Райгард. Уж и корона

Крево, Мядзининкай. Конец марта, 1948 год.       Подчиняясь странному чувству, он свернул в проход между двумя вычурными, с лепниной и псевдоколоннами, домами, прошел аркой и оказался на узкой улочке, поднимающейся в гору. Справа тянулись невнятные хозяйственные постройки, слева был двор, где полоскалось на веревках белье и возилась в песочнице под присмотром дородных нянек крикливая малышня. Здесь было не так ветрено, как на проспекте, пригревало солнце, гортанно перекликались с лепных карнизов голуби, и ветер доносил сладкий карамельный аромат — где-то поблизости, как Анджею помнилось, была хлебопекарня.       Он плохо рассчитал время: до назначенного часа оставалось еще порядочно, и нужно было как-то скрасить себе затянувшееся ожидание. Хотя, если честно, больше всего ему хотелось повернуть обратно. И вообще никогда в жизни и не вспоминать даже, что существует в путаной глубине улиц и дворов Крево это странное приземистое здание с крошечными балкончиками и двухскатной жестяной крышей, в котором узкие коридоры и все время кажется, будто нечем дышать. И выбитый на романском щите над входной дверью крест, и уснувшие по обеим сторонам высокого крыльца химеры… интересно, каково это будет — смотреть на столицу из окна главного кабинета в этом доме? Но любопытство было вовсе не тем чувством, которое заставило его согласиться на предложение носителя Шеневальдской короны.       Лучше не думать об этом. По крайней мере, сейчас. Иначе соблазн повернуть обратно окажется слишком велик, и противиться ему станет невозможно. А ему, как ни парадоксально это звучит, нужна сейчас эта должность и те полномочия, которые она предполагает. Это ведь только дураки думают, будто правду можно защищать исключительно чистыми руками. Слава богу, у него достаточно сил и опыта, чтобы понимать, какая это, в сущности, ерунда.       Шеневальд пугают события, происходящие в последнее время в Лишкяве. И даже не сами события — ибо на первый взгляд ничего же не происходит! ничего такого, что выходило бы за рамки обыкновенной статистики, — сколько то обстоятельство, что отголоски этих несуществующих событий отчетливо ощущаются и на землях Короны. С ним или без него, но они найдут способ с этим бороться. А так… так он сумеет хоть как-нибудь уберечь тех, кто должен уцелеть любой ценой и кто неминуемо погибнет, если у него не достанет смелости вмешаться. А еще он сможет защитить Райгард, как бы патетично это ни звучало, от тех, кто ставит свои интересы превыше, будучи при этом слепо убежден в своей правоте и полагая, что таким образом пытается сохранить чистоту крови. Холера на это на все, он такой же Ургалис, как Стах и как Юрген, что за бред — мерить принадлежность к роду количеством воды, которым разбавлена, за давностью лет, эта самая кровь… А даже если бы он был пришлец, никто, выродок… кто из них посмеет ему помешать? Кто из них лучше него понимает, что и как нужно делать — и способен на большее, чем просто разговоры?! И Эгле. Вернуться в должность — единственный способ ее отыскать. И уцелеть самому. Он вдруг понял, что даже в мыслях не называет Варвару по имени — и рассмеялся. У кирпичной стены на припеке распустились цветки мать-и-мачехи. Золотые яркие капли. До солнцеворота еще почти неделя. Костел стоял на взгорке, за невысокой оградой, заплетенной диким виноградом, в тесном окружении самых обычных домов. Простые гладкие стены с давно осыпавшейся штукатуркой, из-под которой проглядывала кирпичная кладка в земшелых пятнах, черепичная крыша с приземистой звонницей, вбитый в лежащий у входа речной валун деревянный крест, подножие густо завалено цветами вперемешку с вербовыми ветками. Пушистые желто-серые котики, венчики бледных нарциссов и оранжерейных лилий. Вербное воскресенье, вспомнил Анджей. Святой Рох на Золотой Горке… При костеле помещалось заброшенное кладбище, на котором уже наверное целый век никого не хоронили. Даже имен на почти ушедших в землю надгробиях не осталось. Он постоял перед ноздреватым серым камнем. В прошлогодней жесткой траве грелась на солнце вялая бабочка-крапивница, осторожно шевелила крыльями. Невозможно быть ни в чем уверенным, но он почему-то знал совершенно твердо: здесь, под этим камнем, лежит Юрген князь Ургалис. Который, как ни крути, а сделал для Райгарда больше, чем его сводный брат, так и не решившийся принять венец Гивойтоса. Цена, которую все остальные заплатили за этот выбор, невозможно высока. Если я когда-нибудь — скоро! — лягу рядом, дай мне Боже сил сделать так, чтобы платой за это стали уцелевшие чужие жизни. А не наоборот. Солнце и запах нагретой земли. И едва ощутимое дрожание воздуха — такое, когда вот-вот упадет колокольный звон. Неужели это последнее, что он запомнит в жизни? Ему казалось, он различает на камне буквы и слышит, как вздыхает, распрямляясь, трава. Разумеется, к назначенному часу он опоздал, но мысль о собственной вольности вызвала в нем не сожаление, а едкую мстительную радость. Ничего, обождут, не на свадьбе. В небольшом скверике, огражденном от шумного проспекта балюстрадой и неохватными стволами вековых каштанов и тополей, против обыкновения, было людно. Протискиваясь сквозь толпу узкими аллеями, сплошь засыпанными тополевыми сережками, Анджей тщетно гадал, по какому случаю сборище, но так и не придумал ничего достойного. Никакой подходящей к случаю даты. И, судя по отсутствию жандармов, на стихийный митинг столичной молодежи тоже не очень-то походит. Он выбрался к самодельному помосту, сооруженному из двух сдвинутых скамеек и положенного поверх спинок фанерного щита, и встал, скептически кривя губы и засунув кулаки в карманы длиннополой шинели. Оказавшиеся рядом невольные соседи инстинктивно попятились. Очень скоро Анджей понял, что они просто читают стихи. Хотя слова, звучавшие с самодельного помоста, очень мало походили на рифмованные строфы. Чтецы не вызывали в нем интереса — истеричные барышни, экзальтированные мальчики… Но ветер пах тополевой горечью, за шумом ветвей и молодыми голосами не было слышно города и машин, и еще хотя бы несколько мгновений можно было ни о чем не думать. … но прах и пепел летят над страной, Прах и пепел… — Пан Кравиц? Он очнулся. За спиной, на расстоянии почтительного полушага, маячили двое в штатском. Надо полагать, его будущие референты. — Минуту, — он шевельнул рукой, давая им понять, чтоб не мешали. Высокий слегка сутулящийся, как и большинство студентов, юноша читал, стоя на брусчатке перед помостом. Ветер шевелил выгоревшие почти добела волосы. Смуглое лицо, обращенные к небу серые, ничего не видящие глаза. Из таких потом толпа любит делать мучеников или пророков. Твердый нездешний выговор. Литвин? Может быть. Если допустить, что большую долю прожитых лет он провел за границей. — Задержать? — Не нужно. Прочто узнайте, как его зовут. Один из референтов шевельнулся, доставая из-за обшлага плаща записную книжку и карандаш. Второй шагнул ближе, наклонился почти к самому уху: — Простите, пане. Но там в приемной вас ожидают. — Кто? — Его сиятельство герцог ун Блау. Это было так невероятно, что Анджей вначале даже не поверил. — Хорошо, идемте. Тополевые сережки шуршали под ногами и ежились, похожие на пушистых красно-коричневых гусениц. Прах и пепел летят над страной, прах и пепел… Анджей подавил острый приступ тошноты. *** — Приберешься вон тут — и ступай. И не забудь дверь в кладовку запереть, потому как в прошлый раз не заперла — и все потаскали. — Что — все? — А все! И метелку, и ведро почти что новое, я за него на рынке третьего дня две гривни копеечка в копеечку выложила! А ты дверь не заперла — и сперли! Теперь из твоего жалованья вычту, будешь знать, дурища! Варвара равнодушно пожала плечами. Если из ее жалованья вычитать за каждую провинность, получится, что она должна еще и приплачивать хозяйке за то, что два раза в день намывает в этой лавке полы. Впрочем, ей и так каждый день рассказывают, что приютили ее только из милости, потому как негоже девушке на улице пропадать… а ежли она еще и кочевряжиться будет, так проще ее назад на эту улицу выгнать, да и дело с концом. Она плохо помнила, сколько их было до этого, таких же крошечных магазинчиков и кофеен, где она то мыла тарелки, то мела полы. Понятно, что без школьного аттестата ни на какую другую работу рассчитывать было нельзя, но как-то так выходило, что каждое новое место было хуже предыдущего, и в какой-то момент Варваре стало казаться, что так будет всегда, до самого конца ее бестолковой жизни. Чужие грязные полы, жесткий тюфяк, брошенный поверх скрипучей железной кровати с провисшей почти до полу панцирной сеткой, бесконечная зимняя слякоть и ничего хорошего. Иногда она даже думала, что все, что случилось с ней за короткие весенние месяцы в Ликсне, вообще никогда не существовало, а просто приснилось ей в одном из кошмарных снов. Впрочем, если бы она не сбежала оттуда, а осталась, было бы только хуже. Напоследок хозяйка — тучная и одышливая латгальская тетка — еще велела ей протереть пыль на прилавке и скрылась за ситцевой занавеской. Там на керосиновой плитке нежно посвистывал чайник и томительно пахло плюшками с яблоками и корицей. Может, у кого-то и пост, а хозяйку эти глупости не касались. Солнце било в пыльные стекла, зажигая причудливые крошечные радуги на стеклянных боках вазочек, в которых на витрине были разложены сласти — лакричные палочки, леденцовые петухи, тянучки, завернутые в морщинистую золотую фольгу шоколадные конфеты. Временами Варваре казалось, что если она съест такую конфету, жизнь ее сразу же волшебным образом переменится. Она заперла кладовку, сунула в угол фартук и вышла на улицу, на ходу застегивая тесную шерстяную жакетку с вытертым цигейковым воротником и манжетами. Ничего другого у нее все равно не было. Пахло нагретым булыжником, клейкими почками и речной водой. Магазинчик помещался на набережной. Чайки носились над неширокой гладью Кревки, которая здесь, в пределах Крево, почему-то утрачивала свое настоящее название, меняла на шеневальдское, чужое, которого Варвара никак не могла запомнить. На пересыпанных песком камнях у самой воды грелись утки, смешно уткнувшись плоскими носами в лоснящееся оперение. Коричневые мелкие волны, просвеченные солнечным светом, колыхались у самых ног, обещая скорое лето. Она посидела немного возле воды, вытрясла уткам из карманов жакетки горсть крошек от печенья — хозяйка отдала, потому как зачерствело — и пошла по улице вверх, туда, где поднимались над крышами домов и полупрозрачными кронами деревьев краснокирпичные башни костела. Все-таки сегодня Вербное воскресенье… Варвара так и не поняла, в какой именно момент людской поток, становящийся все гуще по мере приближения к храмовой площади, превратился в толпу. А когда поняла, было уже поздно. — Пан Кравиц! Я даже слов не нахожу, чтобы передать вам, как я счастлив видеть вас в этих стенах! Вы воистину радеете об интересах державы, если согласились принять это предложение! — Вашему сиятельству известно не хуже меня, что выбирать мне было не из чего. Отто Кауниц Ингестром герцог ун Блау тяжко вздохнул, совершенно не герцогским жестом подпер щеку, еще полминуты укоряюще глядел на Анджея, а после прикрыл глаза. Веки его были красны и отечны: герцог не спал вторую ночь подряд. Из провинций приходили ужасающие новости, депеши окружных кураторов Инквизиции были лаконичны и страшны в этой простоте. Навы, навы, бесконечное число нежити, будто лезущее из квашни взбесившееся тесто. Развороченные могилы на деревенских погостах, сорванные с алтарей сельских костелов кресты, вскрытые оклады метрических книг, в которые веками не заглядывала за ненадобностью ни одна живая душа, выпотрошенные библиотеки родовых маентков — и отравленная вода в колодцах, сами собой звонящие в ночи колокола — бешеный рваный набат, как на пожарах, — и тишина, благостный сонный покой днем, отдыхающая под ласковым солнцем земля, в которую никто не спешил бросать семена. Видимо, подозревал, что жать будет некому... Возникало впечатление, что страна усиленно пытается вспомнить... что? Герцог ун Блау не знал ответа на этот вопрос. И читал донесения, всякий раз замирая от ужаса и тоски, пытаясь угадать, сколько еще может продлиться это хрупкое равновение и когда же наконец найдется человек, на плечи которого он сможет переложить эту ношу. Ему пришлось ждать почти месяц. Сегодня поутру секретарь положил ему на стол еще одну депешу. Писал куратор Мариенбурга Улрик Людендорф, человек, начавший службу в Инквизиции еще при прежнем герцоге, и у Ингестрома не было оснований ему не доверять. Людендорф извещал, что в западной столице Короны — в Крево, то есть — готовятся беспорядки, о характере каковых ему пока ничего не известно. Однако же мариенбургский куратор с точностью брался утверждать, что эти беспорядки, безусловно будут носить мистический характер, и просил герцога, не откладывая, принять решение о введении в Крево воинских подразделений. Пехоты и легкой кавалерии, а по возможности и усилить огневую мощь столичного форта. Уже получивший согласие Анджея герцог ун Блау вздохнул с облегчением. Пускай эти решения принимает кто-нибудь другой. Он трус? Может быть. Но за ним государство, и это не просто кусок земли с домами, пашнями и заводами. Это люди, которые, что бы ни случилось, должны остаться верны Короне, и он просто обязан иметь возможность оставить за собой право обвинить во всех ужасах военного времени кого-нибудь другого. Вновь назначенный глава Инквизиции подходит для этой цели как нельзя лучше. — И тем не менее, пан Кравиц. В столь трудное время... впрочем, не буду вас отвлекать. Есть дела, не терпящие отлагательств. Бумаги вам подготовили. Да, и еще один момент. Герцог с неподобающим кряхтеньем выбрался из-за стола. Подошел и остановился в двух шагах, помолчал, задумчиво покусывая нижнюю губу, потом махнул рукой, подзывая референта. И когда тот подошел, неся перед собой распахнутый бювар с документами, протянул Анджею свернутый трубкой лист плотной бумаги. Сургучная печать свисала с угла страницы, покачиваясь на витом шнуре. — Что это, ваше сиятельство? — Это рескрипт о введении в стране чрезвычайного положения и наделении вас, как главы Инквизиции, всеми полномочими. В том числе правом принимать решения единолично, без суда, следствия и одобрения Короны. Это было так неожиданно, что Анджей поперхнулся заранее заготовленными словами благодарности. — Чего вы ждете от меня, ваше сиятельство? Я всего лишь обычный человек. И не думаю, что тот способ решения проблем, на который вы возлагаете надежды... — Верните эту нечисть туда, где ей надлежит быть. И если честно, мне все равно, как вы это сделаете. Тополя за окном шумели одетыми клейкой листвой кронами, роняли на жестяной карниз хрусткие чешуйки почек. Прах и пепел летят над страной, прах и пепел... — Как бы вы ни поступили, могу сказать вам только одно. Корона вас не забудет, пан Ургалис. Да уж, подумал с желчным смешком Анджей. То, что он собирается сделать, забыть будет трудно. Она оказалась в самой гуще толпы, которая неспешно, точно разомлевшая на солнце змея, ползла узкой улицей вверх, к площади Согласия, именуемой в народе просто и без затей — Лукишки. В руках идущих людей то и дело зажигались и снова гасли на свежем ветру восковые тоненькие свечки, и кругом пахло вербами и еще какими-то весенники цветами. Варвара не помнила их названия. Просто мелкие пушистые шарики на ветках с перистыми матовыми листьями, странный и терпкий запах. Она слышала, что эти цветы каждую весну огромными охапками привозят в столицу торговцы из Двинаборга. Это далеко на юге, у теплого моря, которого она никогда не увидит. Странно было думать об идущих от маленьких степных станций поездах, до самого верху набитых этими желтыми цветами... Ее покачивало в толпе, как сосновый кораблик на спокойной воде. Синее небо отражалось в лужах и от стекол окон, колокольный звон плыл над городом. На какое-то мгновение Варваре показалось — она смотрит на себя со стороны, чужими глазами, улыбаясь снисходительно и печально, как богоматерь с иконы в Ружанцовой браме. Как будто знает наперед, какая судьба уготована этой смешной рыжеволосой девочке в потертой жакетке, но бессильна сделать хоть что-нибудь, чтобы эту судьбу изменить. Толпа становилась все плотнее, благостный настрой идущих рядом людей понемногу угасал. Места было мало, а людей — много, попасть на площадь поближе к храму, чтобы услышать хотя бы пение органа со ступеней паперти, хотелось каждому. Вокруг больно пихались локтями, свечки капали на голые руки расплавленным воском. Варвара захотела выбраться прочь, но слишком быстро поняла всю абсурдность этой затеи. Чужие зеленые глаза смотрели на нее из невозможного далека, улыбались, уговаривали не бояться... — Быстрее!! Черт вас дери! Быстрее же! Авто неслось тесными улицами Крево, и редкие прохожие шарахались к стенам домов. Он понимал, что быстрее вряд ли получится, но понимал и то, что отчаянно, невозможно опаздывает. И знал, что от того, успеет он или нет, будет зависеть не то что его жизнь... жизнь — это в сущности такая мелочь. Они вывернули из путаницы переулков на бульвар, но, против ожидания, быстрей двигаться от этого не стали. Здесь уже было полно народу, хотя этот поток назвать толпой было еще сложно. Но люди шли и по мостовой, и по широким тротуарам, и карета вязла в этом потоке, как оса в мармеладе. — Остановите, — велел Анджей одному из референтов, и когда машина замедлила ход, распахнул дверцу и соскочил на булыжник. — Пане, а как же?.. — Догоняйте, Вацак, — бросил он, не оглядываясь. Референтов ему досталось двое. Серьезный и застенчивый, как девушка, Вацлав и медвежеватый, но на удивление сообразительный Тумаш. Про Тумаша Анджей знал, что он родом с заброшенного хутора под Нидой, где на сотню верст болота и ни единой живой души, и было совершенно невероятно думать о том, какие преграды пришлось преодолеть этому парню, чтобы оказаться в столице, выучиться в коллегиуме, получить степень бакалавра истории и права и потом, по молодости лет, оказаться в секретарях у главы Инквизиции Короны. При всем при этом верность Тумаша идеалам этой самой Короны Анджею представлялась сомнительной. Впрочем, о Вацлаве он думал то же самое и только удивлялся, где герцог ун Блау отыскал этих молодцев. Там, где улица вливалась в круглое пространство площади, им пришлось остановиться. Дальше было только замершее в едином молчании людское море, в котором частыми звездами дрожали свечные огни. Лица стоявших на площади были темны и пугающи — как будто не к мессе они все собрались, а... он так и не нашел сравнения. Но на мгновение ему показалось — он видит в толпе невысокую девушку с рыжей косой. Не раздумывая больше ни мгновения, Анджей ввинтился в поток. Поначалу ему пришлось туго, но после Вацак с Тумашем сообразили и принялись яростно работать локтями. Их усилий, подкрепляемых проклятьями Анджея и ежесекундными обещаниями свернуть шею всякому, кто встанет у него на пути, оказалось достаточно, чтобы минут через пять он смог пробиться почти к самому костелу. Его прижали к сложенной из дикого камня ограде, и это было очень кстати. Если последствия окажутся именно такими, как он предполагает, он сумеет уцелеть. Озираясь по сторонам, он вдруг углядел поблизости того самого студента, который читал стихи там, на бульваре. Тот был совсем рядом, в распахнутом длиннополом пальто, оглядывался вокруг, будто тоже искал кого-то в толпе. — Тумаш? — Да, пане? — тот возник рядом, жарко дыша в ухо. Возможности соблюдать субординацию не было никакой, но сейчас это было даже и неплохо. Анджей кивнул подбородком на своего знакомца. — Вы выяснили, кто он такой? — Разумеется, пане. Сейчас... — Тумаш полез за пазуху, доставая из внутреннего кармана куртки блокнот, зашуршал страницами. — А, вот. Март Янович Рушиц, двадцати двух лет от роду, уроженец Крево, ныне студент пятого курса Мариенбургского университета, факультет истории и словесности. Задержать? Любопытно, как он осуществит эту затею в такой толпе, подумал Анджей. Впрочем, даже сумей они все это проделать, что он предъявит этому Рушицу? Чтение стихов в скверах шеневальдской столицы? Таких обвинений достаточно только для того, чтобы рассмеяться в лицо человеку, их выдвигающему. Рушиц, Рушиц... смутно знакомая фамилия. Где он мог ее встречать? В родоводах замка Ургале, понял он внезапно и похолодел. Ничто не совершается в мире случайно, простые совпадения невозможны. После гибели Эгле брат Стаха, Юрген, некоторое время прожил на Валмиере — крохотном острове в двух часах плавания от Ниды. Тогда это было единственное место, где могли укрыться от гонений остатки Райгарда. Смотрителя тамошнего маяка звали Янис. Янис Рушиц. У него была дочь. Девица со смешным именем Расма. Стало быть, этот мальчик — потомок Юргена. И в сущности, они родственники. Судьба любит вытворять с людьми странные шутки. Неужели она полагает, что он поступит так же, как и проклятый князь Райгарда? Ну уж дудки. — Просто постарайтесь не терять его из виду. — Как скажете, пан Кравиц. — Тумаш согласно кивнул, пряча свои записи. — Негласный надзор, извещение раз в три дня? — Ежедневно. И, возможно, я захочу с ним побеседовать. Приватно. Не извещая штат. — Будет исполнено, — встрял Вацак. — А мы кого-то ищем здесь, ваша милость? Он был догадливый парень, впрочем, как и Тумаш, и Анджей не видел никаких причин скрывать от них обоих истинные причины своих поступков. Будет гораздо хуже, если они сами начнут строить догадки. Фантазия у хлопцев богатая, бог знает, до чего они могут додуматься. — Девицу. Лет шестнадцати... вряд ли больше. Рыжая. Звать Варвара. — Вон та, что ли? Анджей обернулся. Их разделяло не больше полусотни шагов — и все равно что целый город. Она была в самой середине запруженной народом площади, стояла на парапете фонтана, слегка возвышаясь над остальными. Всего на каких-нибудь полголовы, но этого оказалось достаточно.       — Оставайтесь здесь, — велел референтам Анджей и, не раздумывая, нырнул в толпу. Землю под ногами плотным ковром устилала слежавшаяся иглица. Над головой были сосны — невозможно далекие пушистые макушки плыли в далеком небе, застилая вечереющие облака. С высоты седла он видел простертое внизу, под холмом, поле. Белое-белое, будто укрытое первым снегом. Поле негромко вздыхало, шевелилось, вздохи мешались с гудением ветра в сосновых кронах, сами собой складываясь в слова древнего хорала. Он без труда различал слова. Пан Бог, твердыня моя... Кони гремят копытами, близок последний час. Юрий, грядущий в славе, Бога моли за нас. Сильной не будь подмогой и не грози мечом, И не давай победы. Сами ее возьмем . (1) — Пан Стах? Анджей обернулся. Вежис смотрел на него, придерживая капюшон длинного плаща-велеиса, седые волосы рвало ветром. На лице Вежиса лежало то же выражение, которое так поразило Анджея при встрече с Яром — совсем недавно, во сне, и сейчас он поклясться был готов, что в этом сне правды было больше, чем в Тестаменте. — Я старался убедить их, но есть вещи, которые не под силу никому. Даже старому Гивойтосу. Без Эгле вы никто. И они, в простоте своей, полагают, что такой князь Райгарду не нужен. А поскольку добровольно вы не откажетесь... проще вас убить. — Не проще, — сказал Анджей. Внутри будто пела перетянутая струна. Вежис согласно наклонил голову. А потом земля содрогнулась. Он был одновременно и на площади в толпе, и спускался с холма, и глядел будто сверху на себя самого — смешного человечка, раздвоившегося между временами и лицами. И знал, что сейчас одно накрепко зависит от другого: жизнь каждого человека там, на площади и его победа. Он не мог проиграть, они просто не имели права обезуметь. И то, и другое было одинаково невозможным. Те, кто был рядом с ним на холме и потом на этом поле, не были живыми людьми — в том привычном смысле, как он всегда полагал. И ему все время казалось, что клубящаяся тьма дышит в спину из-за Черты, подгоняет, принуждает совершать действия, на которые бы он никогда не отважился, будучи самим собой — или тем человеком, которого знал еще несколько месяцев назад. Он мог назвать каждого из них по имени. Он знал о них все — дни рождения, имена невест, жен, сестер и братьев, знал, кто откуда родом, мог без труда вспомнить, о чем говорил с каждым несколько дней назад, вчера, годом ранее... Он отчетливо понимал, что им ничего от него не нужно, кроме этой памяти, и потому, что он помнит, они готовы ради него на все. Даже умереть во второй раз, если ему это понадобится. Зато те, кто ждал его войско на противоположном конце поля, были живее всех живых. И несоизмеримо более мертвы. И готовы раздавить их, как давешнюю бабочку, присевшую отдохнуть на могиле Юргена Ургалиса на старом кладбище у святого Роха на Золотой Горке. Он двинул коня туда, в это молчащее белое море, отчетливо понимая, что это начало конца. Впрочем, он снова ошибся. На короткое мгновение мелькнуло рядом и пропало, утонуло в плывущей кровавой дымке лицо Вежиса. Он увидел собственную руку с мечом-кордом, увидел, как короткое лезкие без труда входит в чью-то грудь, и доспехи распадаются под ударом, как ореховая скорлупка... он никогда не думал, что мечная схватка — это так коротко и так страшно. Поле вокруг ревело и стонало, и солнечный свет мерк, небо затягивало тучами, в коротких просверках молний мир вокруг казался ненастоящим, призрачным. Там, возле костела, тоже творилось странное. Исчезло, будто бы вообще никогда его и не было, солнце, небо закрылось тяжелыми облаками. Брызнули мелкие злые капли. И, будто испуганная этим слабыми струями, льющимися из свинцовых туч, толпа охнула и подалась было назад. Но выходящие на площадь улицы были уже перекрыты: выстроенная в две шеренги беззащитная на первый взгляд герцогская гвардия стояла надежно, первый же натиск перепуганных людей заставил их обнажить палаши. И все это вместе, а еще и странный давящий ужас, повисший над площадью, будто погребальный набат, сделал то, чего никогда бы не сделали ни жандармские подразделения, ни шквальный ветер и град. Люди рванули в разные стороны — так тесто неудержимо выпирает из квашни, так бурлит кипящее варево... не разбирая дороги, не видя перед собой никого, не щадя в своем отступлении ни детей, ни женщин и стариков. Колокола на костельной звоннице роняли глухие тяжкие удары. Ветер рвал лиловые и багряно-белые штандарты, которыми ради праздника были украшены и улицы, и площадь. Какое-то мгновение, еще помня себя, он видел Варвару, различал ее в толпе, отчетливо понимая, что еще мгновение — и их разнесет в разные стороны, а это значит, что и там, на холме, ему не суждено победы... … оскаленное, волчье лицо Пасюкевича. Липкие, бурые, будто залитые болотной жижей, стебли травы у самых глаз... еще чье-то лицо, больше похожее на звериную морду. Занесенный над ним двуручный меч — такой реальный, что и во сне не приснится, иззубренное тяжелое лезвие, масляный блеск мокрого металла. Почему медлят с ударом? Он так и не понял, повезло ему или нет. Мелкие волны бились в каменистый берег. Моросил дождь, ветер нес по низкому небу сизые, набрякшие дождем тучи. Он лежал на берегу, почти у самой воды, уткнувшись лицом в колючий холодный песок, и смотрел, как тяжело переваливаясь, бредет к реке утиная стая: селезень и две утицы, и короткое злое солнце, пробившись на мгновение из-за туч, окрашивает яркой зеленью перья на птичьих шеях. Болело все, что только может болеть. По сравнению с этим Яров удар веслом по голове примерно год назад на реке в заброшенном поселке Ликсна казался просто невинной шуткой. И теперь Анджею вообще чудилось, что все это произошло не с ним, а с каким-то совершенно посторонним человеком, он даже понятия не имел, как его зовут... Из последних сил он поднялся. Метнул на скорчившуюся рядом девицу быстрый взгляд. — Вставай, пошли. Варвара даже не шелохнулась. Тогда он вздернул ее, поставил на ноги. С ледяной заботливостью поправил разорванный воротник ее нищенского жакета. — Ты мне надоела, — сообщил угрюмо. — Тогда оставьте меня в покое, — предложила она. Голос был — как стертая монета, без единой интонации, и лицо тоже ничего не выражало, ну разве что усталость и тоску. Анджей ощутил, как неудержимо, против его воли, поднимается откуда-то со дна души слепая темная волна. Он знал — еще немного, и он не сумеет сдержаться. — Непременно, — согласился он с нехорошей ухмылкой. Присев на корточки, зачерпнул пахнущей тиной воды, обтер лицо, сморщился, когда от влаги защипало многочисленные ссадины. — Только слегка погодя. У меня, моя радость, вообще-то много работы. Так что выяснение отношений придется слегка отложить. А как выясним — я тебя отпущу. Честное слово. Он нисколько не сомневался в том, что Варвара ему не поверила. — У вас кровь, пане, — обеспокоенно заметил Тумаш, распахивая перед Анджеем дверцу авто. — Знаю. — Утритесь хоть, а то как приедем в канцелярию, девки тамошние в обмороки похлопаются. Анджей молча прижал к лицу протянутый платок. От такой заботливости проще удавиться. Опираясь на руку Тумаша, он поднялся по некрутому склону от реки на мостовую. Постоял, подставив дождю лицо и слушая тонущие в тумане звуки сирен «скорой помощи». Отсюда он не мог видеть того, что творится на площади, но представлял себе это очень хорошо. Тумаш топтался рядом, зыркал из-под кепки на Варвару бешеным взглядом. — Небось это все она натворила, ведьма чертова. — С чего ты взял? — вяло огрызнулся Анджей и, с трудом удерживая себя от болезненных охов, уселся в машину. — А кто как не ведьма? Вона как глазишшами крутит! Чисто ведьма и есть. И давка на площади, як бога кохам, ее рук дело! Как приедем до канцелярии, я ее, ваша милость, сразу в камеру закрою. Анджей придержал готовую захлопнуться дверцу авто. Высунулся наружу, помолчал полминуты, чувствуя, как оседает на лице мелкая дождевая морось. — Если хоть волос упадет с ее головы, я тебя сам закрою, — сказал он наконец. Каждое слово отдавалось в затылке тупой болью. — Так закрою, что и не найдет никто. Ни свои, ни чужие. Лет на десять. — Да за что ж?! — За длинный язык. Варвара, садись в машину! Тумаш, поехали, хватит уже болтать. Дождь хлестал в окна, по стеклу бежали слепые потоки воды. Варвара сидела, отвернув лицо, со сложенными на коленях руками. Примерная ученица на экзамене в гимназии. Если бы не разорванная жакетка, не растрепанная коса и грязные дорожки на щеках. А еще напряженный, остановившийся взгляд и закаменевшие плечи. По-хорошему, нужно было бы ее как-то успокоить, хоть спасибо сказать, что ли, ведь дураку же понятно, кто вытащил его из этой бойни на площади, но не было сил. Анджей скосил глаза на лежащую у него на коленях папку. Шустрый Тумаш уже расстарался с отчетом. Господи, сделай так, чтобы цифры, которые спрятаны там, под кожаной обложкой, оказались далеки от его предположений. Чужая жизнь — это такая малость на твоих весах, Господи… В Ниде погибло пятьдесят четыре человека. Здесь, на площади — он раскрыл папку и долго вглядывался в убористый почерк, в расплывшиеся от дождя карандашные срочки — девятнадцать. Еще с полсотни раненых. Имена, длинный столбец имен и фамилий. Предполагаемый возраст. Он точно знал, что виновен в каждой из этих смертей. — Отпустите меня, — проговорила Варвара едва слышно. — Пожалуйста. Я не хочу никуда с вами ехать. Я вообще знать вас не желаю. — Помолчи, — сказал он и сам не узнал своего голоса. В дождевом сумраке черты ее лица расплывались, смазывались, точно исчезая. Кажется, она плакала. — Ну зачем я вам? — Помолчи. Негромко заурчав мотором, машина тронулась с места. Сдвинулись, превратились в косые летящие штрихи дождевые струи. Анджей молчал. — Вы, наверное, очень жалеете в душе, что крепостное право в этой стране отменили сто лет назад, — сказала Варвара. — Почему? — удивился он. Вопрос был некстати, он вообще плохо соображал, что нужно сейчас говорить и что делать. Странно, он даже облегчения не испытывал от того, что она наконец нашлась. Что вот сидит рядом, и он может в любое мгновение протянуть руку и коснуться ее волос, щеки, услышать дыхание… и значит, все те, кто пытался убить его там, на холме, доказывая, что он значит для Райгарда не больше, чем вот эти ползущие по стеклу капли, могут подавиться своими аргументами. Но это он объяснит им потом. — Я же не ваша собственность. А так бы вы могли распоряжаться мной на совершенно законных основаниях. — И что? — спросил он равнодушно. — В суд подашь? За противозаконное ограничение личной свободы. — Не подам… — Варвара вздохнула. — Только я все равно не понимаю… — Потом, — сказал он и закрыл глаза. Тяжелой тупой болью ныл затылок, и под веками бежали и никак не могли остановиться разноцветные круги и звезды. — Все потом. — А сейчас? — А сейчас мы вернемся в город, и я буду работать. А ты будешь сидеть в углу и молчать. И если ты скажешь хоть слово, Богом клянусь, я удавлю тебя своими собственными руками. Несмотря на то, что носился за тобой без малого год по всей стране и думал, что подохну, если не найду. — За-ачем?! — теперь пришел ее черед удивляться, и Анджею сделалось не по себе, такое всамделишнее непонимание было в ее голосе. Куда и слезы подевались… — Затем, — сказал он и снова раскрыл папку с отчетом, искренне желая, чтобы и Тумаш с его служебным рвением, и Варвара, и весь белый свет провалились в тартарары. Почти три десятка задержанных. Женщины. Средний возраст — от двадцати до пятидесяти. Ему предстоит бессонная ночь, Господи спаси и помилуй. Потому что иначе, по законам Короны, их всех ждут неминуемые муки, допросы — уже без его участия — и смерть. От того, что ведьм в этой стране перестали сжигать на кострах лет двести назад, их участь не сделалась легче ни на йоту. — Ну да, — проговорила Варвара после некоторого молчания, и голос ее звучал так, как будто бы она наконец смогла решить невероятно трудную, заведомо не решаемую задачу. — Я же забыла совсем. У вас работа! Должность солидная, обязанности трудные… это же, наверное, нелегко — женщин допрашивать и пытать. Как там?.. «Да погибнет скверна!» Так? Я даже где-то читала похожее… А скажите, пан Кравиц, я тоже… объект для вашей работы? Он долго молчал и смотрел в свои бумаги, и только дергалась щека, мелко и страшно, и стучал в стекла дождь. Потом Анджей поднял голову. Ничего человеческого не было в этом лице, на котором одна бровь была выше другой, а глаза — серый и изжелта-зеленый — смотрели сквозь Варвару, не видели ее, как будто она превратилась в стеклянную статую. — Заткнись, — сказал Анджей наконец. У него был такой голос, что Варвара съежилась и забилась поглубже в подушки сиденья, и до самого конца пути не произнесла больше ни единого слова. — Иди за мной. Быстро. И пожалуйста, не задавай вопросов. Делай то, что тебе говорят. Поняла? Варвара угрюмо кивнула. Похоже, после недавнего разговора в салоне Анджеевой машины у нее просто не осталось сил, чтобы спорить. Но мрачный блеск в глазах, который Кравиц успел заметить, несмотря на опустившиеся на город влажные апрельские сумерки, сказал ему больше, чем показное Варварино послушание. Они стояли на крыльце канцелярии Синода, под широким портиком, дождевая морось залетала под колонны и сеялась сквозь мутный фонарный свет. Сзади топтался с так и не раскрытым зонтом Вацак. Варвара то и дело на него оглядывалась, и Анджей искренне не понимал, зачем. Впрочем, он слишком многого не понимал в этой девице... то недосуг ему было, то представлялось пустяками, напрасной тратой времени, и эта беспечность его едва не погубила. — Ну, раз поняла, тогда пошли. Тумаш, распорядись, пускай их приводят по одной. Через четверть часа. Помощников не нужно. Секретаря тоже. — Пан один работать будет? — Один. — А не страшно пану? — Поздно уже... бояться, — бросил Анджей с шальной усмешкой и распахнул перед Варварой тяжелые с резьбой двери. — Будешь сидеть здесь. Молча, как обещала, — повторил Анджей, когда позади осталось бесчисленное множество мрачных и пустых коридоров и лестничных пролетов, наполненных запахом пыли и заплесневелой бумаги, паркетной мастики и свечного воска, и они оказались в просторном кабинете. В дальнем его конце была устроена ниша, завешенная потертыми плюшевыми портьерами. За портьерами помещался колченогий стул, отправленный в ссылку из-за увечья, сваленный в картонную коробку ворох бумажного хлама, а заодно и метелка с совком. Ниша явно принадлежала здешней прибиральщице. Портьеры качнулись и сдвинулись, отсекая от Варвары привычный, хотя и не слишком уютный мир. Сквозь мелкие дырочки в потертой ткани пробивался свет, от пыли щекотало в носу и отчаянно хотелось чихать. Варвара опустилась на сиденье стула. Здесь было тепло и очень тихо, и от этого моментально захотелось спать. В углу шуршала и возилась мышь. Видимо, покушалась на бумажный мусор в коробке. Потом мышь затихла — наверное, испугалась шагов в кабинете, чирканья спички и потрескивания огня спиртовки. Запахло кофе и дорогим табаком, и еще чем-то домашним, уютным... ванилью и сдобой. Варвара ощутила прилив острой зависти. Сидела бы сейчас в своей лавке, грызла бы леденцовые крошки, прихлебывала из кружки кипяток, слабо отдающий заваркой, и чувствовала полнейшее счастье. Только счастья не предвидится. Похоже, что она с головой угодила куда-то, откуда выбраться не проще, чем мухе из паутины. И хозяину этой паутины абсолютно наплевать, согласна ли она изображать из себя муху. Он отнюдь не торопится ей объяснять, какой во всех его действиях смысл, а уж тем более не спешит убеждать ее в том, что ей это барахтанье нужно не меньше, чем ему самому. Будет дергать за ниточки, подбираясь с каждым днем все ближе, покуда... покуда что? Вода в крошечной медной джезве закипела, выплескиваясь через край, заливая синий огонек спиртовки. Анджей прикрутил фитиль, насыпал в чашку добрых три ложки кофе, размешал, глядя, как расходится в кипятке коричневая пыль. За портьерами в углу было подозрительно тихо. Хорошо бы, Варвара там заснула. По крайней мере, ему не было бы совестно глядеть ей в глаза — после всего того, что будет происходить в этом кабинете в ближайшие три или четыре часа. … Ее звали Альжбета. Или Беата. Он забыл ее имя сразу же, как только поднял глаза от допросного листа. Собственно, не имело никакого значения, как ее зовут. Ее задержали по ошибке, и все вопросы, которые Анджей задавал этой женщине, были больше для проформы. Имя, род занятий, семейное положение, вероисповедание... — Что вы делали на Лукишской площади в этот день? — Пришла к храму. Как все. Праздник же... — Известно ли вам что-либо о причинах случившегося? — Я не понимаю пана... За что меня задержали? — Мы располагаем доказательствами того, что давка, имевшая место быть сегодня на площади, была вызвана... мистическими причинами. Скажем так. Если вы будете упираться в своем молчании, я буду вынужден прибегнуть к иным способам получения показаний. — Я ничего не знаю, честное слово, правда! И пустота в серых, ничего не выражающих, кроме бесконечного ужаса, глазах. И дрожащие руки, пальцы в артритных узлах, испорченные тяжелой работой. Она прядильщица на местной камвольной фабрике, дома муж и четверо детей. Чего он от нее добивается? — Подумайте. У вас есть время. — Я ничего не знаю! — Свидетели утверждают, что вас видели кричащей в толпе, произносящей странные речи, сопровождая оные жестами, которые более близки к колдовству и злоумышлению, нежели к молитве. Что вы можете пояснить следствию на сей счет? — Да не знаю я ничего!! — Вам известно, что на площади у костела в давке погибло девятнадцать человек? Еще более сорока получили тяжелые увечья, их жизни под угрозой. Желали ли вы, в момент описываемых событий, смерти этим людям или кому-либо еще, возможно, вашим знакомым, вашим недругам? Кто и зачем научил вас словам, которые вы произносили, и жестам, которые вы делали? Понимаете ли вы значение этих символов? Известно ли вам, что по законам Короны, всякое тайное слово, которое не есть молитва, трактуется как преступление против Господа и людей? Если вы солгали, клянусь распятием, вы пожалеете, — он говорил размеренно, не повышая голоса, и от этого слова, которые он произносил, звучали еще более жутко. — Вы... и ваша семья. Завтра вечером за вами придут. В вашем распоряжении ровно сутки. — Я ничего не знаю!! — Уведите. Крик затихает коридорами. Он отхлебывает давно остывшего кофе, закуривает очередную сигарету. Пять минут передышки — следующая задержанная. Через три часа он охрип и почти перестал различать буквы на серой казенной бумаге допросных листов. Из тех, кого каждые десять минут приводил в его кабинет добросовестный и молчаливый Тумаш, попадались учительницы, медсестры из госпиталя святого Бернарда, две девицы — студентки коллегиума и еще одна — кассирша из кондитерской Лассаля на углу Моргитес и Антакальнё, еще были парикмахерша и швея, модистка и молодая крепкая дворничиха, на редкость тупая деревенская баба. Все они твердили одно и то же. Никто ничего не знает. Всем им он предлагал подумать, и все они голосили так, будто завтра он обещал отправить их на эшафот. Ни единой ведьмы. Никаких нав. Ни одна из тех, с кем он разговаривал за эти бесконечные часы, не узнала в нем князя Райгарда. Молчащее, мертвое море. Не может быть, чтобы ни одна из них не помнила ничего из того, что, как утверждают свидетели, она совершила. Либо они морочат ему голову, либо в том, что произошло на площади, виноват только он сам. Или те, кто стоял против него на холме. Варвара не в счет. Она не ведьма и уж тем более, не нава. Так или иначе, но кто-то должен ответить за эти смерти. — Тумаш! — Да, пане? — Там еще остался кто-нибудь? — Барышня одна. Самая сердитая. Требовала, чтоб ее первой привел, кричала. Обещала даже градоначальнику пожаловаться. Говорит — у ней спектакль. — Актриса, что ли? — Анджей потер ноющий висок. Только актрисы ему для полного счастья не хватало… — Говорит, звезда. …»Вы актриса?», вспомнилось ему далекое, и озноб пошел по спине. «Что вы. Я — звезда»… Рука в длинной, выше локтя, атласной перчатке, изящно изогнуто тонкое запястье, тлеет в мундштуке чудная заграничная сигарета, осыпаются черно-багряные лепестки с роз в хрустальной вазе. Как она могла оказаться в этой толпе?! — Так вести, пане? — Ведите, Тумаш, ведите, куда ж деваться… — Ради бога, молодой человек, отойдите на два шага, иначе вы наступите мне на юбку, а это платье стоит три ваших месячных жалованья. Я не замышляю побег, честное слово. И принесите порядочный стул. Вы же не думаете, что я буду сидеть на этой развалюхе? Раны господни, пан Кравиц, для чего вам понадобилось держать меня в ваших застенках, как последнюю уличную девку, вместе с этими жуткими бабищами? Откуда вы берете таких придурков, как ваш ординарец? Ведь я же ему говорила… — Сударыня. Сядьте. Да, именно сюда. И помолчите хотя бы две секунды. — Что? — она замерла на полпути к его столу, остановилась посреди кабинета, слегка разведя в стороны руки, похожая на фарфоровую куклу в своем роскошном старинном платье с пышной юбкой и узкими, расходящимися к низу волнами кружев, рукавами. — Анджей, вы с ума сошли? — Панна Юлия. Я сожалею, что с моего попустительства вы были вынуждены провести немало неприятных минут в камере предварительного следствия, но поверьте, эти неудобства продиктованы только лишь стремлением соблюдать интересы Короны. — Чтоб ей провалиться! — с чувством и в тон ему добавила Юлия. На предложенный Тумашем стул она так и не села, стояла перед столом Анджея, упираясь в мраморную столешницу ладонями и чуть наклонять вперед, так, что Анджей мог ощущать исходящий от нее едва уловимый запах яблочного мыла — как будто панна Бердар была доставлена к нему не из камеры, а из личной умывальни. — Юлия. — Наконец-то он решился поглядеть ей в лицо. — Что вы делали на площади? Как вы там оказались? Почему вы были задержаны? Она молчала — потрясенно и грустно. Потом выдавила неуверенную улыбку. — Анджей, это я. Вы меня узнали? — Разумеется, панна Юлия. Едва ли в пределах Короны найдется хотя бы один человек, который сумеет вас с кем-нибудь спутать. Ну разве что глухой и слепой… Но, сударыня, в стране введено чрезвычайное положение, и как бы ни была удивительна наша встреча, я вынужден повторить свой вопрос. Что вы делали на площади, панна Бердар? — Знаете, пан Кравиц… — она пренебрежительно хмыкнула и, не обращая совершенно никакого внимания на то, что сминает концертное платье и портит дорогую вышивку, уселась на край стола. — Я ошибалась. Люди именно таковы, как ты о них думаешь в первую минуту встречи. Девять… нет, уже даже десять, наверное, лет назад, в Нидской опере, я решила для себя, что вы мерзавец — и вот, пожалуйста, так оно и есть. Обмануться не получилось. Мне искренне жаль. Она дурачит меня, понял вдруг Анджей. Он даже не подозревал, что ошибается в эту минуту. Но думать, что она нарочно ведет себя так, было большим облегчением. Вот она сердится, изображая из себя обиженную светскую даму, а на самом деле между их душами — ни облачка, ни тени, и они по-прежнему добрые друзья… если можно полагать, что между мужчиной и женщиной, которые некогда были близки, а после расстались, вообще может существовать дружба. — Юлия. Скажите мне, что вы делали на площади, и я вас отпущу. — Он щелкнул крышкой часов, взглянул на циферблат, где малая стрелка уже подбиралась к восьми. — И, может быть, вы даже успеете к началу спектакля. Сегодня, если я не ошибаюсь, вы поете Аиду? — Лючию де Ламмермур, — поправила Юлия машинально. — Черт вас возьми, Кравиц, вы что, думаете, я буду участвовать в ваших дурацких играх? Да наплевать мне на все ваши танцы! Да, я была на площади. Была, чтоб вам пусто было! Уж очень охота было поглядеть, как вы ее отыщете… вашу Эгле. — Что?.. — Анджей, не притворяйтесь дураком большим, чем вы есть на самом деле. Да, я знала. Вы будете смеяться, но я вообще знаю гораздо больше, чем мне положено… и больше, чем вам бы того хотелось. Потому что, в отличие от вас, я не шатаюсь бесцельно по стране в поисках юной идиотки и не слушаю скверных поэтов в городских парках. Я читаю архивы родовых замков и встречаюсь с людьми, которые знают историю края слегка получше, чем вы. Ну, а в перерывах между этими увлекательными занятиями играю на театре. Но это ненадолго. — Почему? — Потому, что если я и дальше буду вести себя так, как теперь, меня вышвырнут на улицу. Несмотря на всю мою оперную славу. — Так, может, стоило бы перестать заниматься ерундой? — Это вы занимаетесь ерундой, мой милый пан Кравиц, — сказала Юлия печально. — И, что самое ужасное, не желаете этого признавать. Вам не глупых теток гонять бы надо, и не смысла жизни искать… какой, к черту, может еще быть смысл в жизни человека, избравшего себе такой путь, как вы!.. Анджей, неужели вы ничего не понимаете? Неужели вы не способны глядеть дальше собственного носа? — Я плохо разумею, о чем пани говорит. — Да бросьте вы! — Юлия потянулась через весь стол, совершенно не задумываясь о том, что ведет себя в высшей степени странно, и взяла с блюдца чашку с недопитым кофе. Отхлебнула, сморщилась, будто от лекарства. Ей не было сейчас ровно никакого дела ни до приличий, ни до того, что думает обо всем этом Анджей, ее нисколько не интересовало, хороша ли она собой. Вся она была досада и нетерпение в эту минуту: пятна румянца на щеках, блеск в глазах, раздувающиеся точеные ноздри. — Прекратите притворяться… хотя бы передо мной. Потому что, мой милый, все это – пустое сотрясание воздуха. Не больше. Все ваши поиски, и ваша холерная работа, и войны внутри Райгарда… даже то, что происходит сейчас в крае — это только следствия, трепыхание воздуха. — А причина? — А причина сидит у вас за занавесками, и до тех пор, пока вы не убедите ее по доброй воле участвовать в этом во всем, ничего у вас не получится. Сказав это, она словно бы потухла. Усталость и горе проступили в чертах смуглого неправильного лица, сделав его отчаянно прекрасным. Ощутив внезапное смущение, Юлия слезла со стола, с сожалением оправила смятые юбки. — Зачем вы сказали мне это все? — Я думала, вы понимаете… Не отвечая, Анджей снял с телефонного аппарата трубку. — Сейчас вас отвезут в театр. Или туда, куда вы скажете. — А, все равно!.. — Юлия… Она молчала. — Авто будет через минуту. Пойдемте, я провожу вас к выходу. Они шли пустыми коридорами, в которых половина ламп не горела, а другая половина светилась вполнакала. Анджей слушал сердитый перестук каблуков, шуршание плотных юбок… от бессонницы, щедро запиваемой кофе, кружилась голова. Он ощутил приступ дурноты, когда они оказались наконец на крыльце канцелярии, под широким портиком, и вяло удивился, заметив, как светлеет над площадью небо. Надо же, светает. А ему казалось, что всего только поздний вечер. Куда подевалось время? Машины не было. Юлия прислонилась спиной к колонне, зябко обхватила себя за плечи. Ее знобило, на щеках цвел неровными пятнами румянец. Сейчас она уже не казалась красивой, но это не имело ровно никакого значения. — Скажите, Кравиц, только честно. Вы и вправду все так уверены, что эта девочка — именно та самая, единственная? Что это — Эгле. Вот вы лично?! — Полагаю, что да. — И изменить уже ничего невозможно?! — Юлия. Если вы и вправду читали родовые хроники, вы должны понимать, что спрашиваете глупость. И потом, почему вас это так огорчает? — Вы дурак, — сообщила она сухо и отвернулась. Из-за поворота улицы с урчанием выворачивало обещанное Анджеем авто. — Пане, а с этими бабами что делать? — Отпустить, — не открывая глаз, сказал Анджей. Он и так знал, что Тумаш топчется рядом в накинутой на плечи тужурке, с выражением растерянности и обиды на лице, и ему так же хочется послать весь мир к чертям и завалиться спать, а субординация даже зевнуть не позволяет. — Все-ех?! — Всех, — подтвердил Анджей. — Кроме той, которая у меня в кабинете. — Она, штоль? — осторожно поинтересовался Тумаш и не выдержал, зевнул, прикрывая кулаком рот. — Простите, ваша милость… Рыжая, значит? А я ж говорил — рыжая, от нее все беды, от этих рыжих завсегда пакости какой жди, а вы не верили. — Тумаш, закрой рот. — Вот она голову вам заморочит, вспомните тогда меня. А все потому, что в кабинете вашем все не как у людей. Даже иконки ни одной нету! Откуда ж защиту брать?! — Тумаш! — Двадцать лет уже Тумаш… Пане, вам дурно, что ли? Анджей открыл глаза. Перед ним была пустая площадь, наливающееся опаловым светом небо над черными крышами, туман в одетых юной листвой тополевых кронах. Все привычное, обыденное до тошноты. Как будто и не было ничего… Он представил, как сейчас вернется к Варваре и будет с ней разговаривать…убеждать ее, уговаривать, просить… а она будет глядеть на него — и сквозь него прозрачными своими глазами, и он наконец осознает, что все его прыжки и ужимки для нее значат не больше, чем вот эти апрельские сумерки. Еще полчаса — и поднимется солнце. — Пане? Может, за лекарем послать? — За гробовщиком! Тумаш заглянул ему в лицо — и отшатнулся. Анджей резким движением отдернул занавеску и еще мгновение стоял, не открывая глаз, будучи твердо уверенным, что никакой Варвары тут нет. — Закройте!.. кто это?.. Он встал в проеме, чтобы заслонить спиной горящую в кабинете лампу. Варвара поднималась с пола, одновременно пытаясь оправить на себе смятую после неудобного сна одежду и закрывая ладонью глаза. Он не мог разглядеть ее лица — только невысохшие следы слез на бледных щеках. Почему он решил, что она исчезла? Почему он все время в ней сомневается, все ищет подвоха, ждет гадостей? Почему он не может ей просто — поверить? Если уж любви не получается, тут, как ни крути, Юлия права… — Доброе утро, Бася, — сказал он и улыбнулся, внутренне удивившись тому, как легко и естественно далась ему эта улыбка. — Сейчас мы с вами отправимся завтракать. Вы кофе любите? А какао? Здесь неподалеку… — А можно мне умыться сначала? — спросила Варвара и улыбнулась ему в ответ. — Господи, ну откуда ж в тебе столько упрямства… Почему ты считаешь, что та жизнь, которая у тебя была… до меня… она лучше, чем то, что я тебе предлагаю? Только потому, что ты сама ее выбирала? — А вы считаете, что свобода выбора ничего не значит? Они сидели на лавочке в сквере, было немногим больше семи утра, и небо за деревьями светлело, набирало краски. Ввиду раннего часа все кофейни были еще закрыты. В дальних аллеях дворники шаркали метлами, разгоняли оставшиеся после ночного дождя лужи. — До сих пор я считал, что ты разумный человек и с тобой можно… договориться. Губы Варвары дрогнули в усмешке — злой и беспомощной. — Зачем вы врете, пан Кравиц? — Кому это я вру? — Мне. Себе, наконец… Все время. В Ликсне, теперь… или вы хотите сказать, что тогда, когда убеждали пана Родина, что собираетесь на мне жениться, вы говорили правду? — Но я действительно… собираюсь. — Зачем? Только не говорите, что вас постигла великая и святая любовь! Если бы она постигла, подумал Анджей, наверное, нам всем было бы легче. Проще. Но увы. — Да, — кивнул Анджей. — С любовью получилось плохо. Но это ничего не отменяет. — Вам нравится играть в благородство? Проявлять честность по отношению к сельской дурочке? Вы находите в этом — что? Я не понимаю… — Варвара, — сказал он, ощущая себя так, как будто делает последний шаг, за которым уже не будет — ничего. — Тебе кто-нибудь рассказывал, что такое Райгард? Безжалостная, равнодушная машина, безразличная к желаниям и чувствам своих винтиков-людей. Целеустремленная, как горный обвал, и ты можешь либо согласиться с этим, либо отойти в сторону — если сумеешь. Потому что если ты уже встрял в чудовищный механизм, обратного пути нет. А самое глупое, как он уже успел убедиться — отрицать и оспаривать ее существование. Мир устроен именно таким образом. С тем же успехом можно пробовать поспорить с восходом и закатом солнца. Никто не виноват, что некоторых людей о законах здешнего существования извещают слишком поздно. Спасибо, что вообще извещают. Тысячи и миллионы так и живут, так и умирают — в счастливом неведении. Кажется, ему впору им позавидовать. — Они полагают, что Эгле — это ты. Варвара пожала плечами. Эта новость не удивила ее, не испугала и не обрадовала. Хотелось думать, что она просто не понимает еще, о чем вообще идет речь, но заглянув ей в лицо, Анджей понял, что, к сожалению, это не так. — И если ты в конце-концов не прекратишь от меня бегать и прятаться, они меня убьют. — А вам умирать — страшно? — Почему ты спрашиваешь? — Я хроники Ургале прочла недавно, — сказала Варвара тихо. — Если вы тоже читали, вы должны помнить, чем там все кончилось. Он помнил. В самом конце, осознав, чьими руками завоевана для него Лишкява, Стах, князь Ургале, обвинил Эгле в ереси, после чего ее бросили в темницу, в которой она провела почти полгода, покуда не разрешилась от бремени. Младший из двух близнецов умер сразу, как и было положено по закону Райгарда о наследии. Старший прожил около недели и в конце-концов умер тоже, потому что мать казнили, едва она смогла стоять на ногах, а найти кормилицу для младенца в обезумевшей от войны стране не было никакой возможности. Прочитав родовые хроники, Анджей еще несколько дней прожил, словно в бреду. Он честно пытался понять, какие порывы, какие чувства и цели могли двигать этим человеком, чтобы он мог совершить такое с женщиной, которую любил и которая была матерью его детей. Он пытался понять, но так и не понял. И вот теперь эта девочка сидит перед ним и искренне считает, что в конце-концов Анджей поступит с нею именно так. Любые его заверения и клятвы она воспримет как ложь. Слова — пустой звук. Раны господни, и что ему делать?! Добро бы она была нужна ему самому. Лично. Но… Юлия, как ни крути, права. Он всего лишь исполняет чужую волю. Он только кукла, пешка в чужой игре, и никто ни разу не спросил у него самого, чего он желает. Да и у Варвары никто не спрашивал тоже. Да будьте вы оба хоть сто тысяч раз не согласны со своим предназначением! Разве винтик, часть механизма, может иметь собственное мнение? И разве это мнение может быть важней мнения целой махины? Смешно… Может, дело как раз именно в этом? А вовсе не в том, что Капитул Райгарда ошибся в выборе Гиватэ. Но, чтобы доказать им всем это, ему нужно, как минимум, пройти посвящение и, как максимум — прекратить распри внутри ордена. А потом искать новую Эгле. Только отчего-то ему кажется, что это как раз не проблема. — Вы не думайте, — сказала извиняющимся тоном Варвара. — Я же не просто так… Вы давно в зеркало на себя глядели? Анджей пожал плечами, и тогда она вынула из кармана жакета и протянула ему старенькую потертую пудреницу. И когда улеглось сладко пахнущее облачко белой пыли, Анджей поднес надтреснутое зеркало к глазам. Совершенно чужое лицо смотрело на него, чужое и неуловимо схожее, и глаза были синими — и живыми. Лицо Стаха Ургалиса из старого родовода. Понятно, почему герцог ун Блау назвал его так. Тогда Анджею подумалось, что герцог оговорился. А оказалось, он просто называет своими именами то, что видит. Что же, получается, ему навязали не только чужую роль, но еще и чужую личину?! Ну, это у них вряд ли выйдет, поклялся себе Анджей. Кровь бешено стучала в висках. Следует взять себя в руки. Он подумает об этом потом. Когда найдет время. В конце-концов, сейчас все это не имеет никакого значения. Он же не бабка полоумная какая-нибудь, чтобы всерьез утверждать, будто Стах князь Ургале восстал из мертвых. Сизые голуби бродили по аллее, перебирали клювами нападавшие с тополей красно-коричневые сережки, курлыкали, топорщили перья. Опять моросил дождь. Неудержимо клонило в сон. — Поедем домой, Бася, — сказал он просяще и очень удивился, когда Варвара молча взяла его под руку.