Счастье

Вечерний банкет в особняке Чжу напоминал зверинец в позолоте. Хрусталь звенел фальшиво, улыбки гостей – выточены изо льда. В центре этого маскарада, словно драгоценная кукла на витрине, стоял ЦзинъИ. "Звезда вечера" - с усмешкой повторял омега. В строгом голубом костюме, с безупречно уложенными волосами, он был неотразим. Его глаза, всегда такие теплые, теперь отражали лишь холодную длань озера. Пустые. Бездонные. Сычжуй наблюдал за ним весь вечер. Ни раз пытаясь подойти, будто бы не взначай коснуться плеча, предложить поговорить. Но из раза в раз, стоило альфе сделать шаг в его сторону, рядом с омегой, будто стена появлялся то Лань Сичэнь, то Чжу Цичжэнь. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Запаи гостей и дорогого табака смешивались, вызывая тошноту. Сычжуй видел, как ЦзинъИ мягко улыбался чему-то, сказанному его "будущим мужем", Чжу Цичжэнем. Как его тонкая рука лежала на сгибе локтя альфы – формально, безжизненно. Сычжуй сделал шаг вперед. – А-И... - голос сорвался, звучал чужим даже в собственных ушах. ЦзинъИ повернул голову. Взгляд скользнул по Сычжую – без узнавания, без ненависти, без чего-либо. Как будто смотрел на пустое место. На мебель. На чужого. Легкая, вежливая улыбка не дрогнула. Он что-то шепнул Чжу Цичжэню, и альфа тут же мягко, но неуклонно повел его в сторону Сичэня, стоявшего у камина. Щит из двух мужчин. Неприступный. " - Не плачь, я защищу тебя. - в тишине спальни шептал мальчик. - Даже от тебя? – детский голосок, полный наивного ужаса, прорезал память Сычжуя. Маленький А-И, дрожащий после ночного кошмара. Его собственный, такой уверенный ответ, обжигающий сейчас ложью: - Особенно от меня." Ирония ударила в солнечное сплетение, едва не согнув его вдвое. Он проиграл. Не просто как любовник. Как альфа. Как человек. Его взгляд, блуждая в поисках хоть какого-то якоря в этом море фальши, наткнулся на них. У высокого окна, за которым клубился вечерний туман, чуть в стороне от основного потока гостей, стояли Цзян Чэн и Цзинь Лин. Омега что-то тихо шептал, поправляя галстук мужчине. Вечная нахмуренность Ваньиня таяла под этим шепотом, как иней под первым солнцем. В его глазах, обычно таких острых, горело спокойное, глубокое тепло. Их мизинцы, скрытые от посторонних, наверняка пульсировали алым светом невидимых, но нерушимых Нитей. Миг – и кто-то заслонил их. Но этого мига хватило Сычжую, чтобы понять всю глубину своей потери. У него *могло* быть так. *Должно* было. Контраст был как удар кинжалом. Он отвернулся, чувствуя, как внутри что-то окончательно и с жутким треском ломается. *** Балкон, затянутый морозной дымкой, стал убежищем. ЦзинъИ кутался в тонкий пиджак, наблюдая, как пар от дыхания растворяется в ночи. Шаги за спиной заставили его напрячься, но он не обернулся. Это был Чжу Цичжэнь. – Неловкая ситуация, – начал альфа, прислонившись к перилам рядом. Его голос был неожиданно лишён той напыщенности. Казался усталым. – Я наблюдал. Он... Сычжуй. Он выглядит так, будто его переехали катком. Не ожидал такой глубины чувств. От него. ЦзинъИ молчал. Холод проникал сквозь тонкую ткань костюма. – Я не просил этого, – продолжил Чжу. – Ни тебя, ни этого брака. Мой отец... и твой. Они играют в шахматы, а мы – пешки. – Он повернулся к ЦзинъИ. В его глазах, обычно насмешливых, горел огонь отчаяния. – Я не претендую на тебя. У меня есть... кое-кто, в Тонгуме. Мы мечтали... – Голос сорвался. – Я предлагаю сделку. Фиктивность. Максимум полгода. За это время я обеспечу тебе все: новые документы, жилье в Тонгуме, финансы. Независимость. Ты исчезнешь. Я исчезну. Мы оба получим свободу. Только... подыграй мне до конца. Прошу. ЦзинъИ медленно перевел взгляд на него. Впервые за вечер в его пустых глазах мелькнуло что-то живое – изумление? Горечь? Он изучал лицо Чжу, искал ложь. Нашел лишь ту же выжженную пустыню, что и в себе. – Я думал, ты та еще тварь, – тихо, хрипло от долгого молчания, выдавил ЦзинъИ. – Но ты... хотя бы честен. Честнее многих. – Он глубоко вдохнул ледяной воздух, будто пробуя вкус свободы. – Не знаю, что будет дальше. Но... я согласен. Полгода. Не больше. Рукопожатие – печать сделки во имя спасения. Чжу отошел, затягиваясь сигаретой. ЦзинъИ подошел к самому краю балкона, оперся о холодный камень. Внизу, в лунном свете, пробивающемся сквозь туман, по садовой тропинке медленно шли Цзян Чэн и Цзинь Лин. Омега обнимал альфу за руку, что-то оживленно рассказывая, жестикулируя свободной рукой. На лице Цзян Чэна, освещенном фонарем, играла редкая, мягкая улыбка. Они выглядели... цельными. Несмотря на все. – Нас осудят, конечно, – голос Чжу прозвучал прямо за плечом ЦзинъИ. Альфа тоже смотрел вниз, усмехаясь. – Но не сильнее, чем осуждают их за эту прогулку. Видишь? Цзян Чэн и его юная «госпожа». Весь мир шепчется за их спиной, но дышать им это не мешает. Главное, – он повернулся к ЦзинъИ, его взгляд был острым, – иметь план исчезновения. Как у нас с тобой. И не оглядываться. ЦзинъИ смотрел на счастливую пару внизу. Искра чего-то теплого, почти забытого – надежды? – дрогнула в глубине ледяного озера его глаз. Он не улыбнулся. Он просто тихо разжал кулак, который неосознанно сжимал все это время. Затем, не сказав ни слова, развернулся и ушел обратно в ад сияющего зала, оставив Чжу одного с дымом и туманом. Оставив счастье других там, внизу, где ему не было места. *** Через две недели весть о скорой свадьбе Чжу и Лань ЦзинъИ достигла ушей Сычжуя. Она пришла черной тучей вместе с Вэй Ином, чей голос звучал непривычно сдержанно, почти жестко. Сычжуй взорвался. Впервые гнев окутала его, смывая разум – темный, липкий, пахнущий дымом и кровью. Он снес вазу в прихожей, кулак со свистом рассек воздух, нацеливаясь в стену. – Прекрати! Голос Вэй Ина разрезал ярость, как нож. Его лицо – маска гнева и разочарования. – Не смей! – закричал он, шагнув вперед. Глаза сверкали. – Не смей реветь и биться как истеричная женщина над тем, что не сумел сохранить как мужчина! Ты думал, я не знал? Знал! Все знал! Ты боялся пойти против отца? Что боялся потерять статус или ЦзинъИ? Почему не ослушался? А я? – Голос Вэй Ина дрогнул. – Я для тебя кто? Фон? Удобный слушатель? Я твоя мать! Я имею больше веса против всей этой чертовой семьи Лань, чем ты можешь себе представить! Вместо того, чтобы прийти ко мне, заткнуть свою гордость, попросить помощи, поддержки, ты... ты повелся на манипуляции отца, как щенок! И теперь, когда все рухнуло, ты обвиняешь во всех бедах мира его? ЦзинъИ? – Вэй Ин резко схватил Сычжуя за плечи, тряхнув – Ты сам вырезал из него "А-И". Собственными руками! Оставил только "Лань ЦзинъИ" – пустую, звенящую скорлупу! Смирись с этим! Это твоя работа! Твоя вина! Теперь живи с этим! Омега с презрением отшвырнул сына. Сычжуй пошатнулся, спиной больно ударяясь о косяк двери. Гнев испарился, оставив после себя ледяную, унизительную пустоту, бескрайнюю и беззвучную. Слова матери вонзились глубже любого ножа, обнажая жалкую правду, которую он так тщательно прятал даже от себя. Он видел лишь спину Вэй Ина, уходящего по коридору – спину, которая всегда была для него опорой, а теперь была символом окончательного отречения. Империя его гордости лежала в руинах. В ушах стоял оглушительный звон – звон его рухнувшего мира. Он сжал кулаки до хруста костяшек, но это не заглушало пустоту. Теперь в ней предстояло жить. *** Прошло два месяца после пышной, чопорной свадьбы. Шумиха улеглась. ЦзинъИ жил в огромном, холодном особняке Чжу, тенью скользя по мраморным залам. Хотелось домой к матери, вновь сидеть вечерами за кружкой чая. Пытаясь заглушить тоску внутри, омега открыл для себя сад во дворе. Вечерами, ухаживая за цветами, омега рассказывал им свои переживания, опасения по поводу скорых изменений в жизни. Шелест опавших листьев и кислый привкус сплетен в осеннем воздухе. За окнами клиники мир погрузился в монотонную серость поздней осени. Деревья стояли голые, черные ветви тянулись к низкому, свинцовому небу. Люди на улицах двигались медленно, сгорбившись под порывами холодного ветра – серые муравьи в сером мире. У входа в клинику, прислонившись к холодной стене, Сычжуй медленно курил. Дым сигареты тут же рвал ветер, унося в сырую мглу. Каждый вдох обжигал легкие. Он погрузился в работу клиники отца, как в болото – монотонные процедуры, бесконечные записи в картах, холодный блеск инструментов. Все это было жалкой попыткой заткнуть дыру в груди, заполнить невыносимую пустоту, что зияла там, где раньше билось сердце его мира. Мнимая картина спокойствия радовала глаз до тех пор, пока однажды отец, с лицом, буд-то высеченным из гранита, не бросил ему ключи от машины: – Из дома Чжу звонили. У ЦзинъИ сильный жар и кашель. Обследуй его. Чжу Цичжэнь в отъезде, а их врач не внушает доверия. Сычжуй мчался сквозь ночь, не замечая дороги. Страх – липкий, холодный ком – подкатывал к горлу, леденил пальцы на руле. "Просто осмотр. Только осмотр. Проверю температуру, послушаю легкие, назначу лечение. Никаких разговоров. Никаких взглядов. Он пациент. Только пациент. Я справлюсь..." – бежала навязчивая мысль, но образ бледного лица ЦзинъИ с пустыми глазами преследовал его, как кошмар. В спальне, пропитанной тяжелым запахом камфоры, эвкалипта и чего-то сладковато-больного, его встретила перепуганная служанка, кутавшаяся в платок. Воздух был спертым, густым. ЦзинъИ лежал, бледный, как мраморный пол особняка, сливаясь с белизной простыней. Дышал часто и поверхностно, с хриплым присвистом. На лбу и висках – липкая испарина. Сычжуй опустился на край кровати, стараясь дышать ровно. Рука предательски дрожала, когда он прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу. Огонь. – Отец... – слабый стон вырвался из запекшихся губ ЦзинъИ. Глаза были открыты, но не видели. Смотрели куда-то во внутрь, в кошмар. – Отец... я буду хорошим... Обещаю... Прости... Я буду хорошим сыном. Стены комнаты, дорогие шелка спальни, казались давящими, собственным гробом. Тяжелые портьеры поглощали свет. Еле уловимый, знакомый до боли запах акации пробивался сквозь аптечную вонь, усиливая ощущение нереальности и боли. Слезы хлынули из глаз Сычжуя горячими, беззвучными потоками. Стыд, горечь, бессилие – все смешалось в этом горьком соленом потоке. Он сжимал кулаки, ногти впивались в ладони, но рыдания душили. Он проиграл. Проиграл окончательно. Даже в бреду ЦзинъИ звал не его, а того, от кого Сычжуй обещал защетить. Он машинально осматривал омегу, ставил укол, готовил лекарство. Руки действовали на автомате, разум парализован. Ледяное прикосновение будто окатило альфу, электрическим импульсом прокатившись по всему телу. ЦзинъИ, в полубреду, схватил его за запястье. Хватка была слабой, но невероятно цепкой. Его глаза, мутные от жара, на мгновение сфокусировались на Сычжуе. И в них не было ни мольбы, ни надежды. Только бездонная, выжженная пустота и холодная искра осознания. – Ненавижу... – прошептали сухие губы. Слабая, кривая усмешка тронула уголки рта. – Ты... сжег меня дотла, Сычжуй. Чёртов предатель. Это было хуже пощечины. Сычжуй вырвал руку, словно обжегшись, встал с кровати отходя к окну. Он стоял, дрожа, давясь собственным бессилием и ядом этих слов, впивающихся в душу. ЦзинъИ провалился в сон сразу же, организм не справлялся с жаром. Сычжуй, стоял у окна, молча наблюдая за омегой перевариваа слова брошенные в бреду. Выходя из спальни, альфа молча склонял голову перед клеймом предателя, навешанного на него любимыми руками. Он вернулся, на следующий день, и на следующий. Альфа молча дежурил у постели, менял компрессы, вводил лекарства. Пытался заговорить – о погоде, о пустяках. ЦзинъИ не отвечал. Он смотрел в потолок, сквозь него, сквозь Сычжуя. Общался только через служанку, позже, через вернувшегося Чжу Цичжэня. Новоявленный супруг, коршуном стоял в спальне наблюдая за каждым действием Сычжуя. - Мой супруг испытывает дискомфорт в вашем присутствии, господин Лань, – звучал вежливый, но не допускающий возражений голос Чжу на все просьбы Сычжуя остаться наедине. – Ваша помощь была ценна, но теперь я беру заботу о нем на себя. Прошу вас не беспокоить больного. Все общение когда-то пары, сводилось лишь к коротким фразам, брошеным даже не Сычжую, Цичжэню. Вежливо. Холодно. Напыщенно. "Передайте господину Лань, что я благодарен за заботу". "Попросите господина Лань не беспокоиться, мне лучше". Стена из ледяной вежливости была неприступнее любой брони. *** Кабинет Чжу Цичжэня, за пару месяцев перебрался в руки омеги. Старые книги хранившиеся на полках для вида, привлекали скучающую душу. Альфа видя как омега вечерами, после прогулки по саду, по долгу засиживался в его кабинете за чтением, молча отдал ключи от кабинета ЦзинъИ. Чжу вошел в кабинет, где ЦзинъИ в очередной раз перебирал старые книги, аккуратно постучал по шкафу, привлекая внимание омеги. – Все готово, – сказал он тихо, но четко. – Документы, билеты, ремонт в квартире закончен, сможешь въехать сразу по прилету. Осталось только дождаться, в среду утром улетаем. Ты готов? ЦзинъИ отложил книгу, его лицо было спокойным, но в глубине глаз горела решимость. – Готов. Но... мне нужно еще одно одолжение. – Он подошел к столу, достал из ящика папку. – Помоги мне оформить это. Официально. Без права оспаривания. Чжу открыл папку, вчитываясь в каждую строку. Он поднял взгляд на ЦзинъИ, в его глазах мелькнула месячная усталость и нечто схожее с уважением. – Окончательное решение? – Окончательное. Пусть заберут то, ради чего все это затеяли. Я покупаю свою свободу этой ценой. **** День молчаливого исчезновения наступил серым, дождливым и безнадежным для дома Лань. В кабинете Сичэня царил хаос. Альфа метался по комнате, как раненый зверь, его лицо было багровым от ярости и бессилия, жилы на шее набухли. Только что прибывший курьер принес пакет. Внутри – аккуратно подписанные бумаги. Отказ Лань ЦзинъИ от всех прав на наследство, акции фармацевтической империи Лань, доли в клиниках. В пользу второго наследника – Лань Сычжуя. Безупречный почерк. Холодная, окончательная черта. ЦзинъИ подписал свой смертный приговор, убивая себя старого. – Как он только посмел! – закричал Сичень, швыряя бумаги на стол. Гуанъ Яо, смертельно бледный, с трясущимися руками, пытался успокоить мужа, его тихий, дрожащий голос тонул в громовом реве Сичэня: – Сичень, прошу, успокойся. Дыши. Мы найдем его. Обязательно найдём. Только не злись, он ещё ребёнок. - омега закрыл лицо руками, плечи его тихо затряслись. Сычжуй стоял, сжимая в руке один из листов. Бумага жгла пальцы. Это не было подарком. Это было посланием: "Ты хотел этого? Забирай. Я больше не играю в твои игры. Я свободен от тебя и от всего этого". Сердце упало в пропасть. Он понял. Мир сузился до белесого пятна бумаги в руке. Свобода. Он купил ее этой ценой. Вырвался. Сбежал. От него. Тело двинулось само, вынося его из кабинета, из дома, под хлесткие удары ливня. Он не помнил, как выбежал из кабинета, слетел по лестнице, рванул входную дверь. Ливень обрушился на него стеной. Холодная вода хлынула за воротник, ослепила. Ключи. Пальцы - чужие, одеревеневшие от шока и холода, скользили по мокрой ткани, не слушались. Ключи выскользнули, звякнув о мокрый камень ступени. Проклятие, сорвавшееся с губ, было хриплым, чужим. Он рухнул на колени, шаря руками в луже, нащупывая холодный металл. Схватил, тут же пытаясь встать. Поскользнулся, упал снова, ударившись коленом, – ключи опять вылетели из ладони. Сычжуй рычал себе под нос, отчаянно царапая асфальт, пока наконец не впился пальцами в связку. На этот раз сжал мертвой хваткой. Добежал до машины. Дрожащей рукой открывая машину, плевать на сцарапанную краску. Он ввалился на сиденье. Поворот ключа – и рев двигателя слился с ревом ливня и ревом бессилия у него внутри. Дождь хлестал по лобовому стеклу, сливая мир в серое месиво. Он ворвался в терминал, озираясь, задыхаясь. Толпа. Гул голосов. Рейс в Тонгум уже на вылете. Он бежал вдоль огромных окон, вглядываясь в лица у трапов. И увидел. Далеко, у самой двери на посадку, мелькнула знакомая фигура в темном плаще. Рядом – Чжу Цичжэнь. ЦзинъИ на мгновение обернулся. Их взгляды встретились через стекло, через метры, через пропасть всего, что было и чего уже не вернуть. Ни любви, ни ненависти. Только... констатация. Финал. ЦзинъИ мягко кивнул – не ему, а миру за окном. И шагнул в проем, исчезнув из вида. Собственная душа упала в ноги, стоило осознанию произошедшего наконец дойти до альфы. Дождь стучал по крыше терминала. Люди толкали его, проходя мимо. Мизинец жгло. Там, где раньше пульсировала теплая, ярко-алая нить, теперь было лишь тусклое, бледное пятно. Шрам не исчезнет, он останется напоминанием. О реке смеха, что высохла. О саде любви, что выжжен дотла. О пустоте, которую он сам создал своими руками. Он сжал кулаки до боли. Теперь нить любви, лишь молчаливый укор.