Broken Like Me

Cердце болезненно колотилось в груди. Он не был уверен, было ли это из-за общей тревоги или возможности увидеть Хинату, или вообще из-за того, что он был заперт в своей комнате. Он уговорил медсестру попросить доктора Сугавару проверить его состояние, подготовив длинный спор о том, почему он имеет право видеть именно доктора Сугавару. Он уверенно заявил, что у него есть личные дела, которые он может обсуждать только со своим врачом. Очевидно, ему можно было и не заморачиваться, поскольку медсестра лишь закатила глаза и с раздраженным вздохом вызвала доктора по пейджеру, бросив, что ему повезло, что доктор Сугавара сегодня дежурит. Она сказала, что сегодня он будет проходить мимо, когда позже будет делать обход пациентов на этом этаже. Она не дала ему никаких временных рамок, оставив его вариться в собственных волнениях, предварительно убедившись, что он проглотил свои лекарства. Он был в состоянии нервного беспокойства, подпрыгивая от каждого звука монитора или скрипа ботинок медсестры. Он должен был приготовиться к пытливому взгляду доктора Сугавары и настойчивым вопросам. Он должен был подумать о дополнительном внимании, которому его подвергнут, учитывая, что он сам попросил о встрече. Доктор Сугавара наверняка не позволит ему избежать светской беседы, особенно если Кагеяма собирается попросить его увидеть Хинату. У доктора всегда был способ заставить Кагеяму почувствовать, что он беззащитен. Как будто вся его неуверенность и борьба были написаны в его глазах. Достаточно было одного пронзительного взгляда доктора Сугавары, чтобы разрушить его внешнюю оболочку. Кагеяма всегда чувствовал себя уязвимым мокрым проводом, гудящим от беспокойства и ожидающим, чтобы ударить. Но на этот раз он не мог позволить себе ударить. Он снова и снова прокручивал в голове свой план действий, пока окончательно не запутался в своих мыслях. Он начнет с того, что расскажет о своей попытке, проявит некоторую эмоциональную уязвимость и закончит на благодарной ноте, что он жив еще один день. Он пожертвует чувством собственного достоинства и/или презрением, чтобы переманить доктора Сугавару на свою сторону. Если ему удастся каким-то образом убедить доктора Сугавару позволить ему вернуться в отделение, чтобы повидать Хинату, то он согласен извергнуть всю эту чушь из своего рта. Он позволил себе сделать глубокий вдох и отодвинуть свои эмоции на передний план разума. Он позволил себе погрузиться в тревогу, панику, печаль и боль. Боль, которая всегда была рядом — молчаливый спутник, с которым он чувствовал себя так комфортно, что часто забывал о его присутствии. Он попытался расслабить затекшие плечи, делая глубокие вдохи, которые заставляли его тело ныть от боли различных ран. Он заставил себя стереть с лица глубоко врезавшуюся в него хмурую гримасу, но тут же по привычке выругался. У него не было большого репертуара выражений лица: он провел бó‎льшую часть своей жизни, корча лицо в зловещие и неприветливо-хмурые выражения. Ему всегда говорили, что он был невыразительным, холодным и нелюбящим ребенком. Теперь, когда он даже не был уверен, умеют ли его мышцы улыбаться, было уже слишком поздно. Не помогало и то, что все говорили о том, что его улыбка была ужасающе кошмарной. Но это была ложь. Был один человек, который оценил его улыбку. Кагеяма был поражен воспоминанием о недавнем нежном дне: Хината стоял у окна, крепко сжимая в руках волейбольный мяч, и вдруг ахнул: — ТЫ УЛЫБНУЛСЯ! — его глаза были полны такого благоговения, что можно было подумать, будто он только что увидел маленького гиганта. Кагеяма стоял в тени радости Хинаты, невероятно смущенный, но не в силах отвести взгляд от восхищения в глазах мальчика. Он усмехнулся и отмахнулся от последовавшей похвалы: — Тебе следует делать это почаще, у тебя хорошая улыбка! Хината говорил совершенно искренне, но Кагеяма был слишком самоуничижителен, чтобы позволить себе поверить этому. Он уже перестал улыбаться, сменив улыбку хмурым взглядом, что позволило ему скрыть болезненное подергивание губ, которое заставляло его улыбаться Хинате снова и снова. Рука Кагеямы потянулась к лицу, и, к своему удивлению, он заметил, что по его бледным щекам непрерывно катятся слезы. Он был удивлен тем, как легко они подступили к нему. Казалось, они только и ждали, когда он ослабит хватку и расслабит свое тело. От неожиданности слезы превратились в судорожные всхлипывания, смешанные с физической болью. Почему все, что связано с жизнью, так сложно? Он пытался вызвать в себе эмоции для доктора Сугавары, но, похоже, перестарался. Он позволил себе насладиться прохладой, которую приносили к его разгоряченному лицу соленые слезы. Ему было трудно плакать бó‎льшую часть своей жизни. Его эмоции были собственным подавляющим раздвоением, что цеплялось за него и либо требовало, чтобы он чувствовал, либо несла пустоту туда, где когда-то были эмоции. Или он чувствовал все это сразу, или не чувствовал вовсе. Дети его возраста всегда видели его холодным, надменным и отстраненным, способным выражать только гнев и ярость. По правде говоря, он был настолько ошеломлен, что даже не замечал отсутствия собственной реакции на все вокруг. Он знал, что его депрессия была ползучей простудой, которая с возрастом лишь росла и онемела со временем. Она пожирала его до тех пор, пока сердце не защипало от обморожения, а слезы не застыли под бесстрастными веками. Он не мог плакать, когда это было действительно необходимо: когда его выгнали из волейбольного клуба, когда родители кричали на него, когда умер его дед... когда он знал, что умирает изнутри, и даже тогда, когда каждый дюйм его тела был осведомлен о том, как он облажался. Он и все вокруг него. Единственное, что могло пробудить его, — это огонь ярости, который пронизывал все остальное. Он был удивлен, как легко и как часто он плакал с тех пор, как попал в больницу. Возможно, комбинация антидепрессантов и успокоительных, которые он принимал, делала его более эмоциональным, позволяя всему выйти из-под контроля. Другая вероятность этого пришла ему в голову, когда он подумал о том, как часто он ловил себя на том, что наблюдает за Хинатой, когда тот громко выражал свои эмоции. Гул яркого и звонкого смеха Хинаты и эхо его задыхающихся горестных рыданий. Возможно, Хината был ответственным за его эмоциональное пробуждение. Он позволил себе поверить, что часть Хинаты передалась ему. Он покачал головой над своим идиотизмом; он должен был взять себя в руки. Доктор Сугавара мог появиться в любой момент.

***

Прошел еще час, прежде чем появился доктор Сугавара. Кагеяма сразу же заметил, что тот выглядит измученным: под глазами у него нависли тяжелые мешки, волосы выглядели более тусклыми, чем обычно, и даже его привычно выглаженный и ухоженный белый халат стал несколько помят. Но доктор Сугавара по-прежнему встречал Кагеяму с улыбкой, от которой у того лишь скрутило живот от растущего чувства вины. Он напомнил себе расслабиться. Ему нужно было свести к минимуму свои манеры, чтобы выглядеть более управляемым и менее опасным. — Как дела, Кагеяма? Все в порядке? Мне сказали, что ты просил увидеть меня лично, «потому что тебе будет удобнее с врачом, который уже знает тебя»? Боюсь, мне пора заканчивать обход, но у меня есть еще десять минут, — сказал он, стоя у изножья кровати Кагеямы и недобро поглядывая на часы. Горло Кагеямы предало его, когда он судорожно глотнул воздух в попытке заговорить. Он неловко закашлялся, чтобы скрыть свою несостоятельность, и доктор Сугавара осторожно поднес ему стакан воды, вызвав сильное чувство дежа-вю первой встречи. Кагеяма позволил себе не торопиться, потягивая воду и выигрывая столь необходимое время, чтобы собраться с мыслями. Он глубоко вздохнул и заставил себя говорить твердым голосом: — Доктор Сугавара, я хотел извиниться, — доктор посмотрел на него с плохо скрываемым удивлением, прежде чем быстро спрятать свое лицо в воплощение профессионализма. Кагеяма нервно сглотнул и продолжил: — Я наговорил вам кучу грубых и бесчувственных вещей, огрызался на вас, когда вы пытались помочь. Я хочу искренне извиниться за то, что заставил вас и всех в этом подразделении так много пережить, — закончил он, низко опустив голову. Доктор Сугавара, казалось, был полностью застигнут врасплох: он стоял, разинув рот и глядя на склоненную голову Кагеямы. Однако он резко вышел из своих мыслей, чтобы ответить. Его голос был мягким, если не слегка насмешливым: — Я ценю твои извинения, Кагеяма. Я понимаю, что ты был в трудном положении, и я рад, что ты обрел то осознание, чтобы понять, как ты влияешь на людей, которые заботятся о тебе. Кагеяма торжественно кивнул, не осмеливаясь поднять глаза: — У меня было много времени, чтобы подумать, пока я выздоравливал, и я понял, как много я узнал о себе от других, — он съежился от того, как слащаво это прозвучало. Не переусердствовал ли он? Неужели доктор Сугавара действительно видит его насквозь? Доктор Сугавара вздохнул в ответ, заставив Кагеяму напрячься от предвкушения, но тут же с облегчением расслабиться, когда доктор Сугавара присел рядом на краешек его кровати. — Я рад это слышать. Кагеяма, тебя не пустят обратно в наше отделение, когда ты достаточно окрепнешь физически, но я надеюсь, что ты запомнишь время, проведенное здесь. И знай, что мы были рады тебе. Я думаю, ты не понимаешь, как много другие узнали от тебя и как ты помог окружающим. Глаза Кагеямы расширились, и он невольно поднял голову, чтобы посмотреть, не издевается ли над ним доктор Сугавара, учитывая то дерьмо, которое он натворил, и ту ужасную сцену, которой он подверг остальных. Доктор Сугавара встретил его пристальный взгляд: — Я знаю, что ты сейчас сомневаешься в себе. Но позволь мне сказать как человек, который читает все отчеты: я вижу, какое влияние вы все оказываете друг на друга. Между нами говоря, я думаю, что ты оказал очень положительное влияние на Цукишиму, что довольно удивительно, я понимаю, — сказал он со смешком, заметив выражение чистого шока на лице Кагеямы. — Он специально пришел поговорить со мной о тебе. Пока он делал вид, что твоя попытка не повлияла на него, одно я могу сказать точно — он очень беспокоится о тебе и чувствует вину из-за своей агрессии по отношению к тебе. Взгляд доктора Сугавары не дрогнул, когда глаза Кагеямы моргнули от жала воспоминаний о тех жестоких словах, что послали его по спирали дальше в его суицидальные мысли. — В том... В том, что он сказал, не было его вины... Я это заслужил. Я... Я уже думал об этом... Вы не могли бы передать ему? — голос Кагеямы был тихим и недовольным, но совершенно искренним. — Не волнуйся, мы много говорили с ним об этом, он знает, что это не его вина. Тем не менее, я думаю, что ты действительно заставил его отступить и глубоко задуматься о том, как его слова влияют на других. Мне жаль, что ему пришлось страдать из-за чувства вины за потенциально фатальную ситуацию, но это был необходимый тревожный сигнал для него. Это помогает ему пробиться через некоторую часть апатии и безразличия к миру. Кагеяма был совершенно ошеломлен направлением разговора, но решил, что сможет использовать его в своих интересах. — Э-э... раз уж вы считаете, что я оказал какое-то положительное влияние на группу, как вы думаете, я мог бы навестить их? Просто... просто чтобы попрощаться со всеми. Я мог бы даже поговорить с Цукишимой, это могло бы облегчить его вину… — он ненавидел себя за то, что его голос звучал не так уверенно, как он надеялся. Он не мог полностью встретиться глазами с доктором Сугаварой, слегка наклонив голову. Немного помолчав, он наконец поднял глаза и встретился с изучающим взглядом доктора Сугавары, мгновенно осознав, что ему не удастся увидеть Хинату. Кагеяма моргнул, и когда он открыл глаза снова, — взгляд доктора Сугавары был полон печального понимания. Конечно, он знал, чего на самом деле добивается Кагеяма, и думал, что он не готов. Или, возможно, вообще не заслуживает этого... — Кагеяма, к сожалению, я не могу позволить тебе вернуться в отделение. Тем, кто хотел посетить тебя, было дано разрешение от медсестры в начале этой недели, — доктору Сугаваре не нужно было объяснять это. У Хинаты была возможность навестить его, но он предпочел этого не делать... Кагеяма почувствовал, что сдувается. Его плечи опустились, а чувство парализующего страха поднялось в груди. Черт, черт, черт, черт, черт... Ну почему он ничего не может сделать правильно? Он не мог заставить себя посмотреть и поймать жалостливый взгляд доктора Сугавары. Он проглотил подступившие к горлу слезы и утвердительно кивнул, желая, чтобы доктор Сугавара поскорее ушел, чтобы он смог переварить еще одну неудачу. Доктор Сугавара встал, видимо, поняв, что Кагеяма хочет побыть один: — Оставлю тебя наедине с мыслями. Я должен вернуться к своим обязанностям, но вот что я тебе скажу: я зайду еще раз до твоей выписки на следующей неделе. Кагеяма, я верю в тебя, — с последней грустной улыбкой он вышел из комнаты и быстро зашагал по коридору к следующему пациенту.

***

Кагеяма был истощен, и не только физически, но и эмоционально и умственно. Он чувствовал себя так, словно прожил много жизней, миллионы и миллионы лет, и теперь был истощен попытками, надеждами и самой жизнью...* Было гораздо легче поддаться отчаянию, голосу, который вселял бесконечные сомнения в его разум и душу. Кагеяма всегда был из тех, кто зацикливается на «Что, если». Что, если бы он не набросился на Хинату? Что, если он вообще никогда не откроет ему душу? Что, если бы Хината попал в другую больницу? Что, если бы Кагеяма действительно умер? Его преследовали все бесконечные и упущенные возможности, которыми он не смог воспользоваться. Он всегда считал, что именно чувство вины сделало его таким гениальным сеттером. Его способность точно определять, куда пойдут его сеты, была результатом многочасового сверханализа каждой ошибки, которую он совершал после каждой игры. Чувство вины и страх перед самонаказанием позволяли ему замечать мельчайшие детали своего тела так, как никто другой никогда не мог. Ему не нужен был тренер, родители или товарищ по команде, чтобы ругать его за неудачу: он уже наказывал себя суровее, чем они когда-либо смогли бы. Он провел много ночей, воображая все способы, которыми он мог бы добиться бóльшего успеха: Что, если бы он родился в более доброй семье? А что, если бы сестра забрала его с собой? А что, если бы он не был так чертовски грустен все это время? А что, если он умрет? С бесконечным «Что, если» пришло сокрушительное чувство вины и горечи. Мучительная вина за все потраченное впустую будущее и бесконечная горечь от осознания того, что к другим жизнь была добрее. А что, если она могла бы быть добрее и для него? Что, если это он виноват, что все так дерьмово? Что, если бы он мог точно определить момент, когда все пошло не так, и изменить его? Может, было бы лучше, если бы он больше старался понять своих товарищей по команде? Может быть, если бы он более серьезно относился к здоровью своего деда? Может быть. Может быть, его следующая жизнь будет добрее, но он не знал, достаточно ли он сделал, чтобы заслужить её. Кагеяма снова лег на спину, чувствуя себя побежденным усталостью, давящей на грудь. Он в отчаянии уставился в потолок, поправляя подушку, чтобы устроиться поудобнее, как вдруг что-то зашуршало. У него под подушкой. Он порылся под ней, пока не вытащил давно забытую карточку, которую Ямагучи сунул ему чуть ранее. Визит мальчика, казалось, происходил много световых лет назад. Он тяжело вздохнул, разочарованно сдувая челку с глаз, и прищурился, глядя на исписанную бумагу, подняв карточку над головой. Ничто не могло подготовить его к тому, что находилось внутри. Он ожидал общих строк по типу: «Выздоравливай скорее», или, возможно, персонального сообщения. На крайний случай двух, но вместо этого там оказалась одна длинная записка. Он ахнул, когда его глаза быстро пробежались по строчкам, быстро перескакивая с абзаца на абзац, и наконец остановились на подписи внизу. В записке говорилось следующее: Йо-о-оу, Тобио-Чан, Итак, вот в чем дело: я устал смотреть, как мандарин хандрит. Вся негативная энергия сводит меня на нет, и мне не нужно больше морщин от стресса. Я, очевидно, знаю, что ты слишком туп, чтобы понять, как это исправить, так что я краду время из собственного дня. Тебе повезло, что Чиби-чан по уши влюблен в тебя (на самом деле, не понимаю шумихи, но все равно), и он, скорее всего, простит тебя за то глупое дерьмо, которое ты ему сказал. Но он не придет к тебе, потому что все еще ранен и у него есть своя гордость. Поэтому тебе нужно пойти к нему. Я заморочился и выяснил его расписание на последний день перед отъездом. Много. Трудно. Работал. Короче, завтра у него последний прием у врача. Через две комнаты вниз и налево от твоей палаты, в четыре часа. Это твой шанс, ты обязан понять, как туда добраться, не облажайся, понял?

Твой спаситель P.s. не стоит благодарности

Кагеяма продолжал недоверчиво смотреть на бумагу, перечитывая ее и едва осмеливаясь поверить своим глазам. Он знал, что Ойкава не настолько жесток, чтобы подставить его, и Ямагучи явно был в этом замешан. Ямагучи специально сказал ему, что Хината уезжает через три дня. Они были осторожны с тем, что говорили лично, потому что медсестры всегда были рядом. Он поймал себя на том, что смеется, и это был слегка отчаянный звук, грубый звук. Он звучал скорее безумно. Он пытался, терпел неудачу и отчаивался в течение нескольких часов, и только сейчас ему пришло в голову, что, возможно, ему не стоит пытаться в одиночку.