объяснили, что в выборе профессии я могу рассчитывать только коров пасти или полы мыть по чужим домам. А для этого поступать никуда не нужно. В неверном свете ее лицо показалось ему удивительно взрослым, вообще нездешним. Он-то думал, что стоит начать разговор — и нужные слова найдутся сами собой. И вот теперь он сидит тут пень пнем и понятия не имеет, как донести до этой девочки истинное положение вещей. И еще одна мысль не давала ему покоя. Она возникла, как только он увидел это лицо, ему даже не нужно было с ней разговаривать, чтобы понять: Гивойтос прав, и она действительно то, что они искали. Как ни жалко ему эту девочку, как ни больно обрекать ее на такую судьбу, но это Эгле, и теперь они все смеют хотя бы надеяться... Но то, кого они прочат ей в спутники... Пяркунас, неужели они не понимают, чем это все чревато? — И потом, Ярослав Сергеевич, — отводя глаза, тихо проговорила Варвара. —. Как вы себе это представляете? Я уеду, а он вернется потом... и меня не найдет. Судьбу обманывать грешно, вас в детстве этому не учили? — Его не учили, Бася, — сказал от порога Анджей. — Зачем ему такие тонкости!.. И никуда вы не уедете. Во всяком случае, с этим человеком. Я же предупреждал вас, пан Родин, я же просил вас по-хорошему. А вы? — А я? — нехорошо улыбаясь, в тон ему повторил Яр. — А вы вмешиваетесь туда, куда вас не просят... — Точно так же, как и вы. — … И предлагаете несовершеннолетней особе, в отношении которой у вас нет никаких прав — я узнавал, вы даже не ее классный наставник! — покинуть семью, город, где она выросла... — Вы тоже... предлагаете. — Да что вы! Я, в отличие от вас, пан Родин, собираюсь на ней жениться! — Что-о?! Варваре показалось, что она оглохла. То, что он сейчас сказал, просто не имело права на существование. Он собирается на ней жениться. Главный венатор Инквизиции Шеневальда — на сельской дурочке, замарашке, без роду без племени, у которой всей родни — полоумная бабка и где-то там существующая мать. Что она станет делать, когда он воплотит в жизнь свои фантазии? Как она будет с ним жить, если боится его до полусмерти? А если откажется, то как после всего этого останется в Ликсне? Будет ходить в лицей — до конца учебного года осталось еще две недели — встречать там каждый день Яра и не знать, как смотреть ему в глаза, хотя ни в чем перед ним не виновата. Затем наступит лето, короткая передышка длиной в три месяца, а потом все сначала?! И вообще, с чего он взял, что должен на ней жениться, спросила сама себя Варвара. Мысль была трезвой и отвратительно взрослой, но сейчас ее это не смущало. Они и двух слов друг другу по-человечески за все время знакомства не сказали, он не знает о ней ровным счетом ничего — как и она о нем. И вот нате вам здрасте — замуж! Или просто совесть замучила, благородство загрызло? Ну так она не собирается быть в ответе за эти муки. — Варвара, выйди вон. Нам с паном Кравицем нужно поговорить. Матерь Божия, о чем они собираются говорить? Разве они еще не все сказали? — Никуда я не пойду, — объявила она мрачно. — В конце-концов, это мой дом. — Да? — переспросил Анджей, будто не слыша ее слов. — И о чем же мы будем беседовать? О том, как ваш Райгард использует для своих нужд детей, даже не считая нужным объяснить им что к чему, я уж не говорю о том, что не худо бы и согласие спрашивать? Кстати, Райгард ваш — вообще дело темное и наверняка подсудное, но с этим я разберусь после... . Или, может, поговорим о том, что речь отнюдь не в интересах Райгарда, а в интересах пана Родина? Варвара, выйди за дверь, я сказал! — Фиг вам! И никуда я с вами не поеду! Ни с кем. Понятно? — Ну вот, — печально констатировал Анджей. — Добились чего хотели? Больше он не успел произнести ни слова, потому что Яр ударил его. Варвара даже не поняла, не успела сообразить, в какой момент это случилось. Точно темная тень пронеслась у самого лица, обдавая холодом и запахом лесной прели, а в следующую секунду Анджей уже шатался, прижимая к разбитому лицу ладонь и страшно хрипя горлом, красное проступало меж пальцев. Ни Яр, ни Анджей, занятые своей ссорой, не видели, как она, прошмыгнув между них, выскочила в темные сени, чертыхаясь, вновь опрокинула холерное бабкино ведро, чтоб ему провалиться, и оказалась на улице. На растресканных плитах дорожки перед крыльцом лежала теплая оранжевая тень — свет почти прогоревшей грубки, — и было видно, как в этом неярком квадрате двигаются фигуры двух людей. И вовсе не требовалось богатого воображения, чтобы понять, что они делают. Варвара отступила в мокрую от ночной росы траву. От холода и ночной сырости ее колотил озноб. Облитые лунным светом цветущие яблони стояли в огороде, как привидения. Звезды казались огромным и близкими. Она видела их странным, каким-то искаженным зрением, — а еще стебли травы, послушно раздающиеся в стороны и шуршащие от каждого касания узкого и сильного ужиного тела. За краем поселка, на изрытом заросшими травой старыми воронками поле, она пришла в себя. Поднялась и пошла прочь, спотыкаясь, как слепая, нисколько не задумываясь, куда и зачем идет. Уже утром, на рассвете, она дошла до развилки на Белыничи, где ее подобрал первый омельский автобус. Заспанный кондуктор оглядел Варвару с головы до ног и молча посторонился, пропуская внутрь. Варвара замученно кивнула: у нее не было сил даже на простое «спасибо», — впрочем, и денег, чтобы заплатить за проезд, не было тоже. *** Дождь зарядил с самого утра. Шелестел в ветках яблони за окном, сбивал в траву розовую цветень. От звука мерно падающих капель в душе поселялась странная тоска. Хотелось вжать голову в подушку и перестать жить. Проснувшись окончательно и вспомнив все, Анджей долго не мог примириться с ощущением потери. Присланные вчера телеграммой — с нарочным, суеты-то было! — билеты на курьерский экспресс до Мариенбурга — лежали на подоконнике. Голубоватый узкий конверт был весь в паутине капель. По пути на автобусную станцию он зачем-то завернул в поселковую церковь. Может быть, потому, что захотелось на мгновение оказаться под крышей. Утренняя месса давно закончилась, а может, сегодня и вовсе не служили — свечи в алтаре не горели. Пахло увядающими цветами и мокрым деревом, отсветы хмурого полдня лежали на влажных мозаичных плитах пола алыми и лазоревыми пятнами. Он прошел от порога, морщась от звука собственных шагов. Присел на скамью в последнем ряду. Отсюда не было видно ни распятия, ни икон — только падающий отвесно сквозь круглое окно в куполе неяркий свет, от которого чудилось, что за стенами храма — жаркий летний полдень. В соседнем приделе, довольно далеко, молился еще один человек. Или не молился, а, подобно Анджею, просто сидел на скамье и смотрел перед собой. Трудно было разобрать: и лицо, и фигуру верника закутывал просторный плащ из грубого полотна. Анджей не сразу и сообразил, что теперь такие никто не носит. Ну, почти никто… воины Райгарда не в счет. В пасмурном свете этого последнего утра в Ликсне мысли о Райгарде почему-то показались ему особенно нелепыми. Что он будет делать в Мариенбурге с этой дикой сказкой? — Проститься зашли? Он обернулся, кивнул, задумчиво улыбнулся — почему-то этот человек вызывал в нем именно такие чувства, при каких бы обстоятельствах они ни встречались. Даже если потом глотки готовы были друг другу перегрызть. Он настолько не походил на тех священников, с которыми Анджей привык общаться по долгу службы, что всякий раз, глядя в это открытое лицо с серыми внимательными глазами, он испытывал трепет — как мальчишка. А потом усмешка сама собой всползала на губы. — Уезжаете, значит… Простите, пан Кравиц, а только благословения в дорогу я вам не дам. — Доберусь и без благословения. — Пожалуй. Я как вижу, пана уже кто-то благословил. Потому и уезжаете? Анджей задумчиво потрогал болезненно набухшую скулу. Янис имел все основания злословить. С такой физиономией, если не иметь нужных документов, лучше дома сидеть, ибо всякий жандарм, у которого есть хоть капля совести и служебного рвения, непременно загребет в участок. — Если вы думаете, что я испугался… — Я так не думаю. — Просто, отче, есть вещи, которые из столицы видятся ясней. Янис не ответил. Стоял и смотрел, как сеются пылинки в столбе света. Лицо его было непроницаемым. — Боюсь, пан Кравиц, что и в столицах вы ничего не отыщете. Райгард — не та вещь, в которой можно разобраться, переворошив несколько столичных библиотек. — Это вам пан Родин сказал? — поинтересовался Анджей с сарказмом. — Пан Родин ничего такого сказать мне не успел. В этом я смею вас заверить, даже не смотря на то, что таким образом, пускай и косвенно, нарушаю тайну исповеди. — Янис протестующе взмахнул рукой. — Да, он приходил сегодня к утренней мессе. Собственно говоря, он и сейчас здесь, вон, сидит в правом приделе. Вы разве не узнали? Анджей ошарашенно покачал головой. До него не сразу дошло, о чем говорит этот человек. — Вам что-то известно? — Не более, чем всем остальным. Но… я бы советовал вам не торопиться. Судя по тем событиям, которые я имел счастье наблюдать, все, что вы хотите узнать, рано или поздно само вам откроется. — Да?! И вы думаете, я буду сидеть и ждать, покуда меня осенит божественной истиной?! Это у него, — Анджей обернулся, указывая на парящее в сумрачном алтаре распятие, — это у него навалом и времени, и терпения. — А у вас? Он пожал плечами и усмехнулся, точно и сам огорченный этой внезапной вспышкой. — У меня, пане отче, куча дел и семейных проблем. Мне некогда. И я не собираюсь ждать от бога выспятка. И не надеюсь ни на чью доброту. Не хотите — не надо, я не гордый, я и сам возьму, что мне положено. Хотите помочь — помогите, а нет — так лучше не мешайте. Кстати, и пану Родину это же передайте. — Книги ничего вам не скажут, пан Кравиц. Разве, может быть… родословец князей Ургале. Семейные хроники. Хотя в этой семейке охотников до письма было немного. И… идите уже. Непонятно зачем, но он помедлил на пороге. Стоя на крыльце и глядя, как щелкают по широким листьям подорожника дождевые капли, он услышал быстрый стук чужих шагов по каменному полу, перезвон звеньев серебряной цепи, а потом яростный голос: — Ты с ума сошел, Ян?! Ты рассказал все — ему? Или ты забыл, кто он? — Я помню, пан маршалок. Он князь Гонитвы, а то, что он пока не догадывается об этом — какая разница. Мучительно хотелось обернуться на эти голоса. Но что бы он сказал им? Людям, которые называют его князем и упрямо отказываются признавать это. Дождь встал над серыми крышами, над цветущими поплавами — слепая стена воды. Он шагнул с крыльца в эти теплые, пахнущие древесным соком струи, зная почти наверняка, что уже не увидит ни этого города, ни, скорее всего, этих людей. … На поезд он едва не опоздал. И уже потом, сидя в жарком уюте посольского вагона, в запертом наглухо купе, глядя в мутное от дождевых потоков оконное стекло, он пытался представить, что скажет послезавтра, явившись с обязательным отчетом в канцелярию герцога ун Блау. Какие будет придумывать слова, пытаясь рядить собственную ложь в чужие одежды, и как это будет со стороны смешно и наивно. Он поймет это в ту же секунду, как затворятся за ним тяжелые с бело-золотой лепниной двери герцогской приемной, и возненавидит себя. И поделом тебе, дурак несчастный, потому что даже ложь во спасение не может быть бесконечной. *** По широкому жестяному подоконнику прыгали воробьи, клевали высыпанные щедрой рукой горничной бисквитные крошки, дрались, топорщили мокрые перья. Острый шпиль Адмиралтейства терялся в дождевой мороси. Ветер рвал кроны судувских низкорослых лип, которыми был обсажен проспект, швырял на жестяной карниз охапки мелких листьев, и отсюда, с высоты окна герцогской приемной, казалось, что Мариенбург охвачен осенью — как войной. Разумеется, в личной аудиенции ему отказали. А он не нашел слов, чтобы объяснить, насколько серьезен предмет его предполагаемой беседы. Не нашел, когда писал отчет, не сумел ничего прибавить и после. В самом деле, если попытаться изложить на бумаге события проведенной в Ликсне недели, выйдет полная чушь. Авантюрный роман с примесью дешевой эротики. Как объяснить, что и навы, и прочие ужасы, с которыми он, в силу своих полномочий, призван бороться – всего только следствие. Природа, нет слов, устроена мудро, и у всего есть исток и причина. В молодости он начитался всяких высокоумных бредней про истоки женской силы, магию матушки-земли и всякое такое. Но то, что творится на этой земле, не имеет к этому никакого отношения. Потому что оно – всего лишь частное проявление чего-то большего. Оно – не причина, но следствие. Просто он еще не знает, как это объяснить, не родились еще эти слова. Ибо невозможно выразить человеческой речью это ощущение громадной каменной глыбы, готовой опуститься тебе на плечи, этот древний неизбывный кошмар… в котором он, судя по тому, что сказал ему на прощанье Янис, увяз по самые уши. — Его высочество не сможет вас принять. Мне очень жаль. — Секретарь герцога, похожий на снулую рыбу, бесшумно закрыл у себя за спиной высокие узкие створки дверей. В пасмурном свете позолоченная лепнина казалась тусклой, как старая монета. — Его высочество, так неусыпно пекущееся о благе государства и спокойствии его окраин, даже не представляет себе размера той угрозы, перед которой он оказался, — проговорил Анджей. От бессильной ярости сводило скулы. — Разумеется, вы можете обратиться к нему письменно. Ваше прошение будет непременно рассмотрено, в этом я вас заверяю. — Вот, — сказал он, протягивая секретарю негусто исписанный лист гербовой бумаги. — Ответа не нужно. — Что это? — Прошение об отставке. Над проспектом висела густая пелена дождя и тумана. Ветер прохватывал насквозь. Анджей поднял повыше воротник шинели, повел плечами. Он плохо представлял себе, что будет делать дальше. Ощущение собственной свободы, так трудно представимое до сих пор, было громадным, как небо.