Broken Like Me

Кагеяма терпеливо ждал. Время медленно проносилось мимо. Он хорошо владел этим искусством погружения в пустоту, просто позволяя жизни волочить его за собой. Он наблюдал за всеми событиями внешнего мира как бы отрывистыми вспышками звука и цвета: время от времени он слышал писк монитора, утешительный голос врача, торопливые стуки каблуков медсестёр и тихие шаги уборщика, танцующего со шваброй. Мир продолжал двигаться, пациенты поступали и выписывались, семьи плакали в коридорах, а зловоние надежды и смерти смешивалось с антисептиком в коридорах, и все же он был неподвижен, застыв на месте в ожидании. Он застрял в месте ожидания, где жизнь просто проносится мимо. Кагеяма часто ловил себя на том, что возвращается к месту ожидания. Несмотря на свою зловещую природу, Кагеяму охватывало чувство безопасности от успокаивающей неподвижной пустоты. В месте ожидания не нужно было двигаться ни вперед, ни назад. Человек в нем оставался статичен и ждал, когда неопределенность жизни просто пройдет. Но сегодня он должен был пробиться сквозь облако застоя и начать действовать. Сегодня был день, когда он должен смело пройти по коридорам и столкнуться с Хинатой лицом к лицу. Он мог это сделать. И если его бравада выражались всего лишь неуверенными шагами и хрупким трясущимся телом — что может быть лучше? Никто ничего не заподозрит. Он направился к двери, сжимая в руке расстегнутый пакет для внутреннего переливания. Он подумывал о том, чтобы вырвать его из руки, но, видимо, сделать это легко было возможно только в кино. Он украдкой выглянул в проход и облегченно вздохнул, заметив пустые белые коридоры. Он сделал несколько осторожных и тихих шагов, двигаясь так медленно, как только мог. Заранее попросив медсестер позволить ему немного погулять, он успел осмотреть коридор. В конце находилась дежурная медсестра за стойкой, но Кагеяма знал, что медсестры обычно собирались возле учительской, когда у них была возможность перевести дух и выпить кофе. К счастью, комната для персонала находилась в противоположном конце коридора, рядом с охраняемым выходом. Его сердце забилось громче, когда глаза сфокусировались на двери, за которой, казалось, находилась его судьба. Ему удалось проковылять по коридору. Цель была уже совсем близко, как вдруг дверь кабинета резко открылась и из неё вышел доктор. Кагеяма вздрогнул. Сердце бешено заколотилось от страха, а во рту пересохло. Он так крепко сжимал свой пакет, что вдруг испугался, как бы тот не лопнул. Он идиот. Абсолютный тупица. Как он мог забыть, что доктор действительно мог находиться в своем же кабинете? Он застыл у двери в нервном ожидании, но доктор был слишком занят папкой в своей руке и быстро прошагал по коридору, даже не взглянув в его сторону. Кагеяма наконец-то выдохнул, проклиная свою глупость и благодаря судьбу. Он заставил себя сохранять спокойствие на случай, если встретит кого-нибудь еще, медленно открыл дверь, заглянул в кабинет, чтобы убедиться в его пустоте, и скользнул внутрь. Кагеяма неловко завалился на один из стульев и не смог удержаться от смеха: он что, действительно убедил себя, что доктору есть дело до того, чтобы хотя бы взглянуть на него? Как будто он потрудился бы заметить дрожащие руки какого-то незнакомца, когда даже его товарищи по команде никогда не замечали маленьких приступов паники, которые сотрясали его тело в раздевалке, или пустого взгляда в его глазах за несколько месяцев до того, как он попытался убить себя. Он не должен был удивляться, что никто не замечает его страданий. Даже если он и хотел, чтобы их заметили. Иногда ему хотелось, чтобы кто-нибудь действительно посмотрел и увидел его, прочитал каждое его движение, заглянул глубже в каждый хмурый взгляд и заметил... просто обратил внимание на то, насколько чертовски убитым он был. М-да... как будто в нем могли видеть что-то большее, чем просто еще одного подавленного подростка, который «был слишком зол на весь мир». Может быть, они всё замечали, но им было наплевать? Да и зачем им это? Он что, какой-то главный герой? Он успокоил себя напоминанием о том, что даже если люди и протянут руку помощи, то скорее всего принесут больше вреда, чем пользы. Они не могли сказать ничего полезного. Кагеяма усвоил этот урок, как и многое другое в своей жизни, на горьком опыте. В его школе время от времени выступал консультант с лекцией о важности психического здоровья. Он заставлял некоторых учеников рассказывать о том, как они боролись с этим, и ученики шли и говорили о преодолении печали и горя и тому подобное, не забывая упомянуть, насколько полезной была их школа и их система поддержки. Все хлопали и хвалили их за храбрость, в то время как Кагеяму всегда тошнило от этого. Он помнил, как сжимал руки в кулаки так сильно, что на ладонях оставались кровоточащие вмятины. Его поразило осознание того, что людям позволено говорить о своей депрессии только тогда, когда она поддается лечению, о чем-то, что достаточно перевариваемо для масс. Это должно было быть размером с комариный укус. Люди, которые говорили, всегда выдавали какое-то грандиозное повествование о выздоровлении и о том, как много они достигли несмотря на борьбу. Он еще в юном возрасте понял разницу между своей депрессией и тем, что он любил называть «‎депрессия в кавычках». Его депрессия не имела ни причины, ни смысла. Он не был уверен, кем он был без нее, или где она начиналась и заканчивалась. Его депрессия была постоянной и хронической, и он знал, что это будет пожизненная борьба, которую не так-то легко преодолеть. «‎Депрессия в кавычках» — единственное, что люди были готовы признать, потому что другая изнурительная, безнадежная форма была не той, которую они готовы понимать. Где же были люди, похожие на него? Люди, которые чувствовали себя неудачниками, те, кто не смог быть продуктивным, те, кто не знал, как быть счастливым, те, кто симулировал радость из-за боязни погубить всех вместе с собой. В конце концов, где были те, кто хотел покончить с собой без какой-либо серьезной причины? Никто не позволил бы ему или людям вроде него подняться на сцену. Но он хотел, чтобы его люди знали, что они не одни. Он хотел сказать им, что потерпел неудачу во всех смыслах этого слова, начиная со школы и заканчивая волейбольными амбициями, разрушив все отношения, которые у него были в жизни. Как бы он хотел увидеть выражение лица публики, если бы он вышел и сказал, что он просто дерьмовый, злой и грубый человек, что у него нет никаких достижений, что единственный настоящий друг, который у него когда-либо был, это его покойный дед. Он хотел сказать им, что ходил к психологу, к психотерапевту, принимал лекарства, составлял дурацкий план восстановления и все еще был так чертовски подавлен и склонен к самоубийству. Ему хотелось пристально посмотреть на толпу и спросить, что они теперь скажут. Будут ли они подбадривать его, хлопать в ладоши и называть храбрым, как других? Лучшее, что он получит, — это жалость, худшее — насмешки. У него не было щита из достижений, который мог бы защитить его от всех осуждающих взглядов. Каждый хотел счастливый конец. Никто не хотел оставаться в таком положении на протяжении всей этой долгой поездки, под названием «‎жизнь». Его мысли внезапно были прерваны тихим стуком в дверь. Стук его сердца отдавался где-то в ушах, а рот, казалось, стал неспособным вымолвить и звука. Человек за дверью немного поколебался прежде чем постучать еще раз. Кагеяма вцепился в подлокотник кресла и заставил себя ответить: — Войдите, — хрипло позвал он, запоздало осознав, как вспотели его руки. Дверь открылась, и ничего не подозревающий Хината вошёл внутрь с нейтральным выражением лица. Кагеяма видел, как в тот же миг карие глаза Хинаты почти комично расширились, глядя на него с недоверчивым потрясением, открываясь и закрываясь в неверии. — К-Кагеяма? — пискнул он высоким голосом, прежде чем собраться с духом и прочистить горло: — Что ты здесь делаешь?.. — его взгляд молча и осуждающе задержался на пакете, лежащем у него на коленях. — Сядь, и я всё тебе скажу, — заявил он, указывая на два стула. Он присмотрелся к мальчику повнимательнее, и тот с громким вздохом плюхнулся на сиденье и скрестил руки на груди. У него были такие большие мешки под глазами, что они уже должны были платить за аренду. Он выглядел печальнее, чем следовало бы. Особенно учитывая, что его выписывают. Хината многозначительно посмотрел на него. Черт, у Кагеямы не было на это времени: доктор мог появиться в любую минуту. — Я боюсь, — выпалил он без предисловий, — я в ужасе и подавлен тем, что меня бросили и что я все испортил. Поэтому я отталкиваю хорошее, сосредотачиваюсь на плохом и разрушаю свои отношения, причиняя боль. Его руки дрожали, когда он говорил, не смея поднять глаз. — Я — ущербный человек, но после нашего последнего разговора я понял, что я не один. Ты заставил меня понять, что мне не нужно любить себя, чтобы чувствовать или хотеть любви. Его слова были беспорядочным месивом, что он выкидывал на рыжеволосого, но он был в ударе, поэтому не собирался останавливаться сейчас: — У меня может случиться рецидив, и у тебя тоже. И это просто та реальность, которую мы должны принять, даже если мы есть друг у друга. Я знаю, что не могу обещать, что буду полон надежд, счастлив или буду любить себя. И я не жду никаких обещаний. Я много думал, и я чувствую, что у меня есть шанс бороться дальше, — он выдохнул еще раз, чтобы успокоиться. — Я буду жить не ради тебя, а ради шанса бороться за что-то лучшее... хотя я все еще боюсь того, что может случиться, — неловко пробормотал он. — Я знаю, что поступаю эгоистично, преследуя тебя, но на этот раз я позволю себе эгоистично надеяться, что ты простишь меня, что будешь не против моего присутствия в своей жизни... Наконец он поднял глаза и встретился взглядом с Хинатой, боясь того, что может увидеть. Глаза Хинаты наполнились слезами, а губы задрожали в попытке сдержать их. Кагеяма поднял было руку, но резко передумал и мягко опустил на место. Хината оставался безмолвным, за исключением нескольких тяжелых вздохов, которые сотрясали его тело. — Прости меня... правда, мне так жаль, — прошептал Кагеяма. Он сказал себе, что смирится со своей неудачей и реакцией Хинаты и будет жить с самим собой. Но это было легче сказать, чем сделать, когда теперь его сердце разрывалось на миллион крошечных кусочков. Ему вдруг показалось, что он понял каждую песню о разбитом сердце. Он знал, что времени у него в обрез, и доктор может появиться в любую секунду. Он должен был попрощаться. Сердце болело от сокрушительной тяжести любви к Хинате и разочарования в себе. — Спасибо, — его голос был твердым; ему пришлось держать себя в руках еще несколько минут, чтобы не потерять самообладание. — Спасибо за то, что ты мой первый друг, первая любовь и первый человек, который заставил меня почувствовать себя по-настоящему любимым. Слезы потекли по веснушчатому лицу Хинаты, и он покачал головой, все еще не говоря ни слова. — Мне пора идти, пока я не втянул тебя в неприятности. Береги себя, Шоё, — он позволил имени, которое так давно хотел произнести, вырваться наружу. Он неловко встал и направился к двери, не в силах больше выносить эту эмоциональную пытку. Он сосредоточил всю свою энергию на том, чтобы смотреть вперед, зная, что один неосторожный взгляд назад заставит его упасть на колени и умолять. Его остановил резкий фырк позади и маленькая ладонь, схватившая его за предплечье. Он затаил дыхание, не смея надеяться. Он обернулся и посмотрел на Хинату, все еще плачущего, но одновременно смеющегося. С насморком он выглядел абсолютно нелепо и одновременно очаровательно. — Бакаяма... — сказал он, наполовину смеясь, наполовину плача, вытирая глаза и нос рукавом рубашки. — Ты такой слащавый тупица... Затем, прежде чем Кагеяма успел осознать сказанное, Хината приподнялся на цыпочки и поцеловал его. Этот поцелуй был не похож на их первый раз. Этот поцелуй был сладкой смесью неловкости и возбуждения. Этот поцелуй был грязным, сопливым и отчаянным: он был полон яркой любви Хинаты, его печали и всего, что было между ними. Хината отвечал на его извинения. Кагеяме потребовалось несколько секунд, чтобы преодолеть шок, раствориться в поцелуе и полностью заключить Хинату в объятия, пытаясь насладиться поцелуем и вернуть всю любовь. А затем, поскольку жизнь Кагеямы была нечестным дерьмовым шоу, доктор выбрал именно этот момент, чтобы уверенно войти в свой кабинет. Выражение замешательства на его лице сменилось абсолютным ужасом, когда он заметил их сомкнутые губы. Хината быстро отпрянул в смущении, в то время как Кагеяма стоял неподвижно, все еще держа руки в воздухе там, где несколько секунд назад был Хината. Прежде чем доктор успел что-либо сказать, тело Кагеямы отмерло, и он рванулся к двери. В спешке он совсем забыл, что держит в руке свой пакет для внутривенного вливания, и не успел поймать его, когда тот выпал из его рук и отскочил на пол. Все трое стояли и наблюдали, как пакет драматично скользит по полу, пока, наконец, не остановился у ботинок доктора. Тишину резко нарушил Хината, разразившись громким, звонким смехом, и Кагеяма подумал, что это, возможно, его любимый звук. Слезы снова навернулись на его глаза, но на этот раз это были слезы веселья. Кагеяма обнаружил, что его собственные губы растянулись в самой яркой улыбке. Он беззвучно смеялся над ситуацией, но еще больше над радостью, исходящей от Хинаты. Тот схватился за бок, пытаясь дышать и собраться с мыслями. Доктор очнулся от своего замешательства и шока и многозначительно посмотрел на Кагеяму, явно прося его удалиться. Кагеяма сглотнул под его суровым взглядом, но это не помешало ему быстро повернуться к Хинате с глазами, полными вопросов. — Кагеяма... я буду навещать тебя. Я узнаю, где это, и приду, обещаю. Если ты хочешь этого, то и я тоже. Тебе это подходит? — его взгляд был полон напряжения и решимости, и Кагеяма не мог не смотреть на него таким же напряженным взглядом, даже когда доктор схватил его за локоть и повел к выходу. — Меня это устраивает, — проговорил он с улыбкой, пока его вытаскивали. Он не сводил пристального взгляда с Хинаты. Темно-синий вихрь встретился с теплым землисто-коричневым, и в этот момент Кагеяма понял, что еще не готов отказаться от своей истории.