Райгард. Уж и корона

Ликсна-Мариенбург. Год 1948, начало марта. Тяжело заваливаясь на бок и испуская клубы вонючего черного дыма, автобус наконец отъехал, расплескав напоследок глубокую лужу талой воды и спугнув голубиную стаю. Пережидая, покуда стихнет канонада птичьих крыльев, Анджей стоял посреди крошечной площади поселка Ликсна, засунув руки в карманы шинели — погоны спороты, полы забрызганы грязью, нашивки из серебряно-алых давно превратились в жалкую серую бахрому, — и улыбался. Любой прохожий принял бы его за блаженного и кликнул жандарма. Но, по счастью, площадь была пуста. Под навесом наглухо заколоченной палатки, где, как Анджею помнилось, когда-то продавали пирожки и сладкую воду, спали, тесно приткнувшись друг к другу худыми боками, две собаки. По-весеннему яркое небо в разрывах быстро идущих туч отражалось в бескрайних разливах луж. Громоздились, будто острова, просевшие от тепла сугробы. Шумела, перекатываясь под мостом, вода неширокой речушки. Здесь ничего не изменилось. Хотя прошел без малого год. Анджей только сейчас осознал, какое количество времени утекло с тех пор, как он уехал в Крево. Начало марта… стало быть, девять месяцев. Он представил себе, как поднимается по улице в гору — мимо кирпичной, темной от потеков и времени стены ткацкой фабрики, и ветки вековых лиственниц протянуты над присыпанной песком — от гололеда — тропкой, и потом дальше, вглубь жилых кварталов, оставляя за спиной выкрашенное желтой охрой здание школы, и краснокирпичную вычурную громадину поселковой больницы на взгорке… и оказывается на краю поселка, там, где лес смотрит в лицо пристально и недобро. Едва ли Варвара будет ему рада. Девять месяцев отсутствия — не тот срок, чтобы можно было вот так, сразу, простить. И вообще, до того ли ей сейчас? У нее выпускной класс, экзамены на носу, а если учесть, что и прежде с учебой у нее было не все гладко… Или… или, может быть, он вообще идет не туда? Может, ему вовсе не к ней домой надо, а как раз в больницу? Вот сейчас повернуть направо… Он представил себе комнату с высоким потолком и белыми стенами, и Варвару, сидящую на ровно застеленной узкой кровати, наклонившуюся над бело-розовым сладко сопящим свертком… рыжее солнце просвечивает волосы, и лицо у Варвары такое, какого он и не видел никогда прежде ни у одной из женщин. Дурак. Все женщины, которых он встречал в своей жизни, были либо его подследственными, либо шлюхами. Что он мог видеть, откуда ему… За тридцать с лишним лет жизни только три женских лица, которые он может вспомнить без отвращения. При том, что одно из них — лицо матери, а другое — Девы Оранты. Странно думать, что предстоит еще столько лет — и всему можно научиться. И некуда спешить, потому что впереди, как он успел уже убедиться — вечность. — … нету. Давно уже нету. И никто не знает, куда она девалась, шалава подзаборная. Вся в мать, ну вот прям вся как есть, все их племя такое порченое… Поток ветра, проникая сквозь дыру в пыльном стекле оконца под самым потолком лестничной клетки, тепло касался щеки. Будто пытался примирить его с тем, что происходит. Анджей смотрел на стоящую на пороге квартиры пожилую женщину в засаленном халате и пуховом платке, крест-накрест завязанном на груди, и никак не мог понять, о чем она говорит. В подъезде пахло кошками и горелым молоком. На немытых, наверное, от сотворения мира цементных плитках пола лежало солнце, высвечивая каждое пятно, каждый потек на стенах, подчеркивая убогость обстановки, объясняя — безжалостно и доступно, для таких, как он — всю невозможность жизни вот здесь, вот так, с этими людьми. Как он мог оставить Варвару здесь?! — А бабка? — Тю, бабка!.. бабка померла еще осенью. Баська как смылась, так она долго не протянула. Лето еще кое-как, а потом, как холода начались… А вы случаем откуда будете? — Налоговая инспекция, — брякнул Анджей первое, что пришло на ум. — А-а… Дом, стало быть, описывать будете? Ну правильно, чего добру пропадать. Раз никому не нужон… там с самой весны никто и не живет… Дом, вспомнил Кравиц. Разумеется, дом. Зачем он вообще приперся в эту квартиру, принадлежавшую, насколько он знал, пропавшей Варвариной матери. Квартира то пустовала, то сдавалась внаем за совершенно смешные деньги, потом бабка, окончательно свихнувшись, позволила жить там каким-то полоумным своим подругам; подруги сильно не дружили с головой, зато вполне себе приятельствовали с самогонным аппаратом. Сама же бабка, а вместе с ней и Варвара, ютились в доме на краю поселка. Сейчас дом, ясное дело, пустует, но вдруг… что вдруг — Анджей не знал. Ну, может, письмо она ему оставила. Или еще какой знак. Он же понятия не имеет, где и как ее искать. Если столько времени прошло. А может и вообще оказаться, что эта дура ошиблась. Но она не ошиблась. Он понял это в ту самую секунду, как увидал за поворотом улицы покосившийся забор и калитку, повисшую на одной петле. Петля ржаво скрипела под ветром. Утопая едва не по щиколотку в раскисшем снегу и чувствуя, как противно хлюпает в ботинках ледяная жижа, Анджей протопал от калитки до крыльца. Постоял перед неплотно притворенной дверью. Из щели тянуло запахом гари и сырости — как на старом пожарище. Запах был отчетлив и памятен — настолько, что это вызывало тошноту и желание немедленно сбежать прочь. Сколько еще должно пройти времени, чтобы он смог забыть все случившееся в Нидской опере? Что он еще должен совершить, как вывернуть душу наизнанку, чтобы небеса отверзлись и он понял, что прощен? Или того, что он совершил за эти проклятые девять месяцев, недостаточно?! Или, может быть, кто-то думает, что все, что он делал — исключительно из чувства вины? Но больная совесть — это слишком мало, чтобы за такой короткий срок привести Райгард к единству. Внутри было холодно и пусто. На мебели лежал густой плотный слой пыли. Ни единого следа пребывания человека на протяжении многих дней. Отчетливый запах не-жилья. Анджей постоял, созерцая царящий вокруг разгром и запустение — все, что осталось после их с Яром драки, — пожал плечами и пошел прочь. Впрочем, у порога он задержался. То ли солнце так сеялось сквозь мокрые ветки яблонь, то ли мерещилось — но сияющая капля дрожала на самой границе зрения. Анджей присмотрелся: в протаявший на крыльце снег будто сыпанули горсть золота. Он присел, выбирая из ледяной воды янтарное крошево. Отчетливо понимая, что это не может быть ничем иным, кроме как разбитым венцом Эгле королевы ужей. *** Снег летел и летел с низкого, подернутого багровым неба, плотным покровом заметая неровные камни брусчатки улицы Пилес, и свет уже почти не пробивался сквозь залепленное мокрыми хлопьями стекло газового фонаря. Анджей стоял перед афишной тумбой посреди площади — один в пустом пространстве, наполненном только метелью и неверным желтым светом. Впереди, в снежной круговетри, темной громадиной высилось здание Мариенбургской Оперы. Спектакль, по всей видимости, давно закончился, разъехались последние авто, погасли фонари под круглым портиком высокого, с колоннами, крыльца, задернулись плоеными шторами парадные окна. Ветер рвал край вздувшейся от влаги пузырями афиши, буквы плыли черно-алыми подтеками, размывая невозможно красивое лицо мариенбургской примы. Кажется, сегодня премьера… Он не видел перед собой ни афиши, ни здания — ему казалось, что впереди пепелище. Руины, покрытые копотью, растрескавшиеся от жара мраморные плиты, обгорелые балки, которые постепенно заносит снегом. Взятая неуверенным движением аккомпаниаторши нота дребезжала, рвалась, постепенно затихая, и не нужно было обладать абсолютным слухом, чтобы уловить в этом звуке отчаянную фальшь. Прима Мариенбургской оперы несравненная панна Юлия Бердар подавила в себе желание немедленно захлопнуть крышку рояля — так, чтобы разом загудели все струны и с колосников сцены отозвалось гулкое эхо. — Вы свободны, Мартина. Аккомпаниаторша — невзрачная девица с вечно испуганным лицом — взглянула вопросительно. Юлия подошла и закрыла стоящую на пюпитре нотную папку. — Инструмент расстроен. Разве вы не слышите, Мартина? Как можно репетировать… — Но у вас сегодня премьера! — А об этом вы скажете пану директору театра. И заодно передайте ему, что я не могу работать в таком холоде! Или он решил уморить меня заживо?! Последние слова она уже кричала, некрасиво распялив рот и прижимая к груди онемевшие от сквозняков руки. — И еще скажите, что я велела вышвырнуть на помойку эту рухлядь! А вас — уволить! — За что, панна Юлия?! Что я вам сделала?.. — Потому что вы дура! — сказала она холодно и отвернулась. Пускай они делают что хотят. Пусть дают премьеру вторым составом. Она не выйдет на сцену. Ни сегодня, ни когда-нибудь вообще. В пустом пространстве сцены она была одна, и ей казалось, горящие вполнакала фонари рампы бьют прямо в глаза. Что она здесь делает? Зачем вообще это все? Эти бесконечные премьеры, ноты, ноты — будто хищные черные гусеницы, норовящие впиться в глаза, только и ищущие, как бы высосать душу… никчемные, пустые слова оперных арий, охапки цветов — она ненавидит запах роз и запах всех других цветов ненавидит тоже, а от театрального грима кожа на лице становится похожей на папиросную бумагу, к ней страшно прикоснуться, потому что все кажется, она порвется под пальцами. Юлия не слышала, как отворялись двери в зрительный зал, как заглядывал перепуганный до смерти директор, как подходил дирижер и что-то говорил ей, почтительно и ласково пожимал вялую ладонь, кивал, уговаривал… она стояла неподвижно, как неживая, и тогда они все наконец оставили ее. Потом издалека, с главной сцены, донеслось тихое пение скрипок. Она простояла без единого движения все четыре часа, покуда длилась опера, а потом, когда затихли все звуки и на площади погасли фонари, медленно накинула на плечи шубу и вышла на улицу. Площадь перед театром была пуста. Ветер рвал край афиши, мокрый снег размывал лицо изображенной там женщины. Юлия подумала, что совершенно не похожа на свой портрет, и эта мысль вызвала в ней странное облегчение. Перед афишей, сунув руки в карманы длиннополой шинели, стоял человек. Лицо его было странно знакомым. Спотыкаясь и поминутно оскальзываясь на обледенелых булыжниках, проступающих из снежной каши, Юлия подошла и осторожно тронула этого человека за рукав. — Пане, — сказала Юлия, внутренне поражаясь тому, как спокойно звучит ее голос. — Девять лет назад, пане, вы спасли мне жизнь. Он обернулся с недоумением. — И чего вы хотите теперь? — Чтобы вы сделали это снова. У подъезда на лавочке, откинувшись плечами на почти утонувшую в сугробе деревянную спинку, сидел молодой человек в глухом сером пальто и невзрачной кепке блинчиком. Против обыкновения, он не читал газету — он спал или притворялся, что спит, но полузакрытые глаза и ровное дыхание, да еще девический румянец на щеках позволяли верить, что сон его и впрямь крепок, как у младенца. Фонарь над крыльцом горел ярко, как в операционной, отнимая даже малейшую возможность ошибки. — Пошли отсюда, — шепотом сказал Анджей, увлекая Юлию назад в подворотню. Едва ли им поможет такое вот разгильдяйство слежки, нечего и надеяться, тем более, что вон и второй соглядатай — в таком же пальто и кепке, просто брат-близнец — подпирает калитку, совершенно уверенный, стервец, что это единственный вход во двор, он же и выход. Но Анджей, в отличие от этих двоих, прожил здесь полжизни и знал, что если войти в подъезд и подняться черной лестницей, сперва достав из потайной щели за почтовыми ящиками ключ, можно отпереть дверцу на чердак, протиснуться пыльным, пахнущим голубиным пометом пространством и оказаться на такой же черной лестнице, только уже другого дома. Беда только, что ему нужно не уйти из собственного дома, а как раз наоборот. А еще можно поискать более простых путей и вообще не подниматься в квартиру. В конце-концов, это же не единственное его пристанище в этом городе. — Уходим, быстро! — Он развернул Юлию, как куклу, поддержал, когда она оступилась на ледяном бугре. Улыбнулся испуганному, но веселому блеску ее глаз из-под капюшона роскошной шубы. — Вы что, шпион? — А вам не все равно? Кто знает, до чего они бы дошли в этой идиотской беседе. Если бы не тихий сухой хлопок, прозвучавший в наполненном ночной капелью воздухе, и не пласт штукатурки, отлетевший от стены дома прямо перед самым лицом панны Бердар. — Боже, — сказала она печально и зачем-то погладила Анджея по небритой щеке. — С кем я связалась… В промерзшем трамвае не было больше ни одной живой души, кроме них двоих. За поросшими ледяной коркой окнами занимался бледно-розовый зимний рассвет, и трудно было поверить, что совсем скоро — весна. Юлия спала, закутавшись в шубу и привалившись к плечу сидевшего рядом с ней мужчины. Так, как будто они были знакомы и близки вот уже тысячу лет. Щекой Анджей ощущал тепло ее дыхания. Ему было страшно пошевелиться и даже думать не хотелось, во что он, божьим попущением, втянул приму Мариенбургской оперы. С другой стороны, в последнее время он успел привыкнуть к мысли, что все, что совершается в этой жизни, совершается так, как должно, и не ему встревать в ход событий. Он — всего лишь щепка, кружимая водоворотом, разве он может указывать потоку, кого увлекать за собой? Эти двое, караулившие его у подъезда, не могли быть людьми Райгарда. Хотя бы по той простой причине, что Райгарду подобные соглядатаи ни к чему. Если бы вдруг и припала кому надобность узнать, где именно находится в ту или иную конкретную минуту Гивойтос, они бы выбрали… скажем, другие методы. А если бы вдруг приспичило поговорить — для этого не нужно выслеживать с собаками, достаточно просто захотеть — и войти в любую дверь, как будто засовов вообще не существует. И потом, за то время, что прошло с лета, в Райгарде не осталось никого, кто горел бы желанием пустить ему пулю в спину. Во всяком случае, так ему казалось. Значит — что? А черт его разребет, понял он, ощущая, как ползет по хребту противный озноб. Ничего невозможно предугадать, ни в чем нельзя быть уверенным в этом странном мире. Вот так живешь, надеешься, рассчитываешь на что-то, что, по глупости, привык считать вечной ценностью — а потом раз! и янтарные обломки, вмерзшие в лед на крыльце давно оставленного дома. Как Варвара посмела бросить его?! Что ему теперь делать — Гивойтосу, оставшемуся без Эгле? Вагон дребезжал всеми стеклами, подпрыгивая на разводах стрелок, пар клубами стоял в стылом воздухе, но стекло понемногу протаивало от тепла человеческого дыхания. В эту крошечную проталину он и смотрел — бездумно, устало, чувствуя, как жжет от многодневной бессонницы под веками. Городские улицы понемногу кончились, потянулись старые промышленные кварталы, матово-алое солнце висело над путаницей виадуков, плавилось в грязных стеклах брошенных заводских цехов. Они сошли на конечной остановке. Впереди лежало широкое заснеженное поле, узкая тропинка петляла сквозь вылизанные ветром островерхие сугробы. Юлию шатало, она цеплялась за локоть Анджея слабеющими пальцами, но не задала ни единого вопроса. Только смотрела на бесконечное белое пространство и негромко дышала — видимо, готовилась к тому, что его придется пересечь. Но Анджей, против ее ожидания, повернул прочь. Дом был обнесен лесами и со стороны казался похожим на поставленный на верфь корабль. Деревянные балки упирались в низкое небо, из которого теперь густо, как пух из разорванной подушки, сыпал и сыпал снег. Между балок проступал красный кирпич — отчетливо старой кладки. — Прошу, — Анджей взобрался по приставной лестнице, заменявшей собой высокое крыльцо, и толкнул внутрь неплотно прикрытую дверь. — Это… что? — Это, пани, как изволите видеть, шпионское логово. Вы же приключений хотели? Ну так вперед! И протянул Юлии руку, помогая взобраться по шатким приступкам. Все случилось слишком мгновенно, так, что он даже понять не успел, что произошло, не то чтобы приготовиться к обороне. Просто в глазах вдруг сделалось очень темно, в нос шибануло пылью, тупой и сильный удар обрушился на затылок… он успел еще почувствовать, как выскользают из ладони теплые, враз ослабевшие женские пальцы… …Было совершенно нечем дышать. Во рту стоял вкус железа и еще чего-то, трудно различимого, отвратительного. В затхлом воздухе отчетливо пахло сиренью, но запах был химический, ненастоящий. Тупо болел затылок. — Вы уж извините, пан Кравиц, но другого выхода не было. Мы ведь хотели как лучше, а вы почему-то решили, что вам зла желают… ну к чему было вот это бегство через весь город… да еще и барышню с собой зачем-то потащили… куда ее теперь? — Уберите руки, мерзавец!! Да вы хоть знаете, с кем имеете дело? — А как же, драгоценная паничка, а как же! Это вот пан Анджей Кравиц, чиновник Инквизиции Шеневальда, и к нему мы со всем почтением, а у вас документы попрошу. — Пшел вон!! Господи, да скажите кто-нибудь этому ублюдку! Укушу! — Бешеная!! Точно бешеная, курва!! — Тише, панове. И пани. Этот негромкий голос, неузнаваемый в первые мгновения шока, звучал будто бы со всех сторон сразу. Точно в гулком пространстве костела кто-то тронул органные клавиши. Но это всего лишь эхо бродило между каменных стен. — Ваше сиятельство, — сказал Анджей, с трудом переводя дыхание. — Выйдите все. — А пани? — Пани… полагаю, пани может остаться. Так… безопаснее будет. И проще. — То-то же, — сказала Юлия со значением и оглянулась в поисках стула. Двое давешних соглядатаев, опережая друг друга, кинулись ей на помощь. Анджей только хмыкнул, до того нелепой выглядела ситуация. — Наверное, пан Кравиц, мне следовало бы извиниться перед вами… и вашей дамой… за столь необычный способ встречи. Но я не стану. Да вы, собственно, от меня этого и не ждете. — Для августейшей особы это было бы странно. Герцог Отто Кауниц Ингестром ун Блау рассеянно кивнул, наблюдая, как заметает снегом в оконный проем. На кирпичах подоконника уже нарос приличный сугроб. А еще только недавно было солнце. — Но поверьте, пан Кравиц, иного способа у меня не было. Анджей следил за ним сквозь неплотно прикрытые веки. Он мог себе это позволить — такую вот ленивую расслабленность. Он нисколько не опасался этого человека — да и вообще, хотел бы он увидеть того, кого действительно стоит бояться. Но… что заставило этого немолодого и, в общем-то, глубоко нездорового человека, облеченного, вдобавок ко всему, такой властью, искать с ним встречи, да еще и столь удивительным образом? Странная тень лежала на некрасивом, слегка одутловатом лице герцога ун Блау. Тень неотвязной, болезненной мысли, заставляющая напрягаться жилку у края бледного рта. Делающая тяжелым и пугающим взгляд серо-зеленых чуть навыкате глаз. Вынуждающая едва заметно вздрагивать красивые слабые руки. — Пусть вас не удивляет, пан Кравиц, но я пришел говорить с вами — как с человеком, который хоть немного понимает, что вокруг происходит. Не как с чиновником Инквизиции. Да, я знаю, что вы оставили службу, хотя ваша отставка не была подписана ни главой вашего ведомства, ни заверена мной. Впрочем, теперь это не имеет никакого значения. Но об этом позже. Что происходит с этим миром, пан Кравиц? Он боится, понял наконец Анджей. Боится до судорог, до дрожи, и единственное, что не позволяет этому ужасу выплеснуться наружу — это герцогский титул. Осознание того, что за твоей спиной — государство. Не абстракция, но тысячи и тысячи людей, заводы и железные дороги, миллионные состояния, чужие судьбы. Хоть крошечный призрак паники — и лавина покатится, погребая под собой все это, и остановить падение будет невозможно. А что делать — он не знает. И полагает, в наивности своей, будто бы ему, Анджею, это известно. — Вы, конечно, давно не занимались делами, но вы не можете не знать... жуткий всплеск… и это не просто статистика. Ведь на улицу же выйти страшно, и это не только в глухих застенках — в городах! Навы, навы... вы сейчас скажете мне, что это ерунда и слухи, но, пан Анджей, к чему обманывать друг друга? А это наводнение минувшей весной в Омеле? Когда гробы по улицам плыли... вы же не думаете, что это просто каприз природы? Какая разница, что я думаю, сказал он себе. Разве от этого хоть что-нибудь зависит? Или мне надлежит вот сейчас броситься убеждать этого пожилого и не слишком-то порядочного человека в том, что все в порядке, а то, что он тут сейчас рассказывает ему с пеной у рта и болезненным блеском в глазах — просто досужие сплетни? — Из сказанного вашим сиятельством я всего лишь делаю вывод о том, что нынешний глава Инквизиции халатно относится к своим обязанностям. Это удручает, но тут лично я не в силах вашему сиятельству ничем помочь. Герцог рассеянно шевельнул рукой: — Об этом после. Видите ли, пан Анджей, у меня в последнее время ощущение — будто тень нависла над миром. Точно все мы живем в состоянии хрупкого равновесия, и я не знаю, что нужно сделать для того, чтобы чаши этих весов не то чтобы склонились в нашу сторону — хотя бы удержались в том положении, в каком они существуют теперь. Некоторые считают, что самоопределение окраин, о котором столько говорилось в свое время, могло бы поправить дело… но мне почему-то кажется, пан Кравиц, что выход не в этом. Потому что это не устранит причину, а значит, не может являться и следствием. И потом, разве это гуманно — обречь на упадок целый край? Ведь за те годы, что прошли после Болотной войны, потеряно столько, что без помощи Короны… Он думает не об этом, со странным разочарованием понял Анджей. Это было тем более удивительно, что ничего подобного от этого человека он не ждал. Конечно, с выходом из состава Короны на этой земле многое бы изменилось. Но положения дел это не спасет, тут герцог, как это ни грустно, прав. — Хотя, если вы беретесь подтвердить мне вот сейчас, что это — выход, я готов… — Спасибо за милость, ваше сиятельство, — он честно попытался убрать и из голоса, и из усмешки весь сарказм. Но получилось плохо. — Спасибо, но только… — Что — только? — А поздно уже. Добрые дела всегда запаздывают, и вы тоже… опоздали. Только лишь свободы Райгарду будет недостаточно. Какой прок в избавлении от протектората Короны, если все равно все на этой земле будет делаться чужой волей? Власть уйдет, но церковь останется. И чужие люди будут решать, что, кому и как думать, кого помнить, а кого предать забвению, на каком языке читать мессу в храмах. Это только кажется, что с обретением свободы решается множество проблем. На самом деле все гораздо сложнее. Привычка, вбитая в умы за без малого двести лет рабства, не исчезает сама собой. Так или иначе, Райгарду все равно придется воевать. Красивый, щедрый и бесполезный подарок. Многие будут убить его готовы за этот отказ. — Я должен понять… я должен, пан Кравиц. И — не могу. Хотя и верю, что в ваших силах мне помочь. — Мне нечем помочь вам, ваше сиятельство. — Ошибаетесь. Вот то, что сделать вполне в ваших силах. Из-за обшлага шинели герцог извлек и теперь протягивал Анджею вчетверо сложенный лист плотной бумаги. Край страницы был залит алым сургучом. Пятно проступало насквозь, вызывая неприятные ощущения. Все равно как смотреть на свежую рану, неумело перетянутую бинтом. — Что это? — Вам известно, что нынешний глава Инквизиции подал в отставку, понимая всю тщету своих усилий и будучи не в силах справиться с тем, что надвигается на эту землю? — Смею напомнить, что я уже пытался донести до сведения властей свои соображения по поводу происходящего. В начале лета. После своей поездки в край. К сожалению, мои доводы не были услышаны. — Теперь у вас есть шанс сделать все так, как вы полагаете нужным. Впрочем... я знаю, что вы ответите отказом. Кстати, пан Анджей, это правда — то, что о вас говорят? — Что именно? — Будто вы имеете некое отношение к родовому древу князей Ургале. И, следовательно, к пресловутому Райгарду, хотя мне, по чести сказать, все эти разговоры представляются сказками... Так правда? — Разумеется, нет. Они поглядели друг на друга — и улыбнулись. Каждый понимая, что его собеседник лжет, и прощая друг другу этот обман, как можно простить лишь ложь во спасение. *** Он думал, война будет бесконечной. Он был твердо уверен, что даже и с теми войсками, которые пошлет ему Эгле, эта война продлится до конца его жизни и все равно закончится поражением. Потому как — на что он может рассчитывать? Он слишком хорошо знает, чем располагают Ливны. Но он ошибся. Их были тьмы и тьмы — совсем как в Тестаменте. Стах князь Ургале стоял у бойницы и с высоты холма смотрел на поле. Ровная лощина, ограниченная с севера плотной стеной леса, а с юга и востока – Кревкой, делающей здесь широкую петлю. Поле было заполнено людьми – так плотно, что если бы вои сомкнули над головой щиты, ни одна стрела бы не коснулась травы. «Воины Бога встали рядом со мной, и не трепетала душа моя»… Когда бы он мог хоть немного сравниться с тем, кто сказал эти слова. Ургале, Судува, Мядзининкай… за без малого два месяца от начала боев они стали его. Чтобы взять их, времени понадобилось ровно в два раза больше, чем нужно коннице, чтобы дойти от побережья до столицы. И впереди лежал Крево – все, что ему осталось, чтобы получить эту землю в безраздельное владение. В пустом пространстве Коложи было гулко и холодно, ветер просвистывал от бойницы к бойнице. Храм выстроили как крепость, на высоком берегу – сложили из дикого камня высокие, в два локтя толщиной стены с узкими стрельницами. Простой бедный алтарь, железный хорос, свисающий с купола на цепях… Стах знал, что в основание храма зарыт жертвенный камень святилища Пяркунаса, которое прежде было на этом самом месте. Знал он и то, что до сих пор, до сих пор, хотя со смерти Романа Ракуты прошло уже три с лишним века, Коложский храм продолжает оставаться сердцем Райгарда. Зачем Эгле просила, чтобы он ждал ее именно здесь? Ветер шуршал сухой травой, которой был засыпан пол в храме. Стах не услышал шагов. А может, их и не было – шагов. Он не знал. Он просто обернулся и увидел, как от распахнутых дверей храма к нему идет Эгле; вот она уже совсем близко, сквозняк вздувает серый плащ-велеис, заставляет липнуть к ногам подол зеленой сукни… несколько шагов отделяет ее от Стаха, и теперь он отчетливо может разглядеть ее лицо – странный серый узор покрывает лоб и щеки, струится по шее вниз, за ворот платья. Когда Стах был еще ребенком, Вежис, его опекун, рассказывал ему сказки. Про Дикий Гон, про янтарный дворец, про то, как Пяркунас осерчал на свою жену и выгнал ее с небес на грешную землю. И с тех пор ходит Лаума меж людьми, и в дни побед и испытаний всякий смертный может увидеть ее. Увидит в зеленом обличье – в сукне цвета юной листвы, с цветами в волосах, — значит, ждет впереди ласковое лето и урожайный год. В алом обличье явится Лаума, в багряной сукне, в пожаре листвы над головой – жди войны, потрясений, тревог. А если доведется увидеть жену Пяркунаса с серым узором на лице, с потухшим взглядом, укрытую серым плащом – мор идет на землю, мор и смерть. Серый, будто паутина, будто дыхание первых заморозков на оконном стекле, узор. Скулы, лоб, руки… и зеленые глаза сияют сквозь него… — Эгле? Она выпростала руку из-под плаща, откинула капюшон. Глянула ясно, переступила на каменном полу, зашуршала по-змеиному сухая трава, распространяя вокруг запах ромашки и полыни. Падающий из бойницы свет сместился, и Стах будто очнулся. Обычная женщина стояла перед ним. Эгле. Его Эгле. Его ли? — Это теперь твое, — сказала она, протягивая Стаху на сложенных ладонях серебряный с янтарем венец. – Здесь и ныне в руки твои, Стах князь Ургале, отдаю венец Райгарда, и воев за стенами Коложи, и землю эту… и себя, — закончила совсем неслышно. Он взглянул – черненый серебряный обруч лежал на ладонях у Эгле. Черно-зеленый уж свернулся кольцом, поднимал увенчанную бурштыном голову над тонкими розовыми пальцами девы. Стах отшатнулся. — Нет, — сказал онемевшими губами. – Нет, никогда. И бросился к выходу. Так, будто за ним гнались. На замощенном камнем храмовом подворье было пусто и так же ветрено, как и внутри коложских стен. С высокого обрыва лощина смотрелась как на ладони. Стах подошел к краю, из-под ладони взглянул на поле. Поле шевелилось и текло, как живое. Оно и было живым – но ни единого человека не увидел князь Ургале там, внизу. Ужиное море скользило до самого небокрая, до черной кромки леса. Казалось, еще немного – и вскипит дикой волной, и смоет камни и стены Коложи, и поглотит весь мир – и самого Стаха, так легко и бездумно отказавшегося стать частью этого моря. Наивный, как он мог думать, что Эгле приведет ему в помощь обычное войско. Как он мог быть таким слепцом. Все те годы, что она была рядом… смешная девочка, которой он подарил розу, которую кормил земляникой с ладоней, которой боялся коснуться… безумец. Но он еще не утратил себя. И горе тем, кто лгал ему. Всем и каждому. Пускай даже и Эгле. *** — Почему вы отказались? — А?.. Он совсем позабыл о том, что в пустой комнате давно покинутого людьми дома, где шевелились от сквозняков клочья пыли на грязном полу и по-крысиному шуршали длинные полосы рваных обоев, есть еще кто-то, кроме него самого. Закутанная в дорогую шубу женщина с удивительно красивым, хотя и с неправильными чертами, лицом смотрела на него чуть исподлобья. Она сидела на развалинах кресла — так восседают, наверное, королевы на своих древних тронах, — и ни разруха, царящая вокруг, ни запустение ее не касались. Она была словно отдельно от всего. Юлия Бердар, вспомнил он наконец и ужаснулся. Как могло случиться, чтобы он втянул ее… во всю эту грязь и кровь… кровь и грязь, потому что нет сомнений в том, что последует за его чудной встречей с носителем шеневальдской Короны. — Так почему вы отказались, пан Анджей? — А вы считаете, я имею право принимать от этого человека такие подарки? — Я ничего не считаю. Зато теперь я знаю, кто вы такой. На самом деле. — Это что-нибудь меняет? Она не ответила. Поднялась, отчего шуба сползла с плеч, открывая простое шелковое платье и гранатовую подвеску на высокой сильной шее. Осторожно ступая по усыпанному кирпичной крошкой и битым стеклом полу — как будто в этой комнате только что вели прицельную стрельбу — Юлия подошла к нему. Близко, почти вплотную, так, что он ощутил на своем лице ее дыхание. Зеленый глаз косил, глядя из-под каштановой с рыжиной челки прямо ему в лицо. — Слушайте, Анджей, — сказала она, задумчиво трогая пальцем испачканную сажей его щеку. — Поедемте уже куда-нибудь. — Куда? — Да хоть к вам домой. Оцепление там, наверное, уже сняли. Что мы тут, в самом деле… как беглые каторжники…. Почему-то сбивалось дыхание. — Ну, хватит с меня этих подвигов. Давайте сюда нож. Да, кстати, какое-нибудь полотенце у вас найдется? Платья все-таки жаль… Даже появись у него на кухне привидение и потребуй стаканчик водки со льдом — и то он обалдел бы меньше. Но вид примы императорского театра, сидящей на низенькой табуреточке над корзиной полугнилой картошки и требовательно протягивающей руку за единственным на этой холостяцкой кухне ножом — этот вид поразил его в самое сердце. — Что вы так смотрите на меня? — Юлия, кажется, даже слегка рассердилась. — Я, между прочим, есть хочу. А у вас тут шаром покати. Вы что, дома не живете? По помойкам шляетесь? А еще князь… Стыдно! Через полчаса на огромной, как тележное колесо, чугунной сковородке скворчала яичница-глазунья, рядом на плите вскипал чайник, заволакивало горячим паром оконные стекла, а на столе под хрусткой льняной салфеткой остывал хлеб, и свежо и тонко пахли яблоки в стеклянной с матовым рисунком вазе. Романтики в этом не было никакой, скорее напротив, но Анджею было честно на это наплевать. Все это продуктовое великолепие он притащил только что из ближайшей бакалейной лавки, устыдившись упреков своей гостьи. Теперь гостья — звезда и прима, он не забыл! — повязав длинное полотенце на бедра вместо фартука, жарила яичницу, резала сыр и хлеб, и пупырчатые, с наивными цветочками на сморщенных попках огурчики, при этом смешно перебирала в зубах веточку укропа, и на лице ее было написано такое блаженство, что Анджею стало слегка не по себе. И страшновато от мысли, что все это несусветное количество еды должны уничтожить два обыкновенных человека. — Ну все, садитесь, я разливаю чай. Знаете, я так давно не занималась ничем таким… странно. Я как будто не жила все эти годы… Почему вы так смотрите на меня? От тепла и горячего чая ее щеки порозовели, влажные после недавнего мытья волосы, высыхая, слегка вились на висках, и все лицо Юлии будто светилось внутренним тихим светом. — Пани Юлю. Вы понимаете, что вы делаете? Не отвечая, она встала и, обойдя кругом стол, остановилась перед ним. Наклонилась, обхватывая его голову ладонями. Пальцы были горячими и сухими, как будто бы у Юлии был жар. — Нет. А вы? — Не знаю… Я только хочу, чтобы вы отдавали себе отчет: обратного пути не будет. Вот так — всю жизнь. Вне зависимости от того, любовь это или что-то другое. И потом… — Да, да… я знаю. Обратного пути нет. И я вам не нужна. У вас же есть Эгле. И все-таки… Стах. Поцелуйте меня. Прямо сейчас. Иначе я себе никогда этого не прощу. Ветер стучал в оконную раму. Двигались по стенам быстрые тени веток. Юлии казалось — она утонула в этом похожем на прозрачную воду зеленоватом сумраке. И волны идут над головой, а она сама смотрит из-под воды, как русалка на картинке в старой, памятной еще по детским годам, наивной книжке. Анджей спал, закинув руки за голову, и на лице его лежало странное выражение. Как будто выполнил человек трудную работу — и вот может спать теперь спокойно. И нет ему никакого дела до женщины, что, приподнявшись на локте, смотрит, закусив губу, на него, будто пытается навсегда запомнить и этот профиль, и залегшие в глазницах глубокие тени, и соскользнувшую во сне с ее плеча тяжелую ладонь, кажущуюся почти черной на белой сумятице простыней. Обратного пути не будет. Утром они разойдутся — так, как будто бы между ними ничего и не было — и, скорей всего, никогда больше не увидят друг друга. Но глупо думать, будто от этого что-то изменится. Поздно уже что-то менять, да и невозможно. Юлия почти физически ощущала, как дрожит под невидимым ветром протянутая между ними двоими нить. Завтра она вернется в театр, к своим старым, протертым до дыр, как изношенные башмаки, ролям, пропахшим нафталином сценическим костюмам и выстуженной сквозняками гримерке, а эта нить останется. И всякий раз, когда Анджею придет в голову блажь дернуть за нее, эта нить станет отзываться болезненным звоном, и все в душе будет замирать, сжиматься в комок… и она будет послушно, как на привязи, лететь на этот огонь… лететь и знать, что впереди — только острое пламя свечки, и жизнь конечна, а если в этот раз повезло — то это просто случайность. Уже засыпая, уже проваливаясь в небытие, она вдруг очнулась на короткое мгновение. Вспомнила: они сидели вдвоем на темной кухне, освещаемой только синим венчиком пламени вокруг газовой горелки плиты — просто так, чтобы согреться. Анджей крутил в пальцах пустую чайную чашку и старался не глядеть ей в лицо. — Обещайте мне. — Все что хотите, — она легко улыбнулась, искренне веря, что и потом, через много дней, сумеет с легкостью выполнить любую его просьбу. — Все — не нужно. Только одну вещь. Если вы когда-нибудь встретите одного человека… одну панну… вы постараетесь ей помочь. И обязательно скажете мне о том, что ее нашли. — Вы ее любите? — Я-а? Да она просто дрянь, мелкая наглая дрянь, которую убить мало за все, что она сделала! — Вы ее любите? Он со стуком поставил на столешницу перед собой пустую чашку. — Она обманула меня. И если бы только меня… Какая, к черту, любовь… я и был с ней всего один раз. Почему вы меня об этом спрашиваете? — Потому что я терпеть не могу, когда люди мне врут. А вы врете. — Просто… это не любовь. Это такой вид зависимости. Вроде древнего родового проклятья. Она… она всю душу из меня вынула. Заставила бросить все. Перевернула жизнь с ног на голову. Все, что я делаю — для нее, ради нее… а она плевать хотела. Повернулась — и исчезла. Она думает, что я ее ненавижу… — А вы? — Я? — переспросил он, поднимая глаза. — А как вы думаете, пани Юля? Она отвернулась, чтобы не видеть его лица. Потому что это оказалось неожиданно слишком больно. Они спали, обнявшись, и им снились странные сны. Юлии снился старый дом и заброшенный южный сад, и лестница из розоватого от времени мрамора, полого спускающаяся к морю. И сама она — на веранде, в муслиновом белом платье, с надкусанным недозрелым абрикосом в руке, а рядом еще двое. Юноша с тонким и смуглым лицом и выгоревшими почти добела волосами и молодая женщина с тяжелой рыжей косой и странным выражением длинных серых глаз… и ей почему-то было так страшно за них обоих, как будто должно случиться что-то ужасное, непроправимое… и совершенно все равно, что будет с нею самой. И еще она понимала, что никогда не будет счастлива. … сначала он видел во сне утонувший в сумерках незнакомый город — просто путаницу улиц и тесных переулков, где если развести в стороны руки, можно коснуться ладонями стен, и над крышами плыло вечереющее небо, в котором очень скоро зажглась единственная звезда. Холодная и острая, как глоток ледяной воды. Переулки извивались и множились, иногда он видел за крышами домов высокие шпили колоколен; звонили к вечерне, и звуки осыпались вниз, скатывались по густо-коричневой черепице, путались в одетых весенней дымкой тополевых кронах. Он не заметил, как оказался на пустой крошечной площади перед распахнутыми дверями костельной крипты. Уходила вниз огражденная чугунными перилами лестница, стертые ступени были завалены цветами, сладкий дух мешался с запахом воска и мирры. Он подумал, что ему совсем не хочется спускаться туда, вниз, и от одной только мысли о том, какая толща земли нависнет над головой, когда он окажется на последней ступени, делалось не по себе. На ступенях крипты сидел человек. Вертел в руках сломанную герберу, неторопливо обрывал с венчиков карминовые лепестки. Брусчатка у ног сидящего была засыпана сплошным цветочными ковром. — Яр? — позвал Анджей негромко. Почему-то там, во сне, он точно знал, что это Яр. — Посиди со мной, — не поднимая головы, сказал Яр. Пальцы все так же мерно двигались, превращая очередной цветок в крошево. Как будто жили сами по себе. Анджей послушно опустился рядом. Мрамор ступеней был теплым и шероховатым. Точно человеческой руки коснуться. — Ты ее еще не нашел? — спросил Яр. Он покачал головой. — Найди. И постарайся, чтобы поиски не затягивались. — Что-то случилось? Яр наконец-то повернул к нему лицо. Это сон, немедленно сказал себе Анджей. В жизни у людей не может быть таких лиц, таких отчаянных глаз. — Ты совсем спятил, — сказал Яр печально. — Ты что, не понимаешь, что без Эгле ты никто? Они же убьют тебя. Скоро весенний солнцеворот. Ты не успеешь. Не успею, понял он и проснулся с отчетливым ощущением беды. И понимания того, что он позабыл спросить у Яра самое важное. Юлии рядом не было. Ее подушка была засыпана цветочными лепестками. Карминовый след сплывал с постели и тянулся в коридор — как цепочка следов. Волчий след по последней зимней пороше.