Великий из рода Малфой

      Иногда Мэтту кажется, что он будет проклят за все это, особенно за то, что делает сейчас, именно здесь и в данную секунду. Абрахас, овдовевший сутки назад, скалится шальной усмешкой — о, вот уж кто точно проклят не будет, нелюдям нипочем слова о стыде и морали, они пьют их, как кислое вино, ведь праздник тела — не такой уж значимый повод, чтобы откупоривать вековые бочки. «Ну, посмотри на меня, — Абрахас в свете факелов кажется нарисованным на холсте: белые зубы, белые волосы, черные ресницы и черным обведены зубы в рамке тонких губ, бросающих в свете огня тень на язык. — Посмотри, говорю же, — выдох теплый и нежный, как его рот, но Эйвери не может оторвать взгляда от блестящих клыков; их не два, как у людей, а четыре на верхнем ряду зубов. — Мэтт, смотри на меня!» — наконец приказ.       Эйвери поднимает взгляд и смотрит в безразличную пустоту его глаз.       — Мы в усыпальнице, — напомнил он, ненавидя себя за то, что если Абрахас сейчас скажет ему «Продолжим!», он не возразит. — Здесь похоронены…       — Это могила Роланда Малфоя, — Абрахас, расхристанный и непривычно взъерошенный, любовно приложил ладонь к холодному камню. — Он любил жизнь, ценил каждый ее миг: хорошее вино, красивых женщин, крепкую битву и добрых друзей. Его жизнь была настолько полной и сочной, что чтением страниц летописи о нем можно утолить голод. Его супруга была ему под стать, пусть и старше на двенадцать лет; в ее честь крестили корабль именем Белой ведьмы, — он посмотрел на Эйвери и озорно прищурился. — Не думаю, что они в обиде. — Ты отвратителен, — сообщил Мэтт, поднимаясь и отряхивая камзол, упавший с могильной плиты. Ему казалось, что Абрахас любит Эрну. Приходя в Малфой-мэнор, он неизменно натыкался взглядом на трогательно соединенные руки лорда и леди. Абрахас превратил холодный дом в прекрасный радостный дворец, похожий убранством и роскошью на мавританские резиденции, только для Эрны. Над Малфой-мэнором каждый праздник небо расцветало дивным садом — Абрахас разорялся на фейерверки, только бы Эрна просто улыбнулась ему и прижалась, обняв его руку; он водил ее в магловскую оперу и на спектакли, билеты на которые не могли достать богатейшие люди Европы, выкупил в ночном королевстве голубую кошку — фамилиара, за которого и убить могли: в случае опасности этот безобидный зверек мог разорвать взрослого мужчину за несколько минут, мог исцелить ранение, позвать на помощь. Рольф и Мэтт обходили его за несколько метров, слыша угрожающее рычание: только сам Абрахас и Реддл удостоились чести и могли его погладить. Он умер в ночь, когда не стало Эрны, всего день назад — и Абрахас сейчас сидит напротив раздавленного своей ничтожностью Мэтта Эйвери и смотрит на него равнодушно.       По крайней мере так кажется со стороны. — Скажи мне это еще раз, только чуть более зло, а то совсем не верится, — закатил глаза Абрахас, откидывая голову на золоченую надпись на черном граните. Изо рта его вырвался пар. — Пойдем, или Рольф в одиночку уничтожит предзаказ, а мне с Испанией потом чем, сразу героином расплачиваться? Так бизнес не делается, мне их надо сначала прикормить, потом они уже никуда не денутся.       Мэтт поднял его на ноги, обнял, удерживая на ногах. Если сам Малфой без стыда, может, и ему не стоит испытывать его за них двоих? Абрахас сжал виски пальцами, пережидая приступ головной боли, потом посмотрел на Эйвери. Отчаяние, незаметное поначалу даже ему самому, вдруг подкосило его колени, кровь отлила от лица и рук. Он хотел доказать самому себе, что смерть Эрны, пусть и стала печальным событием, не может никак на него повлиять, изменить его. Абрахас почувствовал, как замедляется сердце, как будто он умирает, но это был не страх, не гнев, не печаль, а странное оцепенение, словно само тело Абрахаса отказывалось функционировать без Эрны. Ему не хотелось даже дышать. Когда он понял, еще лежа в постели, что Эрны больше нет, он не чувствовал такого всепоглощающего одиночества. Мэтт не мог спасти его от этого стылого чувства, хотя именно в нем, сидя на могиле Роланда Малфоя, промышлявшего пиратством и топившего корабли с веселой присказкой, что отправляет всех в гости к своему прародителю, Абрахас тщетно искал путь спасения из бездны, в которую внезапно провалился. Стыда он не испытывал, в этом Эйвери был прав, но он не понял, почему Абрахас внезапно, словно знал наверняка, что Мэтт не оттолкнет его, наклонился к нему и, помедлив мгновение, коснулся своими губами его, медленно раскрыл рот, скользнул по его зубам, проник внутрь, отравляя собой его совесть, провел своим языком по его с тщательно выверенной нежностью, а потом дал расстегнуть на себе рубашку, спустить ее с плеч, удерживая Мэтта за волосы, чтобы тот не мог ни отстраниться, ни оставить на нем какой-то след своей страсти. Абрахас очень хотел почувствовать себя живым, но Эйвери оделся и теперь отводил взгляд, а Малфой оказался еще глубже в бесконечной холодной тьме. Страсть не согрела его, и у него остался только один путь от пугающего ничто, которое окружило его, словно поджидало смерти Эрны — нечеловеческий, потому что что человек не способен на эмоции такой силы, священный, чистый гнев.       Кто-то должен ответить за ее смерть, за его боль и бессилие. Показное спокойствие, сумевшее обмануть Тома и Рольфа, слетело с него, как плохо закрепленный занавес в дешевом балагане, обнажив неприглядные внутренности театра, его вывернутые ребра и белые кости, и перед Мэттом, никак не ожидавшим таких перемен, предстал Малфой, растерявший весь свой шарм, загнанный в угол собственным глубоким горем, растерянный и оттого озлобленный.       Только вот любил он его от этой слабости не меньше.       — Что мне делать, Мэтт? — тихо и отчаянно проговорил Абрахас, обращаясь к единственному, кому было позволено видеть чуть больше, чем прочим. — Все, кто рядом со мной, умирают слишком рано. Отец, мама… они были молоды, отцу не исполнилось и семидесяти. Исида… что за болезнь забрала ее? Эрна. Она не говорила мне, что ей плохо, вдруг это внезапная смерть? Как мне защититься от нее, если я и причин ее появления не знаю? — Уж прости, но одиннадцать поколений кровосмешения могли… — начал было Эйвери. — Нет! — перебил Абрахас. — Не то. Причем здесь кровосмешение? Это… это истребление. Да, это истребление, — он прижал ладонь к щеке; Эйвери следил за ним с опаской. Абрахас словно сошел с ума, его речь, всегда спокойная и плавная, была отрывистой и сбивчивой, он больше не владел собой. И Эйвери теперь не был уверен, что то, что произошло несколько минут назад, было решением самого Малфоя. А тот продолжал. — Все сходится, Мэтт. Чертовы близнецы в Англии, они не подходили к мэнору, но вдруг они как-то… травят? Вдруг я тоже одной ногой в могиле и не вижу этого? А Люциус? Он даже пожаловаться мне не может, как я пойму?! Не знаю, мне нужно спросить у Тома, он в алхимии лучше меня. — Лорд Бальтазар умер во время войны, — напомнил Мэтт, сжимая его руки и целуя. — Близнецы тогда могли гадить только если Харону. — Они могли перехватить эстафету у других, — отозвался Малфой, блестя глазами. — Эрна — дочь Геллерта, она могла сказать об этом в школе; она была еще девочкой, детям свойственно не осознавать опасность. — Лорд Бальтазар умер до того, как Эрна отправилась в Швейцарию. — Целители! Точно, целители! — Абрахас вдруг бессильно зарычал. — Ч-черт меня дернул приглашать европейцев! Все сходится, Мэтт: для рождения Эрны мы с отцом открыли мэнор для целителей, они же продолжали ходить, когда Исида их звала для себя, для Эрны… боги, какой же я идиот. Отец, мама, сразу за ними Исида; Эрна уезжает на континент, я перестраиваю мэнор, все очищено от проклятий, сглазов, от всего, но Исиду уже не спасти. Но я ведь идиот, поэтому снова открываю для них свой дом! — Не ищи виноватых, Абрахас, особенно среди целителей, — Эйвери притянул его к себе, чувствуя, как его трясет. Он понял, что Абрахас просто не выносит мысли, что может прийти к выводу, что он не заметил, не услышал, не понял, то есть, оказаться виновным сам, потому и говорит это, чтобы его слова точно опровергли. Кто, как не Мэтт, может это сделать? Никого больше он и не послушает; Рольф и Том только обрадуются поводу обвинить кого-то в заговоре против Малфоев, чтобы перетащить Абрахаса на одну из сторон и приобрести в своих рядах сида, отчаявшегося и потому беспощадного и несправедливого. — Тебе не станет легче. Сейчас черная страница истории твоей семьи, но у тебя есть наследник. Эрна подарила тебе настоящее сокровище, вся ее любовь к тебе воплощена в твоем сыне, — ком появился в горле на этих словах. — Перестанешь верить целителями из-за таких беспочвенных подозрений? А если Люциус заболеет, сам его и прикончишь, чтоб не мучился? — У меня есть целитель для Люциуса, — отозвался Абрахас совершенно спокойно, и от такой разительной перемены Эйвери вздрогнул. Малфой мягко высвободил руки из его хватки и вытер уголки губ. — Женщин не должно быть в доме, и никого, у кого есть незамужние сестры или дочери. Не станет Люциуса — я буду вынужден жениться; на него сейчас настоящая охота начнется. — Об этом я как-то не подумал, — протянул Эйвери. — Ты прав. Закрой мэнор вовсе, оставь доступ только нам и жене Рольфа.       Абрахас качнулся назад, увеличивая расстояние между ними до пристойного. Мэтт единственный из людей, кто не только не вызывал у него острого отторжения на физиологическом уровне, но его присутствие было для него вполне приятно. Хотя нет, еще Геллерт, как ни странно. Мэтта Эйвери считали эгоистом, с которым невозможно договориться; Абрахас изначально обратил на него внимание как на головоломку, к которой непременно надо подобрать ключ, а теперь Мэтт упрямо тащил его из отчаяния, в котором Малфой оказался внезапно, провалился, шагнув прочь от могилы Эрны, и даже не заметил сразу, как утонул с головой, дойдя до того, что собственный разум его изменил ему, наполнился подозрениями, туманящими истинную картину происходящего, правду, заключающуюся в простой мысли: ты не всесилен, Абрахас Малфой; есть то, что неподвластно тебе, будь ты хоть тысячу раз нелюдем, есть то, что могущественнее, сильнее тебя, перед чем ты сам — ничто. Потомки сидов не боятся смерти, но не стоит мнить, будто они сильнее вечной госпожи.       Друэлла Блэк красавица, каких мало. Светлые волосы, тонкое лицо; рядом с Сигнусом Блэком, у которого мужественная, но довольно тяжелая, грубая внешность, она кажется прелестной, как богиня. Абрахасу приходится тратить много времени и сил на то, чтобы стать ее любовником, но не потому, что приходилось склонять ее к измене — нет, она рада его вниманию и польщена тем, что у ее ног оказался сам Малфой, богатейший вдовец Британии, наверное, самый известный холостой колдун этого полушария — после Геллерта Гриндевальда, конечно же, который — о, как это захватывающе! — его родственник. Время и силы уходят на самого Абрахаса, потому что ему надо привыкнуть. Друэлла человек, от нее даже пахнет человеком. У Эрны была сухая теплая, а не горячая кожа, и Абрахас чувствовал бархат, скользя губами по ее плечам. Его пальцы тонули в ее теле, он чувствовал ее возбуждение, но это всегда было аккуратно и… он бы сказал, уместно: никаких следов на одежде или простынях, даже если он сажал ее на колени в полном наряде и скользил рукой под юбки, улыбаясь ей в губы. Эрна никогда не отказывала ему, но давалась с холодной царственностью, и уже под ним оттаивала и распалялась, отвечая его движениям, ловя его губы и запрокидывая голову, чтобы он мог сжать ладонь у нее на горле, чувствуя ток крови. Друэлла его хотела, и когда они оказались наконец в постели, точнее, на полу в гостиной фамильного дома Блэков, Абрахас, заметив, что она без белья, с досадой понял, что не он решил, что все случится именно сегодня. Друэлла отдавалась ему со страстью, доходящей до исступления, он и сам загорелся ее желанием, о чем вспоминал со стыдом, от которого жгло глаза. Он сам на это рассчитывал и этого всеми силами добивался, но менее противно ему от этого не становилось.       Никакой любви между ними не было. Абрахас жалко рассчитывал на взаимное уважение, но отвращение к происходящему пересиливало в нем все иные чувства. Хуже всего на свете было то, что Друэлла разговаривала, вообще издавала какие-то звуки: разве может быть что-то более омерзительное, чем идиотское «хочу тебя» в момент, когда они уже раздеты? Абрахас тоскливо вспоминал Эрну, которая однажды разбудила его среди ночи и пальцем написала на его груди: «Дай мне ребенка» — он в тот момент дышать перестал от пронзившей все его существо нежности к ней. Эрна во сне раскрывалась, и он за время их недолгого брака приобрел привычку на всю жизнь просыпаться среди ночи; раньше чтобы укрыть ее и положить руку на ее бок, не давая ей снова сбросить теплое одеяло, потом — чтобы вспомнить о ней в странной тоске по особенной тишине, царившей в мэноре в ее присутствии. Абрахас вспоминал и ненавидел, но тотчас осаживал себя: нет, он не прав. Ему нужна Друэлла. Она окажет ему услугу.       Возвращаясь домой, Абрахас сбрасывал на руки дворецкому тяжелую мантию с кожаными вставками, стремглав несся в ванную, нырял в бассейн и под водой ждал, пока жажда воздуха не вытеснит все мысли из головы, включая мерзкие воспоминания о бурной встрече накануне. Друэлла Розье, но Блэк по крови, и муж ее тоже Блэк, ей свойственен и приятен более страстный темперамент, чем привычен Абрахасу, и он вынужден ломать себя, заставлять — мало того, что она человек, уж здесь точно не ее вина, и Абрахас не злился, но помимо этого он ведь хочет быть ею желанным, его дочь не должна быть плодом насилия. Насилие все равно происходит, но не по отношению к Друэлле, и Абрахас не может спать лежа, его тошнит, как будто его самого изнасиловали.       «Пап, ты болеешь?» — Люциус все равно пробирается в его комнату, хотя Фрэнк, дворецкий, уже у дверей спальни сторожит чуткий сон господина от его несносного наследника. «Нет, свет мой, — бескровно улыбается Абрахас, усиленно прогоняя мысль, что он жертвует ради этого ребенка слишком многим. Эрну убило рождение сына, Люциус выпил из нее всю магию, все жизненные силы, сам он вынужден спать с Друэллой, потому что объективно оценил всех возможных кандидатов на великую честь — рождение невесты для наследника рода Малфой, и Друэлла оказалась лучшей; не последнюю роль сыграли порядочность и цивилизованность ее мужа, который в случае разоблачения просто даст развод, не станет убивать ни неверную супругу, ни ее любовника, ни ее дитя. Абрахас понимает, что ему нельзя винить Люциуса: так сложились обстоятельства, что именно ему приходится жертвовать. — Я просто устал. Фрэнк! — он усиливает голос заклинанием. — Иди спать, нет смысла, Люциус у меня».       — Что ж такое, господин Абрахас, — сокрушенно говорит Фрэнк, входя в спальню с подсвечником. — И мухи мимо меня не пролетит.       — Кажется, Люциус освоил спонтанную аппарацию, — Абрахас косится на сына, тот зарывается в его одеяло, прячется под него рукой.       — Принеси мое одеяло, — велит он из пуха Фрэнку.       — Разве вы останетесь на всю ночь? — удивляется Фрэнк. — Господин Люциус, вашему отцу нужен отдых.       — Не твое дело! — Люциус мгновенно вскипает и срывается на визг, Абрахас болезненно дергается от громкого звука, и Люциус, заметив, сразу утихает и продолжает едва слышно, но от этого не менее яростно. — Я тебе приказал!       — Фрэнк, принеси ему, что он хочет, — Абрахас измученно возводит глаза к потолку. Завтра с самого утра Фрэнк начнет читать ему лекцию о воспитании детей, скажет, что нельзя потакать всем его прихотям… Придя в ужас от перспектив, Абрахас поворачивается к сыну. — Еще один раз повысишь голос в доме, и я сочту тебя слишком маленьким для того, чтобы ты сидел со мной за одним столом. Не можешь контролировать себя, кричишь на Фрэнка, значит, ты еще слишком мал. Я найму тебе ещё одного гувернера, чтобы он следил за тобой вечером и ночью, и на него сможешь кричать сколько угодно.       Люциус насупился и глубже зарылся в пуховое одеяло Абрахаса. Гувернеров он ненавидел и систематически вытравлял из дома, используя все доступные средства, включая зелья из лаборатории. Абрахас оплатил лечение и повесил на внутреннее помещение чары, которые накладывали на штабы командования во время войн.       — Он слуга, — наконец выдал Люциус. — Ты ему платишь!       — Он мой слуга, а не твой, — уточнил Абрахас. — Что я тебе говорил насчет своих вещей?       — Что нельзя их трогать, или ты закроешь от меня галерею, — отрапортовал Люциус и добавил виновато. — Я больше не буду.       — Правильно, — Абрахас сполз в подушки, обнял Люциуса одной рукой. От его волос пахнет каким-то теплым сладким запахом, маслом какого-то южного дерева — Люциус пошел в Геллерта, без масла его гриву не расчесать, да и выглядеть будет как-то по-деревенски; вот слуги и мучаются, пока волосы не отросли достаточно, чтобы их заплетать в косу. По ощущениям Люциус сразу чувствуется, как кто-то родной, Абрахас не может даже описать это чувство словами, просто отдыхает и успокаивается после встречи с Друэллой. Когда Фрэнк входит в спальню, Абрахас наконец-то спит, прижав Люциуса к своему боку. Фрэнк укрывает наследника и осторожно тянет край одеяла Абрахаса, чтобы у того не мерзла спина. Он всегда так делал, даже когда Абрахасу было лет двадцать пять, и он спал в библиотеке, укрывшись камзолом, Фрэнк неслышно приходил и укутывал его, стараясь не разбудить. Малфой в полудреме открывает глаза:       — А, это ты… — едва слышно произносит он и просит. — Оставь свет, — хотя в спальне царит тьма.       Абрахас машинально залечивает в очередной раз уколотый палец, долго смотрит, как впитывается в кожу капля крови. На нитях не должно быть никаких следов, потому он в каком-то ступоре ждет, пока ранка затянется окончательно. Семь часов над гобеленом, не разгибаясь, слушая истошные крики: неуловимо напоминает те вопли, которые Друэлла издавала под ним самим. Абрахас невольно передергивается от ассоциации и мысленно возвращается в момент рождения Люциуса: Эрна лишь раз вскрикнула, но собственный голос показался ей лишь усугубляющим мучения, потому она молчала, и только стон порой прорывался сквозь ее сжатые губы. В родовом поместье Блэков нет мужчин, даже целители только женщины, ну, как думают владельцы дома. Но на самом деле традиции древнего благородного дома попраны, леди рождает дочь не от мужа, а ее любовник сидит на верхнем этаже, вмешиваясь своей чуждой магией в многовековые чары гобелена. Абрахас, зажмуривая горящие от мелкой работы глаза, доделывает последние несколько стежков. «У моей дочери не будет звездного имени, — сказал он Друэлле заранее. — Она не Блэк». Друэлла в тот момент придирчиво отбирала цветы из огромной охапки, чтобы собрать букет для одной из гостиных. Несколько минут назад Сигнус, поприветствовав Абрахаса на пороге, отправился к своему брату: он знал, что Абрахас и Друэлла общаются, и не был против, даже мысленно не предполагая измены. Он видел Малфоев и, в отличие от многих, понимал, какого рода чувства испытывал к Эрне всегда кажущийся нарциссом Абрахас. Сигнус думал, что Абрахас из тех, кто позволяет себе роскошь делать то, что хочется; желания его к собственной супруге он не чувствовал, потому и не тревожился. Проводив его, Малфой обернулся к Друэлле, вопросительно поднял бровь. Друэлла, удивительно хорошо себя чувствовавшая — когда она носила Беллу и Андромеду, она едва ноги переставляла, сейчас же она даже по лестницам старого поместья ходила без помощи — хитро посмотрела вслед мужу и долго поцеловала Абрахаса в губы. «Я сначала думала, ты рассердишься из-за ребенка», — проговорила она. «Твоей дочери? — усмехнулся Абрахас. — Назови меня ее крестным отцом, и я с полным правом буду участвовать в ее жизни». «Не выйдет, — с сожалением проговорила Друэлла. — Крестным станет Орион, как и всем моим детям». «Но моя дочь не Блэк, — Абрахас уселся на диван, закинул ногу на ногу и в притворной строгости продолжил. — И даже не надейся, что я оставлю ее… вас обеих». Друэлла счастливо улыбнулась: кто бы мог подумать, что Абрахас Малфой окажется настолько прекрасным любовником, что он стал ей словно вторым мужем. Причем ничего от нее не требовал: ни уйти от Сигнуса — она не собиралась этого делать, ни признать, что дочь от него — а она и этого опасалась, готов был давать столько денег, сколько она потребует, обещал не раскрывать дочери тайну ее рождения, самостоятельно вышить медальон на гобелене Блэков, а то, что он хотел, исполнить было легко. Он сказал лишь об имени: оно не должно быть звездным.       — Ее будут звать Нарциссой, — Друэлла вынула этот цветок и покрутила в пальцах.       — Красивое имя, — признал Абрахас.       В правящей семье Блэк, то есть, в семье старшего брата Ориона, имена детям должен был давать отец, но Сигнус не настаивал на соблюдении этой традиции в своей, потому девочек называла Друэлла. Она выбирала для них традиционные блэковские имена, потому Сигнус не ожидал, что на гобелене появится Нарцисса, но возражать не стал.       — У вас теперь есть младшая сестра, — сказал Сигнус дочерям; все они находились с доме Ориона, пусть они девочки и имеют право быть при матери, Сигнус счел их слишком маленькими для присутствия. И так Белла уже сказала раз тысячу, что ни в коем случае не будет рожать.       Все целители и родственницы наконец покинули комнату Друэллы, оставив ее наедине с новорожденной, и не успела та перевести дух, наслаждаясь одиночеством и тишиной, как сразу же распахнулось окно. Высокий силуэт показался в проеме, скользнул с подоконника на пол; Друэлла понимала, кто единственный это может быть, но все равно почувствовала неприятную тревогу, когда непроницаемая черная тень склонилась над ней, как сама смерть. Абрахас сбросил с головы глубокий капюшон, светлые волосы рассыпались по плечам, потом и мантию уронил на пол, сел рядом с постелью Друэллы, взял ее руку и поцеловал.       — Я повесил гобелен на место, — сказал он. — На всех теперь появилась Нарцисса Блэк, не думаю, что кто-то заметит и сопоставит опоздание в несколько минут, — он поморщился и усмехнулся. — Никогда в жизни не лазал в окна, тем более окна четвертого этажа, спускаясь с пятого по карнизам. Чувствую себя подростком без царя в голове.       — Ты никогда не забирался в окна к красивым женщинам? — кокетливо спросила Друэлла, поднимая взгляд от крошечного ребенка на своих руках.       — Предпочитаю двери, — Абрахас откинулся на спинку стула. — Дай ее мне.       Он взял малышку на руки и прислушался к собственным чувствам — вдруг шевельнется в нем тот самый пресловутый родительский инстинкт? Но нет, в его ладонях лежал ребенок, который воспринимался им как совершенно чужой ему, и Абрахас испытал непонятное разочарование.       Куда хуже стало, когда Нарцисса открыла глаза — Абрахас от неожиданности ее чуть не выронил, хотя уже думал, что придется накладывать на нее иллюзию, чтобы никто не видел специфических светлых нелюдских глаз Малфоев, их отличительной черты. Глаза Нарциссы были блэковскими, чуть светлее, чем у матери, но бесконечной пустоты, поэтично воспетой каким-то творцом позапрошлого века с разбитым кем-то из Малфоев сердцем, в них не было. Абрахас пришел в себя и перевел дух. Он отдал Нарциссу, приподнявшись, поцеловал Друэллу в лоб, радуясь, что все наконец-то кончено, он свободен от нее и обязательства спать с ней — одна эта мысль привела его в незнакомое ему состояние эйфории.       — Когда ты придешь снова? — шепнула Друэлла, поймав его за шнуровку на рубашке, пригнула к себе, выдохнула в губы — он едва удержался, чтобы не отдернуться.       — Скоро, — отозвался Абрахас и, вспоминая подсмотренный у Рольфа и его жены жест, погладил ее по голове; у него не было никакого порыва по отношению к ней, но ей он был благодарен. — Тебе нужно отдохнуть.       Покинув дом Блэков, Абрахас глубоко и жадно вдохнул ночной воздух, словно вынырнул из толщи воды, несколько минут постоял без движения на улице, наслаждаясь чувством свободы. Не должен больше никому и ничего, может жить так, как хочет, хотя бы не изменять самому себе. Встряхнувшись, он аппарировал в мэнор.       Люциус ждал его, снова непостижимым образом пробравшись в его комнату, но не в кабинет, кабинет под запретом. Абрахас, заметив его, затаившегося под одеялом, хмыкнул и прошел в ванную, где переоделся, и вернулся назад, рухнул на постель. «Можно я у тебя останусь?» — Люциус умильно заглянул в лицо, и как только Абрахас кивнул, мгновенно вытянулся под боком, устроив голову на руке отце. Абрахас медленно закрыл глаза и почти провалился в дрему, наконец спокойную, когда Люциус вдруг спросил:       — Где ты был?       — Я готовил тебе подарок, — подумав, проговорил Абрахас.       — Подарок? — обрадовался Люциус. — А какой?       — Узнаешь позже. Это взрослый подарок.       — Мне понравится?       — Понравится, — уверенно ответил Абрахас. — Спи, мой свет.       Он уже не помнил, как договорил последнюю фразу. Люциус пригрелся у его бока, потерся о ладонь мягкой упругой щекой — и на этом моменте Абрахас впервые за последние полтора года уснул спокойно.       Разрыва как такового у них с Друэллой не случилось, просто общение плавно сошло на нет — она уловила, как изменилось его отношение к ней: Абрахас сидел дома или в банке, практически не появляясь нигде больше, Сигнус и Орион неожиданно стали частыми гостями Малфой-мэнора, хотя раньше такой чести удостаивались лишь три признанных друга Малфоя. Друэлла наблюдала за ним, не понимая, что случилось, потом пришла к выводу, что Абрахас иррационально обижен на нее за то, что она жива. Эрна, таинственная жена лорда Малфоя, которую видели лишь в день свадьбы за вуалью, погибла при родах, и теперь в мэнор не допущены женщины. Сигнус объяснил почему: Абрахас боится за сына, ведь он — единственное, что спасает Абрахаса от второго брака.       — Неужели он настолько любил свою жену? — с деланным безразличием спросила Друэлла, пытаясь безуспешно вспомнить хоть что-то об Эрне. Говорят, дочь его сестры, но вряд ли: слишком близкое родство, чтобы этот брак совершился вне особых условий, к тому же какая разница в возрасте… да и говорят, девочку привезли с континента, наверное, из младшей семьи.       — Он просто не любит людей, — усмехнулся Сигнус и отложил книгу, протянул руки Нарциссе. — Иди ко мне, принцесса.       Она была его любимицей. Взаимопонимание Сигнуса и Нарциссы и их любовь заставляли всех женщин завистливо спрашивать Друэллу, как она смогла заставить своего мужа заниматься девочкой. Лорды в лучшем случае уделяли внимание сыновьям, но Нарцисса была не просто девочкой, но еще и младшей в семье, Сигнус считался бы образцовым отцом, если бы помнил ее имя, а она просиживала часами в его кабинете, он сам учил ее читать и писать. Друэлла любовалась на них, и только острое чувство вины не позволяло ей насладиться зрелищем семейной идиллии. Теперь она радовалась, что Абрахас нарушил свое слово и пропал.       Но потом они встретились. На детский бал, на который Люциуса конечно же не привели, Абрахас явился, чтобы спасти умирающего от скуки Рольфа Лестрейнджа. Нарцисса, довольно застенчивая девочка, как раз пряталась от других детей, дразнивших ее, что она не настоящая Блэк, раз у нее такие светлые волосы и не синие, а голубые глаза, и замерла на месте, когда парадная дверь распахнулась, и в морозном облаке появился высокий лорд в черной мантии, расшитой узорной кожей по плечам. Белые волосы развернулись холодным ветром, он принес стужу внутрь дома, словно сам был холодом, а за ним вслед вступил его патронус — сияющий серебристый единорог с гривой, доходящей почти до земли.       — Скажи обо мне лорду Лестрейнджу, — сказал Абрахас слуге, небрежно бросив ему перчатки. Нарцисса заметила на пальце гостя три тонких кольца: два золотых обруча и один серебряный с розовым прозрачным камнем. Слуга кивнул и исчез, а Абрахас оглянулся и сильным движением воткнул острие трости в деревянный пол; Нарцисса даже не успела заметить, когда из металлического наконечника выдвинулось лезвие, превращая трость в короткое копье.       Абрахас вдруг замер, повел головой, словно принюхиваясь, едва заметно улыбнулся.       — Здравствуйте, юная леди, — проговорил он, и голос его прозвучал настолько по-иному, что Нарциссе показалось, будто говорит другой человек. Она выглянула из шуб. Малфой опустился на одно колено и немного наклонил голову, встречаясь взглядом с Нарциссой.       — Здравствуйте, лорд Малфой, — тем не менее, она сумела не ударить в грязь лицом и присела, приветствуя его. Абрахас поклонился и вдруг взял ее руку, поднес к губам, едва коснулся запястья; Нарцисса следила за ним круглыми от изумления и восторга глазами.       — Безмерно рад великой чести, — тихо проговорил Абрахас. — Знакомство с вами, миледи, сделало мой день незабываемым.       — Абрахас! — Друэлла вышла вместе с мужем и Рольфом, который как раз благодарил Сигнуса за то, что тот приглядит за Руди в его отсутствие. Дела, дела не ждут, а мачеха едва может усмотреть за Рабастаном, Рудольфус ее вообще не воспринимает.       — Абрахас! — в отличие от напряженной Друэллы, Лестрейндж был просто искренне рад. — Уже иду.       — Нарцисса — чудная девочка, — глядя Сигнусу в глаза, проговорил Абрахас; Друэлла глянула на него так, что если бы взглядом можно было бы убить, он был бы мертв. — Я бы гордился такой дочерью.       — Если ты намекаешь на помолвку Люциуса, то сразу нет, — спокойно проговорил Сигнус по-испански, зная, что дочь его не знает. — Нарцисса выйдет за того, за кого захочет.       — Я ни на что не намекал, — отозвался Малфой на немецком, сразу пойдя на попятный, даже руки поднял. — Рольф…       — Бежим отсюда, — выдохнул Лестрейндж. — Еще пять минут здесь, и я повешусь!       — Всегда рад видеть тебя в гостях, — ехидно сказал Сигнус и поклонился. — Рольф, Абрахас… честь имею.       — Ты с ума сошел?!       Абрахас, который как раз разглядывал через специальные очки-артефакты индийский бриллиант, поднял голову. В очках повернулось стекло, убрав преломление света от особой гоблинской лампы, и колдун разглядел ворвавшуюся в арендованный им кабинет в Гринготтсе Друэллу Блэк.       — И тебе добрый… сейчас день, вечер? Ночь?       — Четыре часа утра!       — Тогда доброе утро, Друэлла. Чудесно выглядишь, как, впрочем, и всегда.       — Что ты наговорил Сигнусу про помолвку Нарциссы? Ты ведь знаешь, что они с Люциусом брат и сестра!       — Выскажи это своему мужу как аргумент, — насмешливо проговорил Абрахас, возвращаясь к камню. — И перестань ходить передо мной, раздражает.       Друэлла остановилась и изумленно воззрилась на Малфоя. Такого тона она никогда не слышала от него. «Что ты сказал?» — шепотом спросила она. «Что ты раздражаешь меня, — Абрахас понял, что спокойно поработать не удастся, и снял очки, устало посмотрел на нее. — Говори тише и сядь уже!»       — Абрахас, они кровные родственники! — проговорила Друэлла, поняв мгновенно, что говорить с ним с позиции силы или жертвы бессмысленно: Малфой не видит в ней больше любовницу, или она ему наскучила, или нашел себе кого-то еще. Против Друэлла не была: молчание и повисшая между ними пауза ее нервировали, лучше уж расстаться, но потеря власти над этим человеком пошатнула ее положение. Голос ее мгновенно переменился, она заговорила спокойно и ласково. — Рольф предлагал брак Нарциссы и своего младшего. Может быть, ты присмотришься к Андромеде? Она подходит Люци по возрасту.       — Что ты знаешь обо мне, Друэлла? — спросил Абрахас, снимая перчатки. Блэк заметила на его пальце надетых одно за одним три кольца: два обручальных и одно помолвочное — Эрна настояла, ей нравилась эта магловская традиция. Из уважения к ней и памяти ее Абрахас носил теперь символ их брака в одиночку.       — Ничего, — честно ответила Друэлла. — Что ты богат.       — Да, — подумав, согласился Абрахас. — Что ж, я расскажу тебе немного. Мой отец, Бальтазар Малфой, был женат на своей сестре, единокровной и единоутробной. Я собирался жениться на Исиде, но мы решили, что не станем: она полюбила человека… другого человека. Моя кровь и кровь Люциуса благородна настолько, что нет достойных нам, кроме членов нашей семьи. Нарцисса Малфой — моя дочь, и куда лучше для тебя будет, если я назову ее так на ее свадьбе с моим сыном, чем озвучу ту же мысль, когда она будет стоять перед семейным алтарем другой семьи. Я ее отец.       — Да ты что, — прошипела Друэлла. — Никакая магия не покажет этого!       — Еще немного сведений обо мне, — оскалился Абрахас. Губы его раздвинулись в широкую, неестественно широкую ухмылку, и Блэк, внутренне содрогнувшись, заметила, что у него четыре клыка на верхней челюсти, которые явно выделялись в ряду белых зубов. — У меня небольшое свое дело в магловском мире, и по воле случая я знаком с некими британскими… светилами магловской науки. Тебе ничего не скажет словосочетание «генетическая дактилоскопия», но я могу доказать безо всякой магии, что Нарцисса является моей дочерью. Конечно, это обрушит цунами на магический мир, как же, гобелены лгут, наши жены лгали нам, и лично я знаю как минимум пять семей, которые разрушатся, но я готов заплатить такую цену. К тому же я объяснюсь, и как только они узнают, что истинная причина всех несчастий — твое неумение молчать и понимать, где твое место… о, я тебе не завидую. Ты снова станешь Розье, старшие девочки останутся с Сигнусом, Нарциссу я заберу, и она будет женой Люциуса, а кто спасет тебя?       — Ты все продумал, — с ненавистью проговорила Друэлла. — Кроме одного. Сигнус никогда не согласится отдать Нарси за твоего сына. Он знает, видит тебя насквозь!       — Ты думаешь? — протянул Абрахас, медленно, тягуче-плавно поднимаясь из-за стола. Только сейчас Блэк поняла, что он все это время неучтиво сидел, беседуя с женщиной, чего раньше и представить себе было невозможно. — Ты знаешь, я соглашусь с тобой. И если Сигнус не согласится на эту свадьбу, то у меня действительно не останется выхода, кроме как признать свое бессилие.       — И что это значит? — насмешливо спросила Друэлла, надеясь, что голос не выдаст ее волнения. Не может быть, чтобы Абрахас просто сдался, скорее всего, он приготовил что-то наиболее ужасное.       — Это значит, что это больше не моя проблема, — Малфой подошел совсем близко и склонился над Друэллой, разглядывая ее лицо так жадно, что ей на какой-то миг показалось, что он сейчас ее поцелует. Нет, он просто рассматривал, запоминая каждую деталь выражения гнева и обиды. — Если Сигнус не согласится, мне придется открыть ему глаза на правду. О, ты не подумай, — он усмехнулся, и его выдох коснулся кожи Блэк. — Я оплачу все его расходы на Нарциссу за все годы. Легко могу это сказать, ведь он вряд ли возьмет у меня деньги. Так что теперь в твоих интересах сделать так, чтобы мои дети жили со мной без… предварительных сложностей.       — Ты подставишь меня за его решение?! Он глава моей семьи, как я могу решать за него?       — Ты его жена! — с притворным возмущением напомнил Абрахас. — Уговори его. Ты еще вполне красива, чтобы это было не так уж и слож…       Друэлла ударила его по щеке, точнее, попыталась, но Абрахас, словно предвидел это, отдернулся, и она его даже не задела.       — Не делай так больше, — предупредил он, перехватывая ее руку. — Ведешь себя как торговка на базаре.       — Ты — торгаш, — прошипела Друэлла с ненавистью. — Проклятый евгеник! Ты все это заранее придумал! Еще до того, как… — она с ужасом посмотрела на него. — Абрахас, ты специально…       Абрахас одним движением — он еще не выпустил ее руку из захвата — развернул ее и прижал спиной к себе, обнял так, что она не могла пошевелиться; Друэлла молча и яростно вырывалась, и он всем телом прижал ее к гранитной стене банка.       — Тише, — шепнул он. — Мысль изреченная может обрушить горы. Пока ты не сказала, ты не знаешь, можешь закрыть глаза на все, что происходит, и не мешать мне. Хоть и не ново, я напомню снова: перед лицом и друга и врага, ты — госпожа несказанного слова, а сказанного слова — ты слуга. Куда проще не знать, Друэлла, поверь мне. Мой сын — хорошая партия и единственный вариант, при котором ты не окажешься за порогом без права видеть своих дочерей. Я закрою глаза на твою неучтивость по отношению ко мне, к тому, в чьей руке твои благополучие и, возможно, жизнь. Не мешай мне, или я тебя уничтожу. Я не обижу Нарциссу, и Люциус будет ей хорошим мужем, но так жаль, у моего мальчика нет матери — будь с ним приветлива и ласкова, как и положено матери его жены. Пусть моя дочь захочет исполнить предназначенную ей судьбу — ты ведь не хочешь, чтобы к нашей девочке применялось насилие? Я не хочу ломать ее или покупать, пусть я буду исполнять ее желания; а твое дело, как матери, эти правильные желания в ней взрастить.       — Ты психопат и извращенец, — процедила Друэлла. — Отпусти меня!       — С огромной радостью, — он отпрянул от нее и отошел, поправляя рубашку и жилет; камзол остался висеть в воздухе, за работой он его снял.       — Как ты выносишь себя? — Друэлла одернула платье и остановилась напротив, рассматривая его лицо, словно впервые увидев. Они делили постель, она знала его на вкус, но стоящий напротив нее лорд был ей не знаком. Он снял маску, обнажив под ней невыносимое уродство, настолько страшное, что у него не было человеческого облика. — Как она выносила тебя? Или она умерла до того, как узнала, что ты за тварь? Где вы обитаете? В болотах, под землей? Где? Сигнус сказал, что ты не любишь людей; я с ним не соглашусь, ты любишь. Без нас тебе скучно. Кто мы для тебя, дичь, на которую ты охотишься?       — Почти, — спокойно отозвался Абрахас, даже не подумав ей возразить. — Скот, Друэлла. Охота утомительна, мне не нравится чувство погони. Пусть лучше все будет под рукой.       Друэлла отшатнулась от него, ее затошнило от отвращения.       — А ты кто тогда? — все же спросила она. — Раз спишь со скотом.       — Мне пришлось, — отозвался Абрахас невозмутимо. — Последняя женщина на земле умерла, рождая моего сына. Но теперь появилась еще одна. Мой род будет продолжен. Я искренне благодарен тебе, ты помогла прийти в мир Еве для Адама, которого создал я. Прости меня, если я обидел тебя. Но лучше тебе мне не противоречить.       — Ты себя богом считаешь, Абрахас? — рассмеялась Друэлла, и чуждо и странно прозвучал ее смех в подземельях Гринготтса. Абрахас тихо ждал, пока она успокоится, не возражая и не соглашаясь. Богом он себя не считал, но и человеком тоже. А люди… люди поклонялись когда-то таким как он и приносили жертвы. Жителям царства мертвых ни к чему смерть, потому им отдавали живых. От одной из таких жертв, возможно, родился и предок Абрахаса, неся в себе кровь мертвого правителя и девы, отданной ему за его благоволение, преданной всем человечеством.