Великий из рода Малфой

      Последние несколько дней жизни Исиды Абрахас не ложился. Как сомнамбула, он ходил по пустым галереям огромного дома, ощущая себя призраком. Исида умирала, и он ничего не чувствовал, кроме облегчения, потому доводил себя до физической слабости, чтобы страдать в связи с ее утратой. Ночами, когда ей становилось хуже, Малфой-мэнор наполняли целители, и он, знакомый с алхимией, зорко следил, чтобы никто не сделал ошибки — он интуитивно не доверял целителям, считая, что вверять свою жизнь в чужие руки опасно и глупо, а днями Абрахас мерил шагами комнату, в которой стояла постель сестры, даже не садясь, чтобы не уснуть.       — Еще неделя, и ты отправишься на кладбище вслед за ней, — сказал Реддл, переходя через камин и бесцеремонно оглядывая бледного Абрахаса в мятом светло-сером костюме. — Когда ты ел последний раз?       — Не помню, — Малфой даже не разозлился на такие слова, хотя Исида еще жива. — Дня… два назад, наверное? Когда Рольф приходил, его жена мне передала… что-то…       — Рольф приходил к тебе четыре дня назад, — Том привычно нашел за часами, стоявшими на каминной полке, сигареты Лестрейнджа, который разбрасывал их по всем домам, в которых бывал. — Ты писал Геллерту?       — Пока нет. Не дыми в мою сторону, — Абрахас поморщился от головной боли. Ему казалось, что пол качается под его ногами, и он схватился за стену. Геллерт обожал Исиду, мало ли что он наделает, когда узнает, что у него последний шанс попрощаться с ней. — Эрне тоже. Они оба натворят глупостей.       Лучше сказать им обоим, когда все будет кончено. Малфой не надеялся на то, что Исида выздоровеет, наоборот, он надеялся, что все мучения, и ее, и его, наконец-то закончатся. Реддл успел схватить его и прижать к стене — у Абрахаса потемнело в глазах на мгновение, и он чуть не упал. Малфой сложил руки на его плече и несколько секунд приходил в себя, опустив на собственные ладони голову, потом выпрямился и отступил на шаг.       — Ты пришел за той книгой? — проговорил он, припоминая, что Том просил у него какой-то труд по магии душ. — Ты говорил…       — Я пришел посмотреть, жив ли ты, — перебил Реддл. — И даже не знаю, что теперь думать. Малфой Шредингера — вроде как жив, но настолько не думает о себе и своей племяннице, что загоняет себя в могилу. Упрям как осел, следовательно, отдохнуть не пойдет, то есть, бездарно и бессмысленно умрет, прервав свой род.       — Я знаю этот парадокс, — холодновато ответил Абрахас. — Безмерно ценю твою обо мне заботу, но я сам разберусь.       — Я надеюсь, ты сейчас идешь спать, — в спину ему сказал Том.       — Я иду к Исиде, — покачал головой Абрахас, не решаясь оторвать руку от стены.       — Позову Мэтта, — вслух задумался Реддл. — Может, хоть он тебя убедит. Да, он тебя убедит.       Он исчез в камине, а Малфой, покачиваясь, добрел до спальни Исиды, вошел, тихо прикрыв за собой дверь, и рухнул на колени перед ее постелью. Исида медленно повернула голову, не сумев оторвать ее от подушки, шевельнула рукой и положила горячую ладонь ему на щеку. Абрахас, опираясь локтем на топкую перину, чуть повернулся, касаясь губами ее запястья, замер так, вдыхая знакомый запах.       — Прощай, — едва слышно проговорила Исида, гладя кончиками пальцев его щеку и шею.       Прощай. Я буду ждать тебя на берегу у холодного бурного моря, пена на гребнях волн которого отрывается от воды и летит по ветру яблоневыми лепестками. Мы встретимся там, ведь Геллерт не появится у моря ни через сто, ни через тысячу лет — но там будем я и ты, как при рождении, так и в стране вечной юности, всегда вместе, всегда за руку, и пусть мы смотрели в разные стороны, именно там закончатся наши дороги: у берега холодного бурного моря.       Абрахаса подняли и оттащили от постели умершей. Эйвери пытался привести его в себя сначала заклинаниями, потом простой пощечиной. Рольф Лестрейндж тем временем отдавал распоряжения: уже бывший однажды вдовцом, он знал, что делать. «Он четыре дня не ел и не знаю сколько не спал, — нажаловался Реддл под руку Мэтту Эйвери. — Я ему говорил, но бесполезно же, ты его знаешь, он упрямый. Дай ему выспаться». Абрахас слышал голоса, но мозг отказывался распознавать речь, потому он просто ждал, пока все звуки стихнут, и настанет блаженная тьма.       Исиду Малфой похоронили в древней гробнице: обычная для старых семей усыпальница — лишь вход в древний подземный лабиринт, в котором множество комнат, и каждая принадлежит какой-то семье Малфой. Их ничто не отличает от живых, только вместо постелей надгробные плиты. Можно войти к кому-то из предков, сесть за стол и представить себе, что владелец, бессмертный жилец сядет напротив. Малфои не боятся смерти и не горюют по умершим: они знают, что встретятся у моря, потому прощаются лишь на время, но Эрна прячется от воскового лица матери за плечом Абрахаса, опускает вуаль, вцепляется в его локоть, сминая ткань черной мантии, словно просит его защитить ее от молчаливого осуждения. И в то же время словно незаметно прижимается к его спине, потому что это их роли. Абрахас, переступив с ноги на ногу, закрывает ее собой и крепче прижимает ее тонкую руку к своему боку. Исида лежит в гробу среди шелка и драгоценностей — никаких цветов, и Абрахас, наклонившись, надевает ей на палец бесценное кольцо с магическим переливающимся пламенем камнем. Исиду хоронят на месте его первой жены, и Эрна с отвращением смотрит на два подготовленных места неподалеку. Одно для Абрахаса, а второе…       — Я разрываю твою помолвку с Аполлинером, — вдруг сказал Абрахас, когда они впятером шли от усыпальницы к дому по вечерним сумеркам. Эрна сначала глазам своим не поверила, когда увидела, что три друга ее дяди сами опускают тяжелую каменную плиту с золоченой гравировкой на открытый в каменном полу вертикальный проход — настоящую дверь в подземное царство. Малфои уходят к бесконечному морю; но в этот миг привычная вера в ней пошатнулась. Исида Малфой лежит в земле на той глубине, где холод уже не ощущается, а Эрна не может прогнать картину того, как гроб медленно опускался в беспросветный мрак. Реддл держал факел; почему-то никто не использовал магию.       — И останешься без драконов Малефлуа, — заметил Волдеморт, шедший рядом и с отвращением высоко поднимавший ноги в росе. Эрна впервые увидела тех, кого называли друзьями ее… главы ее рода: Рольф Лестрейндж, в котором сильно заметна испанская кровь — гордый хищный профиль, смоляные волосы с проседью, хотя лет ему немного; Мэтт Эйвери, лицо которого походит на образы королей древности, что появляются, когда читаешь легенды о великих победах; Том Реддл — Эрна не слышала прежде его фамилии, но от его тонкой красоты невозможно отвести глаз, он красив и умен настолько, что Абрахас и другие приняли его в свой круг, хотя он намного их младше. — Сафаревич тебе даже поздравление пришлет. Или лично приедет поздравить.       — Этим драконам от него детей не рожать, хотя я уж не знаю. Они же хладнокровные? Если да, то ему самое то, — фыркнул Лестрейндж, поймал испуганный взгляд Эрны, посерьезнел. — Прошу прощения.       Слез нет ни у кого, даже у самой Эрны, ей просто страшно и неуютно. Когда умер Бальтазар Малфой, у нее сердце кровью обливалось, она месяц беззвучно плакала по ночам, и Абрахас приходил к ней и по нескольку часов молча сидел рядом, протянув ей ладонь, чтобы она писала ему свою боль, а когда ушла Исида… ничего. Только неуместная мысль о том, что в белом мэноре все ходят в черном, и это красиво. Абрахас обдумывает свое путешествие к Аполлинеру; хорошо, что родители у того тоже умерли, остались только сестры и его собственные многочисленные сыновья, и все Аполлинеру не указ. Эрна не была близка с матерью; занимался ею сначала дед, потом Абрахас. В детстве она хотела, чтобы он был ее отцом, но теперь ловила себя на мысли, что хорошо, что это не так. Впрочем, она не исключает, что его это не остановило бы.       Конечно же, она вернется в школу, это даже не обсуждается. Абрахас восседает в кабинете, похожий на правителя какой-нибудь страны. Его друзья, три лорда, сидят в римском зале, и место во главе стола занимает Эйвери по праву ближайшего друга; Рольф и Реддл считают, что всего лишь первого, все же с Рольфом Абрахас сблизился позже, чем с Мэттом, про Тома и говорить нечего. Эрна, как в детстве, устроилась на подоконнике, над которым висит картина, изображающая пейзаж в оконной раме. Если не знать, что кабинет находится в самом сердце дома, от внешних сторон его отделяет минимум одна галерея и ряд комнат, то можно поверить, будто окно выходит на лес. Эрна наблюдает молча, отмечая каждое движение Абрахаса, и пытается понять, что он за… не человек, конечно, личность. Скорее всего, Абрахас станет ее мужем; не зря же он разорвал ее помолвку. Это практически решено. У него тонкое тело, немного женственное лицо, он никогда в жизни не брился и даже не знает подходящих чар, волосы стекают до самого пояса на зависть любой волшебнице. Абрахас совершенно бесполый не только из-за внешности, но и по впечатлению, которое производит. Когда Эрна поцеловала его там, во Франции, она не почувствовала… ничего того, что должна была, о чем говорили другие. Даже обиды, когда он ей не ответил, словно целуешь зеркало и ждешь, будто тебя поцелуют в ответ.       — Если мы поженимся, ты будешь меня любить? — спросила Эрна, закидывая ноги на подоконник; шелковая юбка скользнула, обнажив лодыжки.       — Твой вопрос неверен в обеих частях, — отозвался Абрахас, не поднимая на нее глаз. — Не если, а когда, и я уже люблю тебя.       — Я имею в виду, ты будешь меня любить как… как женщину?       — Эрна, ты женщина, поэтому я понятия не имею, как любить тебя, как мужчину, — ответил Малфой и наконец повернулся, скользнул взглядом по ее ногам, и выражение его лица стало усталым. — Спроси то, что хочешь знать, а не заменяй слова и понятия.       — Мы будем здесь вдвоем, — сказала Эрна. — Я никого не знаю в Англии, я даже языка не знаю. А маме здесь было плохо.       — Исида любила человека, — серьезно сказал Абрахас. — На печаль и муки обречены те, кто любит людей. Я не спорю, они нужны, и в семью Малфой входят люди, но любить их — большая ошибка. Наша семья будет правильной семьей, мы с тобой в основе своей одинаковы, наше единение — гармония. Если ты боишься…       «Я не боюсь», — показала жестами Эрна, и на скулах чуть заметнее проступил румянец, губы стали красными, как нарисованные. Жестами они обычно не общались, но слишком далеко сидит Абрахас, чтобы она написала на его ладони.       — Я в тебе не сомневался, — чуть улыбнулся Абрахас. — Но все же договорю. Страх женщины перед мужчиной естественен для людей, а мы живем среди них, и вполне объяснимо, что ты чувствуешь навязанные тебе стеснение и опасение сделать что-то не так, показаться не такой, какой являешься, или наоборот, именно такой. Мы — Малфои, и я всегда пойму тебя. Ты думаешь сейчас, не воспринимаю ли я тебя лишь как правильную партию для себя. Да, именно так. Но не потому, что ты подумала. Из всех, живущих на земле, ты — мое самое правильное решение. Равная мне, та, кого я любил все то время, когда ты существовала. Моя любовь не исчезнет, не станет другой, не усилится от того, что мы разделим постель и наслаждение; ты просто дорастешь. Как разные виды магии нельзя практиковать до определенного возраста и развития магических потоков, так и любовь принимает разные формы в зависимости от возраста.       — Как мне понять, люблю ли я тебя? — спросила Эрна вслух. Абрахас поднялся на ноги и подошел к ней, остановился в полшаге и опустил руки.       — Есть способ проверить. Делай, что хочешь, это не будет иметь последствий, я в твоих руках, — сказал он. — Ударь меня, если есть такое желание, можешь даже волосы мне отстричь. Я твой. Можешь просто уйти. Только сделай то, что действительно хочешь. По желанию ты поймешь, что чувствуешь ко мне.       «Я хочу посмотреть», — пальцем написала Эрна на ладони Абрахаса и вопросительно посмотрела на него. Он не шевелился. С самого детства она хотела хоть раз как следует взглянуть на роспись по его телу; она один раз видела мельком, лет в пять, когда они всей семьей жили во Франции у младшей семьи. Абрахас тогда еще сильно хромал, и один из его дальних родственников, целитель, предложил свою помощь. Эрна рано утром спустилась к воде, хотя ей запрещали купаться одной, и увидела лежащего на камнях Абрахаса, который, зажмурившись, терпел, пока младший Малфой растирал его ногу, растягивая сведенную после ранения мышцу. Абрахас тогда в кои-то веки решил показаться солнцу, на рассвете можно, так он не сгорит, и Эрна заметила, что он весь расписан диковинными знаками. Но она почти сразу выдала свое присутствие, и Абрахас, резко сев, рванул к себе простыню.       Эрна расстегнула на нем рубашку и развела в стороны, глядя на надписи и рисунки, стараясь не касаться пальцами кожи. Надписи, складывающиеся в причудливые узоры, цветок, волна с гребнем пены над бедром. Абрахас наблюдал за ней с непонятным выражением лица. Эрна разглядывала татуировки, не поднимая глаз на его лицо, но вдруг положила обе ладони ему на ребра, и он даже вздрогнул.       — Я чувствую к тебе любопытство, — сказала она, подняв голову. — Ты всегда был рядом, но я не знаю тебя. Как я могу любить того, кого не знаю? А ты опять отсылаешь меня на континент.       Абрахас молча застегнулся, поправил одежду, не отрывая взгляда от племянницы. Догадается или нет?       — Я не поеду в школу, — отрезала Эрна и вернулась на свой фальшивый подоконник. Догадалась. Он никогда не прикажет ей.       Эрна наблюдает за ним с интересом ученого, настойчивостью мужчины и любопытством женщины. Она задает вопросы нескольких категорий: чтобы узнать о нем, чтобы спровоцировать его и чтобы показать, что она уже не ребенок. Абрахас держит ее на расстоянии; и так слухами полнится свет — шестнадцатилетняя девушка в доме нелюдимого богача, рожденного от родных брата и сестры. Эрна ходит по своему этажу в одной рубашке, короткой, едва закрывающей бедра, и спит обнаженной, и сама не знает, зачем. Абрахас появляется на завтраках и обедах в наглухо застегнутом длинном камзоле, волосы заколоты палочкой; за едой он ведет светские беседы на отвлеченные темы или молчит. Эрна начинает чувствовать себя обманутой и нежеланной, и словно почувствовав это, Абрахас однажды, встав из-за стола и чинно распрощавшись, вдруг наклонился к плечу остолбеневшей от неожиданности Эрны, провел губами до шеи, по горлу, резко оторвался и выпрямился.       — Носи более закрытую одежду, — сказал он холодно. — Я тоже давно живу среди людей и некоторые их слабости стали мне характерны.       Эрна, едва переводя дух, усмехнулась ему вслед, не зная, что он, уходя, усмехнулся точно так же: он дал ей пищу для фантазий, показал, что хочет ее, все сделал правильно.       Лестрейндж, хвала небесам, как раз был счастливо женат, как и Мэтт, потому проблем с женщинами, которые должны помочь невесте перед свадьбой, не возникло. Эрну одели в тусклое золотое платье, затянув пояс так, что талию можно было обхватить ладонями, опустили на грудь тяжелое ожерелье, от которого у нее дыхание сбилось. Говорить с женщинами она не могла, те не знали немецкого.       — Беру тебя в жены, — проговорил Абрахас, бережно обхватив ладонями ее лицо, и тени за его головой сформировали странные линии, похожие на рога, как на древнем гобелене в ритуальном зале, куда они спустились, чтобы совершить обряд. Эрна не слушала дальше, вдруг ощутив дикий страх, неестественный, противоестественный, Абрахас ведь говорил ей о том, что женщины боятся мужчин только среди людей, а они нелюди, потомки сидов. Она не собственность, она королева. И словно подтвердив это, Абрахас, презрев новую моду на свадебный поцелуй перед гостями, медленно наклонился и осторожно коснулся губами ее раскрытой ладони.       Однополые школы-интернаты, в которых учатся вейлы — не самое благополучное место с точки зрения морали. Эрна Малфой была красива, и это замечал не только Абрахас. Ее внимание покупали, ее благосклонности жаждали, потому стоило ей только намекнуть, что ей хочется перед сном с кем-то из подруг поговорить по душам, как на счастливицу немедленно обрушивалась волна ненависти и зависти, только той все равно, ведь ночью под одеялами Эрна, сняв с плеч рубашку ценой в бальное платье, обнажив грудь, медленно и глубоко целовала ту, кого выбрала на этот раз, подставляясь под чужие руки. Эрна не считала что любит или даже влюблена, девушки нравились ей внешне, мужчин она и не видела, кроме преподавателей, но те казались ей смешными и некрасивыми. Те, кого она выбирала, специально так, чтобы стравить потенциальных конкуренток между собой, возможно, ее любили. Эрне было противно ласкать их самой, она даже не пыталась, остановившись на поцелуях; но когда те проникали в нее пальцами или даже ложились между ее ног, спускаясь языком вниз, просто закрывала глаза и получала удовольствие, не думая о том, что его ей доставляет какой-то другой человек. Для Эрны существовала только она сама, ее желания и удовольствие, которые стояли куда выше морали, чужих чувств и привязанностей.       Ей казалось, что с мужчиной будет то же самое. Те, кто в каникулы успели повстречаться с парнями, рассказывали разное, но суть Эрна уловила и сделала вывод, что в отношениях ничего фактически не отличается, лишь немного с точки зрения физиологии. Аполлинер, с которым она была помолвлена, представлялся ей абстрактным, она ничего не чувствовала по отношению к своей помолвке. Но когда Абрахас вошел с ней в свою спальню на этаже главы рода и запер за собой дверь и повернулся к ней, она вдруг ощутила ком в горле.       Она год привыкала к мысли, что он станет ее супругом, еще полгода пыталась представить себе, как ляжет с ним в постель. Проще было вообразить, как она занимается любовью со статуей из лабиринта, где хранятся коллекции, несмотря на то, что он… не красив, но привлекателен, странно и нелогично притягателен. Ей казалось, что она может спуститься на завтрак голой, сесть на стол перед Абрахасом и поставить тарелку между своих ног, он даже внимания не обратит. Тот поцелуй, сухие губы на ключицах и горле, ощущение сладко замершего тела казались ей сном, настолько отстраненным выглядел всегда спокойный глава рода Малфой. Эрна знала о том, что Абрахас делал предложение ее матери, и понимала, почему та ему отказала. Но почему она сама согласилась? Он ведь не принуждал ее, просто… пробудил в ней интерес, бросил ей вызов. Он, в отличие от всех, был совершенно равнодушен, заботился, холил и лелеял, но она не волновала его, и это заставило ее сказать, что она желает разрыва помолвки с Аполлинером под предлогом того, что она не знакома с ним, у него и так много сыновей, и она не хочет уезжать. Они все же встретились; Эрна уже была невестой Абрахаса, и Аполлинер прибыл в Англию по делам семьи и чтобы подтвердить, что Малефлуа остаются с ним на одной стороне в любой войне. Он смерил Эрну оценивающим взглядом, и та почувствовала неприкрытое и явное восхищение и желание, но ей стало неприятно из-за этого. Снова страх, как тот, что бывает от людей и у людей. Он хотел ее, хотя не знал, и она была ему не нужна.       Эрна глянула в глаза Абрахасу, страстно желая найти там подтверждение тому, что даже если он захочет ее, она будет нужна не только как способ удовлетворить свои потребности. Что он не будет вести себя с ней так, как она сама с другими.       Абрахас словно знал ее тело лучше, чем она сама. Эрне нравилось бездействовать и ждать, пока другие сделают ей приятно, но она понятия не имела, что так страстно отзовется, когда Абрахас связал ее руки и завел за голову. Несмотря на кажущуюся хрупкость, Абрахас был сильнее ее во много раз, его тело, тонкое, кажущееся полупрозрачным от худобы, придавило ее словно многотонным весом. Эрне семнадцать, всего семнадцать — она считала себя знающей, опытной, ее тело было ею изучено, он и движения повторяет знакомые, но ощущение совсем другие, словно то, что было прежде, она не чувствовала, а где-то слышала об этом рассказ. Он целует ее в губы, но по-другому, властно и возбуждающе, в нем совсем нет влюбленной тревоги, неопытности и восторга, который испытывали от близости с ней другие; он касается ее груди, и она наливается странным томлением; его пальцы скользят в ней медленно, размеренно, и это внезапно приятнее, чем то, как делали, слушая ее веления. Абрахас не дает ей взглянуть на самого себя, Эрна видит только его лицо и плечи, расписанные странными узорами. Волосы падают с его спины, закрывая от Эрны все, остается только он один, но и его Эрна не видит больше, только чувствует, потому что он слишком близко. «Лицом к лицу лица не увидать…» — кажется, это фраза из магловской классики; Абрахас прячется от нее в предельной близости, создавая впечатление полного доверия, они обнимаются, и в спальне тихо-тихо. Абрахас держит одной рукой Эрну под голову, другой сжимает край простыни, которая укрывает их обоих, и замирает, прижавшись щекой к щеке своей жены. Ей не должно быть больно: она была страстной и вовсе не отличалась застенчивостью, совсем как Исида, ее тело с радостью принимало его ласки, хотя она сама, не признаваясь себе, его боялась. Руки ее теперь свободны, Абрахас одним движением сдернул свой шейный платок с ее запястий. Эрна прерывисто вздыхает и сразу же настороженно вздрагивает, Абрахас ловит ее губы и неторопливо толкается снова; Эрна вцепляется ему в спину и пытается сжать колени. Ей хочется застонать от боли, но не больно, только немного неприятно, и то куда сильнее из-за того, как он на нее навалился. Тишина давит — Абрахас дышит беззвучно, кровать не скрипит, слышен только шорох шелка по коже и вдруг резкий треск — Абрахас порвал простыню, сжав слишком сильно. Они с Эрной размыкают губы, смотрят на торчащие нити, обмотавшиеся вокруг пальцев лорда, друг на друга, и Эрна вдруг смеется заливисто и громко и уже сама целует его в шею, словно этот миг неловкости, человечности, дал ей вдохнуть полной грудью.       Как и Абрахас, Эрна не любит влагу и звуки голосов. Их любовь тихая, неслышная, как будто барханы погребают под собой стоны и слова. Эрна спит в комнате главы рода и каждую ночь занимается с ним любовью, но днем они словно не замечают друг друга, могут разойтись в разные стороны от двери спальни и встретиться у нее же вечером. Иногда к Абрахасу приходят гости, и тогда они сидят вместе, как и положено, пусть и не разговаривают друг с другом, ладонь мужа лежит на подоле платья Эрны, и она кончиками пальцев трогает его запястье.       «Я люблю его?»       Абрахас — внимательный и заботливый муж, но Эрне порой даже мысленно хочется сказать «хороший хозяин». Все, что окружает Малфоя, добротное и дорогое, он сам ухаживает за деревянными луками, хотя не стреляет из них, чистит старинные мечи так, что они сияют, смазывает единственное в доме огнестрельное оружие — немецкий автомат. Книги в мэноре, даже самые древние, заботливо переплетены, перечислены и расставлены в порядке. Эрне нравится наблюдать за тем, как Абрахас преображает вокруг себя пространство, обходит свои владения, придирчиво оглядывая и сразу исправляя все несовершенства. Он сам реставрировал старинные пергаменты, закатав рукава и поставив в кабинете тазы с особым клейким средством, а потом развешивал мокрые старинные рукописи по всей галерее. Эрна ловила на себе его взгляд и улыбалась, и вид мужа, сидящего на ковре по-турецки с тазами, кистями и сетками для разглаживания тонкой кожи, внушал ей какой-то особенный покой. Мэнор перестроен по его проекту, витражи и стеклянные экраны и купол над главной лестницей появились только потому, что Эрна обмолвилась, что ей кажется слишком пустым белый-белый дом. Но иногда у нее появляется чувство, что она лишь вещь, дорогая вещь из окружения Абрахаса Малфоя, и ничего с этим ощущением она поделать не может.       «С ним лучше, чем без него», — наконец находит Эрна приемлемую формулировку, глядя на Абрахаса в полутьме спальни. Он спит, отвернувшись от нарисованного окна, одеяло сползло, обнажив грудь. Эрна провела пальцем по татуировкам, не заботясь о том, разбудит она его или нет — ей хотелось потрогать, хотелось, чтобы он открыл глаза, посмотрел на нее, что-то сказал. Абрахас перехватил ее руку, потянул к себе и только тогда, когда они оказались лицом к лицу, открыл глаза. Эрна, не сводя с него блестящих глаз, высвободила руку и пальцем написала на его ребрах три слова.       — Это не зависит от меня, — отвечает Абрахас. — Но я рад.       Эрна написала снова, почти царапая, губы у нее дрожали, как от обиды. И, сидя на нем, вдруг через голову сняла с себя рубашку.       — Тогда иди ко мне, — он раскрыл ей объятия, и Эрна пыталась спрятаться в них от своей неясной тоски. Его руки погладили ее по спине, он притянул ее к себе ближе, чтобы между ними не осталось даже воздуха, но все равно еще недостаточно.       — Обещай! — потребовала она вслух, у нее не осталось терпения чертить буквы, когда глубоко и сладко толкается внутри его плоть, и в глазах Абрахаса появилось что-то новое, что-то неизвестное: чудовище показалось из пустоты, и чудовище сказало: «Мое!» — Конечно, милая, — он сплел с ней пальцы и мягко заломил ее руки за спину, заставляя выгнуться сильнее, прижаться к себе еще теснее; теперь между ними не осталось ничего, даже атомов; Эрна вдруг впервые за все время, проведенное ими в постели, едва слышно стонет, и хотя Абрахаса до бешенства раздражают звуки, не являющиеся осмысленными словами, в этот раз он едва не задохнулся от осознания внезапно обрушившейся на него простой человеческой мужской гордости, что у его тихой разумной девочки прорезался голос. — Я даже знаю, как мы его назовем.       Абрахас сидел на диване, зайдя в кои то веки на этаж своей супруги днем. С тех пор как она забеременела, они вроде как должны спать отдельно друг от друга, а на деле Абрахас появляется в ее комнате сам, а не она приходит в его спальню, как прежде. Он начал ощущать неясное беспокойство, если не видит ее, как будто он что-то забыл, что-то важное, что-то основополагающее. В ее присутствии все встает на свои места, приходит в пронзительную гармонию. Эрну не красит материнство: ее лицо блекнет, тускнеют волосы, на руках появляются пятна, кожа становится рыхлой. Эйвери и Лестрейндж смотрят на нее сочувственно, Волдеморт — Эрна называет его Томом, как он ей представился при первой встрече, так она и запомнила — старается не поднимать глаз; его отталкивает вид беременной женщины, и он тщетно старается это скрыть.       — Том меня боится, — с усмешкой сказала Эрна Абрахасу. В комнате слишком тепло, чтобы прикасаться друг к другу, поэтому она, откинув руку в сторону, накручивает на пальцы прохладные пряди волос своего мужа.       — Он не приемлет личной ответственности, — ответил Абрахас, не открывая глаз. — Куда проще руководить сотнями людей и решать судьбы государств, чем знать, что только от тебя полностью зависит еще одна жизнь. Ты не можешь принять решение, не учитывая ответственности, не можешь забыть, разозлиться, устать. Потому он боится тебя и уважает меня и Рольфа.       — У многих есть дети, — Эрна повернула голову.       — Большинство из этих многих не может сказать, какой будет их жизнь. Они даже не знают, какой будет их собственная жизнь.       — Ты тоже не знаешь, — Эрна погладила рукой живот. Она сразу восприняла своего будущего мальчика как отдельную личность со своим строптивым характером. Он уже сразу демонстрировал, что ему нравится или не нравится, пинаясь так больно, что Эрна вынуждена была среди дня ложиться в постель и лежать там, свернувшись в одну позу. Ему точно не нравился Абрахас, из-за чего Эрна над мужем подшучивала, любая музыка и запах цветов; любившая раньше сад мэнора Эрна теперь была вынуждена отказаться от прогулок в нем, зато ему по душе был звук голоса матери и шоколад. Есть его Эрна не могла, ее тошнило, но приходилось двигать к себе блюдо с конфетами и вдыхать запах.       — Знаю, — возразил Абрахас. — Мои дети, внуки, правнуки и потомки на пять поколений обеспечены всем для достойной их жизни. Мой дом защищен. Для своих детей я выбрал лучшую женщину из всех живущих на земле. Мы строим мост…       — А если ты умрешь? — тихо спросила Эрна. — Все на земле внезапно смертны.       — Я лишь один из многих, — отозвался Малфой, наконец открыв глаза. — Я передам все тому, кто продолжит меня. Он уже существует, — он осторожно приподнялся и провел ладонью по скользкой ткани ночной рубашки, надеясь, что своенравный сын простит ему близость со своей матерью.       — Осторожно, — предупредила Эрна, удобнее устраиваясь на подушках. — Ему может не понравиться.       — Маленький ревнивец, — мурлыкнул Абрахас. — Такие сыновья убивают отцов за единственную слезинку своих матерей.       — Ты никогда не давал мне поводов для слез, — Эрна прикрыла глаза, прислушиваясь к себе и Абрахасу. Почему-то она слышала его движения до того, как он ее касался, хотя это было физически невозможно, чувствовала собственное тело кончиками его пальцев. Такое разве возможно? Возможно. Даже ребенок в ней притих, словно оцепенев от мига высшего единения своих создателей.       И в самый острый пик наслаждения что-то надорвалось в Эрне. Без боли, она даже испугаться не успела, но в ней словно лопнула невидимая струна. Ее магический поток начал угасать. Ни один магический род не выдерживал столько поколений кровосмешения, как Малфои — семьи вырождались, дети убивали своих родителей и даже ценой их жизни не могли дожить до рождения. Абрахас никогда не задумывался, почему в его семье было традиционно двоеженство: матери из рода Малфой раньше зачастую умирали, их дети, куда более сильные магически, чем ослабленный нагрузкой на магию и на все органы от беременности организм женщины, перетягивали на себя магические потоки, разрушая их. Конечно, матери инстинктивно сопротивлялись, их магия цеплялась за них, и тогда появлялись вырождения у детей: Бальтазар Малфой, не убивший свою мать, был горбат, его сестра и жена практически не видела, у других детей проявлялись иные болезни, они часто погибали в детстве. Малфои, обманывая судьбу, придумывали и проводили все больше ритуалов, и те, кто должны были умереть, выживали. Абрахас считал, что его жертва и согласие на кровь Гриндевальдов, которая отныне будет в правящей семье Малфой, избавят Эрну от угрозы. Никаких признаков не было, она легко колдовала, и целители радостно удивлялись тому, как просто леди Малфой вынашивает такого сильного наследника от неслабого колдуна Абрахаса; конечно, обычные сложности присутствуют, но ничего особенного. Ее магический поток не истончился, как должен бы, а просто угас в один момент, но Эрна почувствовала только странную сонливость.       — Он опять разыгрался, — прошептала она, обняв себя рукой. Ребенок буйствовал, переполненный магией, но ни она, ни Абрахас этого не поняли.       Потом, вспоминая, Абрахас недоумевал, как он не увидел того, что происходило с Эрной. Поразмыслив, он пришел к выводу, что влюбился, и любовь ослепила его. То непонятное чувство тревоги, которое не покидало его, стоило ему выйти из ее комнаты, являлось банальной тоской по ней — а может, предчувствием беды. Целители сказали ему, что если Эрна переживет ночь, то выберется, но ничего обещать они не могут. Абрахас оставил Эйвери разбираться с деньгами, выпроваживать всех из его дома, а сам вошел в комнату жены.       Эрна не отдала ребенка. Наследник рождался почти двадцать часов, она была измучена до такой степени, что с трудом различала предметы вокруг себя, но когда ее сына попытались унести, на одной ярости нашла в себе силы сесть на постели и звонким, дрожащим от злости голосом приказать оставить его в комнате. Абрахас позволил, и теперь стоял над кроватью, глядя на полусидящую в подушках Эрну и лежащего на одеяле завернутого ребенка.       Он должен назвать его Люцифером, как велела ему Исида, должен сделать так из уважения к ее памяти и в знак любви к ней, но… Исида стерлась из воспоминаний, остались лишь отвратительные моменты из последних лет ее жизни. Ту девочку, с которой он не расставался, девушку, которая делила с ним постель, Абрахас помнил лишь по собственным мыслям о ней. Абрахас не был христианином и не имел предубеждений; его собственного деда звали Ксафаном в честь демона, а отец носил два имени, одним из которых было имя Бальтазар, но библейские предания Абрахас знал отлично и помнил, что Люцифер пошел против собственного отца. Этого он не желал.       — Ты принесла свет в мою жизнь рождением, — проговорил он, ставя стул перед кроватью. — Своим рождением, Эрна. Дай его мне, — Эрна не смогла даже поднять его, и Абрахас, привстав, сам взял ребенка на руки. — По праву главы рода и семьи нарекаю тебя, Люциус Абрахас Малфой, наследник рода… родов Малфой и Гриндевальд по крови и магии. Да будет так.       — Дитер, — шепнула Эрна, разлепив сухие губы. — Я тоже хочу дать ему имя.       — Люциус Абрахас Дитер Малфой, — проговорил Абрахас и улыбнулся, сверкнув в полутьме широкой улыбкой, такой редкой на его всегда спокойном лице; Эрна вспомнила, как впервые заметила, что у него не два, а четыре клыка на верхней челюсти. Абрахас сказал ей тогда, что у него аномалия: не тридцать два, а тридцать четыре зуба. — У нас теперь есть сын!       — Я привыкла к этой мысли за последние полгода, — едва слышно, но ехидно ответила Эрна. — Ложись ко мне.       Абрахас снял туфли и пиджак, закатал рукава рубашки, трансфигурировал брюки в мягкие штаны и лег на одеяло, обняв Эрну одной рукой и прижав ее к себе так, чтобы она положила голову ему на плечо. Люциуса он вернул ей, но на всякий случай поддерживал, хотя падать ему было некуда.       — Я не умею воспитывать детей, — сказала ему на ухо Эрна. — А если я стану плохой матерью?       — В семье Малфой воспитанием занимаются мужчины, — отозвался Абрахас. — Ты будешь его любить и радоваться его успехам. Показывать пример, чтобы он выбрал себе жену, похожую на тебя.       Похожую, конечно, похожую. Через пару лет надо задуматься о том, чтобы создать Люциусу невесту, но и дочь Абрахас воспитает самостоятельно; видел он уже, что случается, когда что-то уходит из-под его контроля, яркий тому пример — Исида. Если б не взращивали в ней свободомыслие… с другой стороны, тогда не появилось бы Эрны. Он поцеловал ее в висок.       — Ты что-нибудь хочешь? — спросил он. — Только скажи, я все сделаю.       Эрна понимала, что умирает, но у нее не достало храбрости сказать об этом Абрахасу. Ей уже не было больно, но она чувствовала, что жизнь уходит из нее с каждым выдохом, чего-то важного, необходимого в ней становится все меньше; это магия уходит? Сердце замедляется? Она не знала, и ей было страшно остаться одной. Люциус, ее единственный сын со странно осознанным взглядом с самого рождения, лежал на ней, в ее руках, но она не чувствовала приятной тяжести. Она не могла пошевелиться и только смотрела на него и на Абрахаса, который накрыл ее ладонь своей, и все пыталась поймать за хвост мысль, которая будет достойной для того, чтобы думать ее в последний час.       Отчего-то вспомнился Том, который однажды, когда Абрахас пропадал в лесу со своим единорогом, решил не прийти позже, а подождать его. Тогда, желая развлечь беседой жену своего друга, он прочел ей стихотворение, точнее, отрывок, причем читал его так, что та сначала не поняла, что это литературное произведение, а не его собственные мысли.       — Достойно ль смиряться под ударами судьбы, иль надо оказать сопротивленье? И в смертной схватке с полчищами бед покончить с ними? Умереть. Забыться. Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ, — он сделал паузу. — Какие сны в том смертном сне приснятся, когда покров земного чувства снят? Вот и ответ, — повторил Том, не сводя глаз с Эрны. — Правда, что Малфои уходят после смерти на дно бесконечного моря?       — Не на дно, а на остров, где цветут яблони, — поправил появившийся в дверях Абрахас, сбросил высокие перчатки, едва заметно прихрамывая, прошел в гостиную. — И не уходят, а возвращаются. Хотел меня видеть, дорогой?       — Мне тут отказали, — усмехнулся Реддл. — Причем позорно. Я уж думал, что никогда не психану, а тут даже статую пнул и проклял нематериальный предмет. Натурально проклял, магию почувствовал! Разве можно проклясть что-то абстрактное?       — Ты сделал предложение?! — из камина выступил Рольф Лестрейндж. — Давно пора, а кому?       — Мне отказал Дамблдор, — закатил глаза Том.       — Ты сделал предложение Дамблдору?! Том, зачем? — картинно ужаснулся Абрахас.       — Не слушайте вашего впавшего в детство супруга, — невозмутимо обратился Реддл к Эрне под общий смех. — Я всего лишь хотел устроиться преподавателем в Хогвартс.       Какие сны приснятся ей, когда она сдастся и закроет глаза? Эрна из последних сил повернула голову и медленно-медленно смежила веки. Еще несколько мгновений она осознавала свою личность, себя, Эрну Малфой, леди правящей семьи, мать наследника двух родов, который никогда не услышит от нее, как она любит его, как благодарна его отцу за его существование. Если цена за появление Люциуса — ее жизнь, то она рада заплатить ее, и только две мысли не дают обрести сразу долгожданный покой. Будет ли знать о ней Люциус? Любил ли ее Абрахас? Последней мыслью перед бесконечной тьмой было его имя.       — Где Люциус? — спросил Абрахас, спустившись в римский зал уже полностью в трауре. Его уже ждал там Рольф Лестрейндж; Эйвери и Волдеморт оставались на улице, обоим было тягостно в опустевшем со смертью Эрны доме.       — Жене отдал, — отозвался Рольф. — Руди его не обидит, она проследит. Эрна… уже в катакомбах, Мэтт все подготовил.       И настороженный сочувствующий взгляд; Абрахас, заметив, раздраженно отвернулся. Эрна умерла много часов назад, ночью, он не почувствовал ее ухода, а проснулся с уже остывшим телом. Он не был удивлен или сражен горем, просто в доме стало пусто в один момент понимания, что ее больше нет. Абрахас еще полежал, рассеянно поглаживая ее волосы, потом встал с постели, неспешно оделся, поднял на руки Люциуса — тот проснулся только тогда, когда Абрахас дошел с ним до двери.       — Тише, — проговорил Абрахас едва слышно, опередив его крик, остановился, совсем низко наклонившись к ребенку. — Не зови мертвых, Люциус. Они могут услышать.       Они могут услышать и прийти. Разве мать оставит свое дитя в этом враждебном и непредсказуемом мире, если сын будет звать ее? Абрахас ногой распахнул дверь и вышел из комнаты, чувствуя, как рвется в нем что-то важное, такое нужное, что пока оно было в нем, он даже не замечал, настолько все было правильно. А теперь в нем сквозная рана, и ветер пронизывает его ребра, словно насквозь протыкает ледяной проволокой. Она остается там одна, без него; он сказал, что не оставит ее, но уходит, каждым шагом увязая в воздухе, как в болоте. Эрна, Эрна! Его кровь, его имя, душа его дома, его леди, совершенная красота, раскрывающая ему объятия. Он вырастил из нее неземное создание, слишком идеальное для этого проклятого людского мира; люди не забрали ее у него, не смогли, он выкрал ее у всех до того, как пришло время отпускать ее из клетки закрытой школы, но отняла смерть. Теперь на его руках его и ее сын, и он должен уберечь его, следить лучше, делать больше. И так слишком много он допустил ошибок с Исидой по молодости, с Эрной по незнанию. Он вынес урок. Он должен был заметить раньше, что ей плохо, но собственная любовь затуманила его взгляд, он видел в ней то, что хотел видеть. Судьба жестока, а глупость зачастую слишком дорога. Он должен был быть лучше, тогда она осталась бы с ним. Длинная белая простыня, в которую завернут Люциус, свисает с его рук почти до самого пола, и когда Рольф и Том видят Абрахаса, который несет на руках ребенка в чем-то белом, им обоим на миг приходит в голову одна ассоциация — с человеческим жертвоприношением.       — Я могу просить вас ответить за меня на письма, которые прислали мне в связи с рождением наследника? — вежливо спросил Абрахас, останавливаясь на пороге. — Факсимиле я дам.       — Как Эрна? — первым почуял неладное Реддл.       — В связи со смертью моей супруги мне будет несколько затруднительно отвечать на поздравления, — спокойно продолжил Малфой, словно не услышал его слов. — И, честно говоря, некогда.       Рольф и Реддл переглянулись. «Мэтта зови, — бросил Тому Лестрейндж и подскочил к Абрахасу, схватил его за локоть, но незачем: тот твердо стоял на ногах. — Дай мне его. Давай-давай, — он взял Люциуса одной рукой и потащил Малфоя к дивану. — Коньяк или сразу в дуэльный зал?» Абрахас посмотрел на него непонимающе, мигнул, потом слабо улыбнулся. «Мне немного не до развлечений, Рольф, — проговорил он. — После похорон, хорошо?»       На похоронах Абрахас вдруг понял, что не чувствует времени. Оно обтекает его, как бурная река острую скалу, и только незаметно стачивает, стачивает, и он предвидит, как рухнет в поток: неожиданно и страшно. Рольф и Реддл держат его за руки, словно он бросится на гроб, но Абрахасу это даже не приходит в голову. Он просто стоит между могилами Исиды и Эрны, что лежат на местах первой и второй его жен, смотрит на их последние каменные постели, и ни единой мысли нет в его голове. Мэтт подходит и обнимает его за пояс, уводит прочь, потом останавливается в катакомбах и говорит Лестрейнджу и Тому, чтобы шли наверх, в усыпальницу.       — Мы вас ждем, — многозначительно предупредил Рольф.       — Нет, я не буду, — вдруг оживился Абрахас. — У меня ребенок, надо вообще весь товар из дома убрать.       — Ты ж его не грудью кормить будешь, — фыркнул Лестрейндж. — Да и вообще можешь пока его моей жене оставить, будет Руди компания, а ей-то какая разница, один ребенок или два.       — Нет, — повторил Малфой и даже мотнул головой, его повело, и он вцепился в локоть Эйвери.       — Мы вас ждем, — с напряжением в голосе проговорил Том и поскорее увел Рольфа на поверхность.       Эйвери воткнул факел в крепление, не отпуская руки Абрахаса, и завел его в комнату, где четыре могилы — там лежат глава рода, его жена и два сына. Абрахас без интереса огляделся и сел на каменную плиту. «Встань, — велел Эйвери, снимая с себя камзол, постелил его на могилу и только потом позволил ему сесть снова. — Что ты хочешь, Абрахас? Скажи, я сделаю все, что в моих силах».       — Она мне не ответила, когда я ее так спросил, — отозвался Малфой, даже не удивившись тому, что Мэтт слово в слово повторил его собственную фразу. — Я спросил ее, а она не ответила. Я должен был понять тогда, но мне показалось, что ей просто хочется спать. Я был неправ, — он вдруг поднял голову. — Это я приучил ее быть тихой и молчать, я так воспитал ее, и она не жаловалась. Веди я себя по-другому, она бы сказала мне с самого начала, что что-то не так. Мне нельзя повторить это с Люциусом, Мэтт. Но разве я могу? У меня нет больше права на ошибку, но у меня руки опускаются.