Broken Like Me

Почему больничная еда всегда на вкус как мусор? Сегодня седьмой день пребывания Кагеямы Тобио в больнице. Первые два дня он едва осознавал, что его окружает (несмотря на все лекарства, которые ему давали). Он почти ничего не помнил о врачах, с которыми контактировал, а еда по-прежнему представляла собой безвкусное месиво с несколькими консервированными фруктами, дабы создать иллюзию сбалансированной еды. С другой стороны, еда не приносила удовольствия ещё задолго до того, как он оказался здесь... Он с упоением вспоминал дни, когда его так будоражил запах карри, доносившийся из кухни. Маленькие ножки несли его вниз по лестнице так быстро, как только могли, чтобы он мог насладиться любимой едой. Он съедал сразу столько, что на следующий день у него начинал болеть живот. Желудок Кагеямы заурчал в знак протеста против этого воспоминания. Он потряс головой, чтобы избавиться от мыслей о далеком прошлом: ему следовало бы сосредоточиться на настоящем. Но это было легче сказать, чем сделать, учитывая его нынешнюю реальность, запертую в слепящих белых стенах. Здешние медсестры лишь снисходительно улыбались ему вместо ответов и говорили, что скоро кто-нибудь придет поговорить с ним. Он был слишком слаб, чтобы его перевели в обычное стационарное отделение, и вот теперь он был вынужден лежать здесь один, на больничной койке. Он чувствовал, как горячий комок гнева поднимается к горлу, пытаясь прожечь насквозь и взять над ним контроль. Если бы он съел что-нибудь из своей еды раньше, то, вероятно, почувствовал бы и тошноту прямо на этих болезненно-белых больничных простынях. Он сжал руки в кулаки, упираясь ими в простыни. Острая боль, исходившая от забинтованного запястья, служила напоминанием о собственных неудачах, приведших его сюда. Руки онемели и похолодели. Иногда он даже не был уверен, что они все еще... часть его? Боль, однако, была очень-очень реальной. Чтобы сохранить рассудок, он старался не думать о ранах, спрятанных за слоями бинтов и швов. Но, учитывая, что именно по этой причине он находится здесь, это было невероятно трудно. Особенно, когда медсестры постоянно суетятся над ним, очищают раны и перевязывают их. Он осторожно втирал круги в бедра, оставляя вмятины размером с большой палец. Наконец он выдохнул воздух, который все это время сдерживал, и ему пришлось успокоиться. Он знал, что ему подсунули какое-то успокоительное, потому что он был немного вял с тех пор, как проснулся. Но этого было недостаточно; он все еще болезненно осознавал, что жив. С другой стороны, никакие лекарства и не могли заставить его почувствовать волю к жизни; это были простые транквилизаторы, которые он обязан был принимать. Они просто заставляли его почувствовать сонливость. Не то чтобы он жаловался: сон был его бесплатным и временным подобием смерти. Его медицинские размышления были прерваны тихим стуком в дверь, что заставил его с трудом приподняться на кровати. Не обращая внимания на головокружение, он настороженно оглядел посетителя. Темно-синие глаза Кагеямы встречаются с нежно-карими. Лицо мужчины озаряет улыбка, которая на удивление была намного ярче, чем белые стены, заточившие его, но почему-то не была такой ослепительной, скорее излучала тепло. Светло-серые волосы были аккуратно причесаны и разделены пробором, что соответствовало ауре профессионализма. На нем белый халат с аккуратно вышитыми синими буквами: «Доктор Сугавара Коши». Хм... стало быть, он действительно будет говорить с врачом? Наверное, он не рассчитал время. Вероятно, это его наказание за то, что он оказался тут в выходные дни; он должен был запланировать свое самоубийство на будний день. «В следующий раз», — подумал он, довольный своим мрачным чувством юмора. — Здравствуй, Кагеяма! Приятно видеть тебя сегодня таким бодрым. Я — доктор Сугавара Коши, но ты можешь звать меня Суга, если захочешь, — его улыбка даже не дрогнула от отсутствия энтузиазма Кагеямы. — Итак, я здесь, чтобы рассказать тебе о наших следующих шагах. Как ты уже знаешь, в настоящее время ты находишься в подростковом стационаре, но из-за твоих, хм... медицинских потребностей тебе требуется специальная программа. Мы думаем, что это будет отличная возможность развить некоторые навыки в окружении людей твоего возраста. Кагеяма пару раз моргнул. Его мозг пытался переварить всю информацию, брошенную в него. — Специальная программа... — прохрипел он чужим голосом, внезапно осознав, как пересохло у него в горле. Когда он в последний раз разговаривал с другим человеком? Доктор Сугавара любезно протянул ему пластиковый стаканчик с водой, стоявший на прикроватном столике. Маленькие глотки, которые он делал, не могли помочь его пересохшему горлу, но Кагеяма все равно осушил весь стакан. — Я не хочу никакую программу... неужели я не могу просто вернуться домой? Я торчу здесь уже целую неделю, — попытался сказать он невозмутимо, но голос сорвался на полуслове. Хотелось сразу перейти к делу. Сил на любезности не было. Доктор Сугавара помолчал с минуту, как бы раздумывая, как лучше подойти к отказу. — Что ж, к сожалению, пока что мы не можем отпустить тебя, Кагеяма, но я действительно думаю, что эта программа будет полезна: у неё довольно хорошая репутация. На самом деле туда очень трудно попасть, и тебе повезло, что тебя готовы втиснуть туда. Втиснуть его, ха... скорее, его родители выставляют напоказ тот факт, что они могут заплатить наперед. Никакой страховки не нужно, пока им не придется смотреть на своего жалкого сына или разгребать его проблемы. Он ничего не слышал о них с самого первого дня, когда они должны были явиться в качестве его опекунов. Они неловко прошаркали в его комнату, даже не посмотрели ему в глаза, сказали, что рады видеть, что он проснулся, — на этом все. Они едва могли выносить его — своего собственного сына. Они явно не хотели больше возиться с ним. Впрочем, ему все равно. Он знал, что они давным-давно махнули на него рукой, и с тех пор он больше не подпускал их: чем меньше у него привязанностей, тем лучше. Легче будет оставить все это позади... не то чтобы у него было много людей, к которым он мог бы привязаться, но все же... — Значит, меня запрут вместе с другими сумасшедшими детьми? И надолго ли? — он старался говорить как можно более злобно, но это было трудно сделать с его позиции, слабо подпирающей больничную койку. Улыбка доктора Сугавары на секунду померкла. — Эта программа не так регламентирована, Кагеяма. Она действительно пытается создать атмосферу доверия. Кроме того, ты будешь изучать различные формы поведенческой терапии, которые будут служить хорошими уроками на всю оставшуюся жизнь. Тебе будет назначен терапевт и сосед по комнате на весь срок месячного пребывания там. Кагеяма начал ощущать глубокую усталость, причем не столько физическую. Он уже устал от этого короткого разговора. Он устал от того, что люди тащат его за собой. Он устал от жизни. Он решил, что лучшей формой протеста будет откинуться на постель и закрыть глаза, полностью отгородившись от доктора Суги. Он не мог возненавидеть человека, который до сих пор казался невероятно добрым, несмотря на его грубость. Он понимал, что у него нет выбора, и не то чтобы дома было намного лучше, но... по крайней мере, там у него было уединение и ему не приходилось иметь дело с дерьмовой групповой терапией. — Я вижу, что ты устал, Кагеяма, сейчас я дам тебе отдохнуть. Понимаю, это было нелегко, но все наладится, правда. Увидимся завтра, и я отведу тебя в новую комнату. Отдохни хорошенько, — тихо сказал доктор Суга и покинул комнату. Кагеяма не открывал глаз, пока не услышал щелчок закрывающейся двери. Он сделал глубокий вдох, который, казалось, только усилил жжение в легких. Он все смотрел и смотрел в потолок, но тот оставался всё таким же стерильно белым, как и стены, окружавшие его. Единственным, за что мог зацепиться человеческий взгляд, было одно желтое пятно в правом углу потолка, ярко выделявшееся на однотонном фоне. О, оно и Кагеяма очень хорошо познакомились друг с другом за последние дни... Тобио уже начал думать, что это пятно напоминает по форме гротескный велосипед, колеса которого пытаются проехать вперед по потолку. Но, к сожалению, оно неподвижно и не более чем незначительное пятно на стене... Кагеяме почти хотелось рассмеяться над тем, как глупо и драматично все это прозвучало. И если он ещё не был в полном дерьме до того, как попал сюда, то теперь он определенно был по уши в нём.