Седьмое Небо

Привычки. Как порой удивительно осознавать, насколько сильно люди зависят от привычек. Ведь у каждого есть ритуалы, которые он соблюдает изо дня в день и из года в год, как муравей-рабочий. Утренний ли это душ, покупка кофе в любимой кофейне, стабильное опоздание на метро, пятничные походы в бар… И несмотря на всеобщую жалобу на «рутинность» и стремление «выйти из зоны комфорта», никто на самом деле не готов к внезапным переменам. Всё равно, что спокойно мыть посуду, когда вдруг в окно на всей скорости врежется метеорит. Такое событие любого нормального человека выбьет из колеи, заставит задуматься о выживании и целесообразности тех или иных действий, перевернёт всю рутину, и придётся строить новую. Физически — трудно, эмоционально — почти не выполнимо. Тут уж не только посуду перемывать придётся, скорее уж кухню заново отстраивать. Подобные события взбудораживают сознание, заставляют балансировать на тонкой грани между сумасшествием и абсолютной вменяемостью. Так и с чувствами. Порой живёшь год, два, десять — в полусне, в неком коматозе, а потом появляется молодой наглый Richy Rich на своем красном Мустанге, и замёрзшая кровь в венах превращается в напалм, готовый вспыхнуть от самой крошечной искры. И вся рутина коту под хвост. И что с этим делать — нет ответа. Шота переворачивается на кровати, устраиваясь так, чтобы затёкшая после сна шея — опять он неудобно уснул — болела чуть меньше, и промаргивается, стараясь внимать бодрому голосу Хитоши с той стороны экрана телефона. Время только шесть утра, а парень уже отвратительно проснувшийся. Не то, чтобы ему самому хотелось быть бодрым, Хитоши, как и Шота, всегда был совой — но положение главы крупной корпорации обязывает его функционировать в любое время суток. Именно что функционировать, а не лишь номинально присутствовать в реальности, пока сознание ещё досматривает сны. Шота, которому ещё два часа до работы и сорок минут до выхода, думает, что вряд ли смог бы точно так же. Его сонный мозг только-только готовится подать сигнал, что нужно бы в туалет, а Шинсо уже успел сделать зарядку в недрах своей огромной квартиры, где есть целый спортзал, и теперь одевается. Шотин мозг оказывается достаточно проснувшимся, чтобы оценить эротичность этого процесса. Кто бы мог подумать, что неспешное застёгивание всех пуговиц идеально выглаженной белой рубашки может настолько его заводить. Но у Хитоши это получается как-то очень по-особенному. Или дело в подтянутом торсе, размеренно скрывающимся за тонкой тканью, или в ловких пальцах? Или в том, что при этом Хитоши рассказывает про идиотский случай на вчерашнем совещании? Или в том, что смотря на него, Шота думает о том, как в воскресенье ему довелось ощутить этот самый торс под пальцами, но не увидеть, а в этот ранний вторник увидеть, но не почувствовать. — … И только по его взгляду я понял, что дал ему не ту копию. Потому что весь час совещания рисовал в своей огромный волосатый хуй, ну и отдал на автомате, — заканчивает Хитоши, застёгивая самую нижнюю пуговицу. — Ты так и не избавился от привычки рисовать всякое дерьмо в важных документах да? — усмехается Шота, припоминая, как бесилась учительница физики в школе по этому поводу. Хитоши хмыкает. — Ну, зато теперь меня за подобное с уроков не выгонят и не вызовут родителей, — пожимает плечами тот и, подавшись куда-то за кадр, вытягивает тёмно-синий галстук в мелкий белый горох. Шота непроизвольно сглатывает. — Что? — вернувшийся Хитоши заглядывает в камеру. — У тебя такое сложное выражение лица. — Представляю, как так же медленно буду снимать с тебя рубашку, когда мы встретимся, — не колеблясь, отвечает он и улыбается, заметив потерянное выражение лица Хитоши. Им обоим ещё немного непривычен такой откровенный флирт, но кто-то же должен начать. Отсос в гараже был, ленивое воскресенье, полное поцелуев и невинных лапаний тоже. Даже целых два свидания. Глупо делать вид, что они не хотят друг друга. — I mean, — он отводит взгляд и облизывает губу, словно бы смутившись, но тут же ухмыляется, сверкнув глазами, — если тебе хочется, я могу позвонить вечером и продемонстрировать весь этот процесс в обратную сторону. Если тебе мало информации для воображения. — Спасибо, но я не хочу перебивать аппетит, — хмыкает Шота и садится, наконец. Пора вставать. — Так что мы с воображением потерпим до пятницы. Хитоши с шумом втягивает носом воздух, но тему не развивает. То ли не хочет себя накручивать, то ли потому что пятница — пока ещё топкое болото, а не чётко намеченный план. — Ты, кстати, вообще планируешь сегодня домой возвращаться? — Сегодня встреча с Тодороки-младшим, — вздыхает он. — очередная попытка вместить его неуёмное желание идти наперекор отцу в рамки дозволенного законом… Чёрт, извини, не буду о работе, — он мотает головой. Причёска ещё не случилась, так что Шоте позволяется лицезреть сексуальную растрёпанность. Именно, что сексуальную. Как и весь Хитоши в этом чёртовом утреннем звонке. И в сердце от этого и тепло, и волнительно, и выть хочется, от того, что он там, в своём поднебесье, а не здесь, где его можно было бы утянуть обратно на кровать и, может быть, выторговать у судьбы ещё несколько тёплых минуток… Но он там, а Шота забыл включить тёплый пол, и у него пиздецки холодно. — Ладно, мне тоже пора собираться, — ссать хочется уже просто невероятно. Но не тащить же Хитоши с собой в туалет. — Да, давай, — Хитоши быстро переплетает концы галстука в узел. — А, подожди… сегодня курьер, как обычно. — Он тебя уже должен ненавидеть за эти поездочки, — фыркает Шота, поджимая босые ноги на холодном полу. Ему нравятся завтраки с доставкой, но немного непривычно, что доставляет их какой-то стажёр крутой фирмы, а не, например, доставщик. — Это Япония, ничего не поделаешь. Приходится гонять человека, создавая образ сурового и несправедливого начальника, а то потом ещё расслабится, узнав, что я вообще-то классный, — пожимает плечами Хитоши, подтягивая идеальный узел галстука к горлу. С первого раза. Шота до сих пор не особенно хорош в галстуках. Сбросив звонок он летит в ванную, проклиная себя за непредусмотрительность. Знал же, что будет холодно, ну какого вот он не включил отопление? Тапочки обнаруживаются в коридоре, и дальше умываться можно, не беспокоясь о том, что к концу процедуры он отморозит себе яйца. Не то, чтобы утренние созвоны стали чем-то очень новым — они и раньше, когда было время, созванивались по видео, но вот к церемонии одевания допустили его только сейчас. Наверное, отсос в гараже на какой-то сомнительной тусовке и воскресенье, в которое вы высыпаете похмелье в обнимку, этому способствуют. Или… Ну или тот факт, что в воскресенье они не только спали? Не всё время. В промежутках между сном, походами в туалет и курением были ещё поцелуи. Совсем не дружеские. Неспешные — в ритм похмельного выходного — тягучие и глубокие. За оставшиеся от воскресенья часы Шота помогал Хитоши вспомнить, как можно целоваться. Потому что опыт-опытом, но без практики как-то теряешься. У Шоты же этой практики хоть узабывайся. И, откровенно говоря, он даже немного распушил свой собственный, не павлиний, но, возможно драконий, хвост (не зря же своего тотемного животного на руке набивал), потому что само ощущение ведомости Шинсо Хитоши — того самого, язвительного, заносчивого и упрямого — сносило крышу, будоражило воображение (а то ли ещё будет) и подкармливало эго. Совсем немного. Шота назвал бы это — дорвались. Оба. Друг до друга. И осознание этого взаимного рвения, взаимного желания — рушило остатки обескрышенного дома его разума, оставляя после себя только чёрную дыру чувств и ощущений, в которую он с удовольствием втянулся и утянул за собой Хитоши. Ему нравилась бескомпромиссная капитуляция Хитоши, как только Аизава потянулся за первым поцелуем после пробуждения от короткой дремоты. Ему нравилось, как он остро реагировал на каждое прикосновение языка и зубов, рук, как беспомощно путал пальцы в Шотиных волосах и очень мило вздыхал в паузах между поцелуями. А его потерянный взгляд, будто бы он до конца не верил в происходящее, заставлял сердце глупо сжиматься от умиления и солидарности — Шоте тоже плохо верилось, что всё это правда. Поэтому и нарочитая неспешность, поэтому и детальное исследование пальцами тела под футболкой; и чуткие уши ловили короткие вздохи и слабые стоны. Поэтому и поцелуи и поглаживания, а не бесцеремонное лапанье и вульгарная дрочка. Они ничего не обсуждали. Они вообще удивительно мало говорили, хотя говорить было о чём. Шота даже опасался, что Хитоши вот-вот начнёт задыхаться от невысказанных грязных шуток и колкостей, но… Кажется, они оба ценили возможность неторопливо, ненавязчиво изучать друг друга, усваивать привычки и подстраивать сердцебиения под один ритм. Они оба понимали — всё это сейчас не про секс. Секс ещё успеется. Конечно, успеется. У них планы на пятницу — только вдвоём, а Шота заранее подготовил список вещей с собой — ему уже не двадцать, чтобы заваливаться ночевать без всего необходимого. А пока созвоны по утрам, неспешное подкидывание хвороста в ещё не разгоревшийся костер. И дурацкие бабочки в животе уже третий день подряд, которые, кажется, не просто бабочки, а самые настоящие махаоны. То есть, из рутины и привычек его Хитоши все же выбил. Но не сказать, чтобы Шота был против. Рутина у него, откровенно говоря, не самая здоровая, а о привычках лучше и не заикаться. Но вот утренние созвоны с демонстрацией одежды он бы не прочь ввести в свою рутину. Как и поцелуи, и завтраки, которыми вот уже два дня его кормят, и милое Хитошино смущение. Умываясь, Шота проверяет выступивший у основания шеи синяк от укуса. Там, в гараже, Хитоши так крепко вцепился в него, кончая, что оставил и следы от зубов, и болезненный синяк, который никак нельзя назвать засосом. Но ко вторнику о нём напоминает лишь лёгкая синева. Вдохновлённый после созвона со своим парнем, он не ленится с причёской, заплетая две косички по бокам головы, сходящиеся к затылку в одну, и расправляет звенья руками, придавая им объём. Почти все пирсинги, конечно, остаются дома; в мочки ушей он вдевает скромные гвоздики с неприметными снежинками в честь зимнего настроения. Своим парнем. Неужели, вот так теперь можно думать про Хитоши? До сих пор не верится. По многим причинам. Во-первых, Шота давно поставил на себе крест в плане отношений. А тут, его вроде бы даже не спросили… Точнее, он сам себя не спросил. А это действительно можно считать началом отношений? С другой стороны вряд ли его водили по ресторанам и театрам только ради того, чтобы залезть в штаны. Хитоши не из тех, кто усложняет вещи. Одевается Шота тоже по вдохновению и погоде в тёплую водолазку, джинсы и берцы. Всё чёрное, разумеется — потому что какой это иначе стиль? Не имея возможности надеть все пирсинги, он отыгрывается на кольцах. Правда, случается заминка, потому что то самое, которое он хотел надеть на средний палец, куда-то задевалось, и приходится искать его по шкатулочкам во всем доме. Время оказывается безвозвратно проёбано, и покурить он уже не успевает. Зато успевает на метро, и вклинившись в вагон, напоминающий, как обычно по утрам, банку сардин, он даже умудряется проверить рабочую почту, чтобы убедиться, что никаких казусов не случилось, всё по расписанию, и декан не желает видеть его неотложно до начала занятий. На первой паре ещё толком не проснувшийся третий курс внимает его столь же не проснувшимся, а потому пространным, разглагольствованиям о литературе середины двадцатого века. Было бы почти идеально, если бы на сороковой минуте не захотелось курить. Мозг наконец догнал тело. Осознал, что видеозвонки — это, конечно, клёво, спору нет, но вот не покурить было ошибочным решением. Шота начинает нервно постукивать пальцами по кафедре и увеличивает темп шагов взад-вперёд вдоль свободного пространства аудитории. Отлично, теперь и он присоединился к студентам, которые ждут-не дождутся, когда смогут слинять на перемену. Благо, язык давно научился нести просветление вне зависимости от желаний сознания. Мысленно Шота молится, а вслух рассуждает о непростой жизни Джоан Линдси в американо-австралийском обществе. — Она всегда чувствовала себя ближе к народу Австралии, нежели к викторианским аристократам, в среде которых жила, росла и училась. Её тянуло к простым людям. Тянуло изучать историю страны, в которой она жила, а не историю колонизаторов, частью которых она являлась… Когда до конца пары остаётся двадцать минут, и с темой в целом закончено, Шота предлагает вопросы. — Аизава-сэнсэй, — окликают его с задних рядов. — Простите, а можно не по теме занятия? — Насколько не по теме? — Шота замирает, не дойдя до кафедры. Судя по внезапной напряжённой тишине, они готовили этот вопрос заранее. — А кто забирал вас в пятницу на красном Мустанге? Шота фыркает. Ну да, конечно, этого следовало ожидать. Они же там были. Они видели. Видели ли они Хитоши? Узнали ли? Скорее всего да, просто слишком вежливые, чтобы спросить напрямую. Что ж. Класс будущих журналистов должен обучаться не только на уроках журналистики. — Нет смысла отвечать на вопросы, на которые вы уже знаете ответ, — ухмыляется Шота. — Вы знаете, кто приезжал в пятницу на красном мустанге. И как журналисты, должны уметь задавать правильные вопросы. Студентка поднимает руку. — Какие у вас отношения с одним из меценатов нашего университета и вице-президентом одной из крупнейших корпораций в сфере сетевой безопасности в мире? Отличница, сразу видно. Вот только этика страдает, Ямада плохо старается. — Мы давние друзья, — отвечает Шота, всё же дойдя до кафедры и вцепившись в неё обеими руками. Чтобы пальцы не дрожали. От желания курить. — И только сейчас он приезжает за вами? — спрашивает другой голос с задних рядов. — Только сейчас появилась необходимость, — в целом, он даже не врёт. — Шинсо Хитоши по большей части ведёт себя, как яркая и неоднозначная личность в бизнес кругу. Что вы думаете о нём, как о человеке? — Павлин, — он даже не задумывается, когда это говорит. Хитоши сам виноват. Не фиг было приезжать на Мустанге. Выпендрёжник хренов. Вопросы, начавшиеся вяло, к концу сыпятся на него градом. Он не на все отвечает, понятное дело. Где-то врёт, где-то умалчивает, не выдавая ничего слишком личного. Они бы всё равно узнали, что они знакомы, возможно, раскопали бы, что Шота был его учителем — всё это доступная информация, и практически даже не тайна. Тайна — это поцелуи в коридоре его квартиры, и укус на плече, который расползся до синяка. И нервная дрожь «яркой и неоднозначной» личности, когда Шота звал его «good boy» на полу в тёмном гараже. Тайна — это махаоны в животе и смс-ка, что курьер прибудет минут через двадцать. Отбиваясь от вопросов, он даже забывает, что хочет курить, и с нетерпением ждёт звонка. Когда же тот, наконец, раздаётся переливчатой мелодией, Шота выдыхает с облегчением. — Неплохо для сосунков, — оценивает их умение видения интервью он. — Курсовые все готовите? Вопросов по курсовой нет? Вопросы, конечно есть, но их он оставляет до конца рабочего дня. И бежит курить. Уже не потому что пропустил первую сигарету. А потому что, действительно, нужно успокоиться. Тридцать человек, заинтересованных в его парне, встряхнули достаточно. Небо хмурое. Кажется, сегодня обещали снег, или нет? Пока вокруг только покрытые тонкой коркой лужи и заиндевевшая трава. Шота находит укромный уголок в любимой курилке и достаёт свой портсигар. Закуривает. Затягивается. Позволяет времени остановиться. Один из самых быстрых и везде доступных способов медитации — прикрыть глаза, пока дым сужает сосуды, парализуя мозг. Позволить миру проплывать вокруг тебя, забирая с собой стресс. Всем интересен Шинсо Хитоши. Кто такой, зачем явился и как именно с ним связан Аизава. Да, ему тоже всё это очень интересно. — Аизава-сэнсэй! — вдруг окликают его, заставляя подавиться дымом на очередной медитативной затяжке. Он складывается пополам, выкашливая попавший не туда дым и чувствуя сильное головокружение. Твою душу… Кого ещё принесло… Судьба — натура переменчивая, и вместе с резким порывом холодного ветра, точно обещающего снег, к нему придуло неприятности. Неприятности в лице невысокого, но ужасно назойливого студента. — Снова ты, — сипит Шота, ударяя себя кулаком по груди, чтобы выкашлять остатки дыма. — Аизава-сэнсэй, — Аояши Макото натягивает дружелюбную улыбку. Но ни в тоне, ни во внешнем виде, ни даже в глазах парня дружелюбия и с лупой не сыскать. Хотя нет, во внешнем виде, пожалуй, ещё найдётся. Он похож на типичного «мальчика-ромашку» из телесериалов про школы. Таких обычно чмырят злые гопники, а потом их спасают главные герои. Судьба таких ромашек всегда быть тем самым лучшим другом главного героя. Комическим батутом, которым сценаристы разбавляют чересчур напряжённые сцены. Но вот отличное качество его «незатейливой» одежды, слишком идеальная кожа, чистые всегда аккуратно уложенные волосы, холёные черты лица и лисьи глазки, прячущиеся за огромными квадратными очками «ромашечного стиля» будто бы кричат о предвзятой надменности своего хозяина к окружающим его людям. Аояши не чёртик из табакерки какой-нибудь. Он самый настоящий мажор. Самой мерзкой категории. Высокомерный мажор. — Я бы очень хотел ещё раз обсудить с вами наше небольшое разногласие. Настроение сразу портится. Уже не так обидно, если снег пойдёт прямо сейчас, причём такой сильный, что городское движение встанет на хрен. Ни кофе, ни завтрака, который он вообще-то должен здесь ждать, уже не жалко. От таких мерзких личностей ничто не поможет. Особенно, когда для них не существует слова «нет». — Нам нечего обсуждать касательно «разногласия», — Шота выкидывает сигарету и двумя руками показывает воздушные кавычки вокруг последнего слова, — Аояши-кун. Аояши-кун вскидывает аккуратную бровь над своими огромными очками, и из «ромашки» сразу становится главным злодеем. — Неужели? То есть, вы не изменили своё решение? — у него даже голос меняется. В нём мелькают очень лисьи нотки. Шота закатывает глаза. Как же, сука, бесит. — У меня были разные студенты, — качает он головой. — Но чтоб настолько наглые… Был один. Ещё наглее. Сегодня утром Шота пускал слюни на его мелькающий из-за рубашки голый торс с очерченными кубиками пресса. Но Хитоши Шинсо, благо, один такой. — Боюсь, что у меня особые обстоятельства, — всё так же вежливо, но уже сквозь зубы, продолжает парень. — Ваш предмет единственный, по которому без экзамена у меня выходит удовлетворительно. — По остальным даже до этого не дотянул? — хмыкает он, доставая телефон. Где же носит его курьера? — Да что вы такое говорите! — праведный гнев в голосе студента кажется смешным. Неужели Хитошин стажёр забил и сбежал? Всё-таки третий день из центра города до универа кататься — не каждый выдержит. — Аояши-кун, — Аизава переводит на него взгляд. Тот поправляет свои очки и как-то сразу собирается, словно бы готовится принять удар в грудь. — Ты умный парень. По крайней мере, так считают несколько профессоров, которые у тебя ведут. Но я не могу войти в твоё положение. Да, обучение за границей по стипендиальной программе — вкусный приз, и я бы тоже на многое пошёл, чтобы его заполучить… Но ты же и не бедный. Особенно, принимая во внимание ту сумму, что ты пытался мне предложить. Аояши недовольно морщится, вспоминая свой прокол. Аизава же прикладывает руку к груди, точнее к кожанке, давая понять, что говорит от души. — Ты же полный ноль в английской литературе и ужасная посредственность в самом английском. Лицо студента белеет. Настолько сильно его накрывает гнев. Шота кусает себя за щёку, чтобы не заржать. Ох уж эти дети богатеньких родителей, всегда они правды не любят… Он тут же вспоминает Хитоши в пору ученичества. И как колко тот отбивался от Шоты словами, скрывая обиду за подобные высказывания. — Вы не знаете… — шипит он, едва сдерживая гнев, — какие у меня связи, сэнсэй. Шота вскидывает бровь. — Ты не знаешь, какие связи у меня, парень, — усмехается он. К слову о… А вот и стажёр, ну наконец-то! Низенькая фигура в ярко-жёлтой куртке и такой же шапочке. Издалека немного похоже на грибочек. Такого раз увидишь — никогда не забудешь. Взмахом руки он позволяет курьеру заметить себя. Молодой человек тут же сворачивает с широкой аллеи на узкую дорожку к курилке. Аояши с уже порозовевшими щеками прослеживает его взгляд, но не находит парня в жёлтой куртке достойным своего внимания. — Аизава-сэнсэй, мне очень нужна эта программа, — шипит он. — Что вы хотите взамен? — Твои знания, Аояши-кун, — Шота подчёркнуто пристально смотрит ему в лицо и делает шаг навстречу подходящему стажёру. — Твои знания в моём предмете. Пока что эти знания не дотягивают даже на средний балл. Он улыбается курьеру, вытягивая руки, чтобы принять передачу. Тот с поклоном вручает ему небольшую термосумку. — Д-доброе утро, Аизава-сама, — парень нервно кланяется, чуть ли не ударяясь лбом о колени. — Боже, Иокава-кун, какие заморочки, — Шота добродушно отмахивается от формальностей, не без удовольствия, впрочем, замечая удивлённо вскинутые брови бесячего Аояши. Ещё бы, обычные курьеры не выказывают такого почтения. — Он тебя гоняет на износ, я смотрю. — Да нет, что вы, — улыбается парень, поправляя шапку. — Мне только в радость. — Ага, в радость, как же, — он качает головой, но тему дальше не развивает. — Каминари-сама говорит, что лучше бегать по поручениям вице-президента, чем господина Бакуго. Шота прыскает. О да, как минимум, общаться с Шинсо куда приятнее. — Вы… — парень мнётся. Аояши, явно заинтересованный происходящим, не торопится уходить. — Я немного задержался… Там… — Не беспокойся, я скажу твоему боссу, что всё было в лучшем виде, — успокаивает его Шота. Парень снова низко кланяется. От столкновения лба с коленями его спасает объем куртки, он просто не даёт ему согнуться до конца. Интересно, эти дутые куртки — новая мода? Шота, не вылезающий из своей кожанки, наверное, выглядит застрявшим во времени. — Аояши-кун? — он вскидывает бровь, как бы намекая, что пора бы сваливать, а не трепать нервы. — Мы ещё обсудим это, Аизава-сэнсэй, — парень спохватывается и быстрым шагом устремляется прочь. Оставшись один, Шота быстро заглядывает в принесённую сумку. Внутри белая бумажная коробочка и керамическая термокружка. Он достает кружку и открывает крышку. Горячий пар вырывается в холодный утренний воздух, и до ноздрей доносится глубокий кофейный аромат с нотками гвоздики. Вот же павлин, с улыбкой думает Шота, осторожно пробуя кофе. Пряная горечь расплывается на языке. Всё-то ему повыпендриваться надо. И курьер, и умопомрачительно вкусный подарок. Что будет дальше? Правда будет прилетать за ним на вертолете, чтобы позвать на обед? А сердце сладко сжимается, осознавая, что то самое «дальше» вообще будет. И дальше будет, и больше. И жарче, и ближе — только до пятницы бы дожить. Он отписывается, что завтрак получил и планирует посвятить следующие полчаса его поглощению. Хитоши сейчас вроде бы на каком-то супер важном совещании, как обычно, поэтому ответа Шота не ждёт, а направляется в корпус в обход, чтобы дать Аояши достаточно времени добраться до нужной ему аудитории. У самого Шоты окно, торопится ему некуда. Проходя мимо сквера, где на лавочках пристроились немногочисленные прогульщики и оконщики, поедающие горячую лапшу из стаканчиков, он останавливается. На одной из скамеек сидит его любимый доктор Пак. Доктор исторических, геологических и прочих связанных с выкапыванием древних черепков из песка наук, Пак Чольги сидит, по-своему обыкновению, по-турецки в широких чёрных штанах, положив на ноги ноутбук и согнувшись в три погибели над ним. На глаза ему свешиваются длинные чёрные пряди, вылезшие из-под ярко-розовой шапки, похожей на зефирку. Как он вообще что-то видит? — Доктор Пак, ты себе сейчас зад отморозишь тут торчать, — усмехается Шота, опускаясь рядом. Скамейка действительно холодная. Доктор Пак никак не реагирует, продолжая что-то листать в ноутбуке и задумчиво почёсывая реденькую бородку. Шота его искренне любит. Из всех преподавателей, пожалуй, только с ним у него настоящее взаимопонимание. Ямада, конечно, друг, но Пак… Пак — соулмейт. — Что, неужели онли-фанс интереснее меня? — подначивает он. Никакой реакции. Это нормально. Погружённый в работу Пак — ничего не замечающий вокруг себя Пак. Однажды, застав его в таком состоянии, Шота подбил его на оплачивание раунда в баре. Правда одним раундом там не закончилось, потому что Пак бухает с такой же целеустремлённостью, с какой и работает. История их знакомства уходит корнями в те далёкие времена, когда Шота только устраивался в университет. Он уже мог преподавать, но ещё не был профессором. Тогда он и доцентом-то не был. Тогда он на доцента только учился, и вынужден был таскаться по всяким конференциям, защитам и прочим научно-дискутическим мероприятиям. Мероприятия эти только назывались «научными» — ничего по-настоящему научного по мнению Шоты на них не происходило. По факту это был точно такой же фарс, как и защита диплома студентами, только у всех присутствующих действительно была цель тебя завалить. Столько ожесточённых атак и неприкрытой агрессии Шота не видел даже в баре, полном байкеров. После очередного такого вот «научного дискурса» он спрятался в курилке, чтобы перевести дух. Там-то он и встретил Пака, усевшегося прямо на траву в каких-то огромных штанах, ещё большей рубашке и футболке. Он походил не то на четверокурсника, не то на бомжа. Только через несколько минут беседы Шота узнал, что это не ученик, а учитель. Более того: профессор и доктор наук. Впрочем, тут же и выяснилось, что доктор наук не дурак заложить за воротник, курит хороший табак и ебал все эти научные конференции и в хвост, и в гриву. И как-то так, отметив Аизавину благополучную защиту диссертации в баре, они и подружились. Оказывается, в более взрослом возрасте требования к друзьям — минимальные. Не будь подонком и будь хорошим собеседником. А чего ещё надо-то для приятной поверхностной дружбы? Виделись они с Паком редко. Тот постоянно пропадал на каких-то раскопках, международных форумах, исторических слётах и прочей научной фигне. Преподавал Пак тоже достаточно своеобразно. Казалось, с университетом у них договорённость: Пак закрывает часы, а университет проплачивает Паку все его командировки и исследовательскую деятельность. Поэтому и одевался в универ он как попало, не особенно заморачиваясь, и вёл себя, как сыч, которого вытащили на свет заботливые родственники. Лекции правда читал со страстью. Но не к лекциям, а к предмету, конечно. И этой страстью заражал студентов. Пака любили. Особенно, девочки. Стаями за ними бегали. Наверное, потому что ему было так очевидно пофигу на их заигрывания. Аизаву побаивались, он очень серьёзно относился к романтическим выпадам в свою сторону. Но с Паком всё было проще. Поэтому рядом с ним всегда можно было увидеть небольшой фан-клуб. Шота даже подшучивал, называя его айдолом. — Блин, ты похоже серьёзно улетел, — Шота сдаётся и машет рукой прямо перед носом друга, вырывая того из мира битв и восстаний. — Шота! — удивлённо моргает Пак, переводя на него взгляд. — Ого, ты что тут делаешь? — Это ты что тут делаешь, разве у тебя не конференция в Стамбуле? — фыркает Шота. — Да я вернулся, — он убирает с лица волосы и разводит руками. — Уже два дня как вернулся. Курсовые же начинаются. — Удивлён, что ты не забыл. — Вообще-то, забыл, — признается Пак. — Мне студентки написали с вопросами по темам. Шота смеётся. Кажется, Пак единственный, кому хотят сдавать курсовые. Под рассказ про Стамбул и конференцию Шота, наконец, делает первый нормальный глоток принесённого кофе. Глубокий насыщенный вкус с нотками гвоздики. Что может быть лучше в холодную погоду? Только сэндвичи вприкуску. Пусть даже и немного размокшие из-за нерасторопности курьера. — Ну а ты как? — спрашивает Пак, закончив свой рассказ. — Закончил свою статью? — Какую статью? — Шота удивлённо моргает. Он писал статью? То есть он писал много статей. О какой конкретно разговор? — Ты там писал… про… Мотив поиска в литературе какого-то там века, вроде? — Пак делает неопределённый жест рукой. — Помнишь, мы ещё ржали над тем, что большинство тех писателей тогда занимались поиском бухла? Шота фыркает. — А, ты о ней. Да, закончил уже. Скоро новую, блин, писать. Задолбало уже. Доктор сочувственно кивает. Он уже успел наслушаться Шотиного негодования по поводу ежегодных повышений квалификации и нескончаемого «развития». Ничего развивающего в проведении ста часов в Интернете по дурацкому запросу «изречения _имя автора_ об истине». Ему нравится болтать со студентами о литературе, проводя параллели с современным миром, нравится обсуждать прочитанное с коллегами и слушать их мысли, но вот писать классические статьи во все эти нафталиновые журналы... Лучше бы как-нибудь без него. — С каких это пор ты завтракаешь? — кивает Пак на сэндвич и термокружку. — С недавних, — уклончиво признаётся Шота. — Появились возможности. И ведь он не врёт почти. С одной стороны, он уверен, что если сказать Паку что-то типа «я встречаюсь со своим бывшим учеником», — тот даже бровью не поведёт. С другой… С другой, он и сам не знает, может ли до конца признаться в этом самому себе. — Я тут тоже, — Пак приподнимает ноутбук, показывая под ним пустой бэнто-бокс. — Студентки подкармливают. Шота давится бутербродом. — Я всё ещё не понимаю. Как? В смысле, они на тебя липнут, как мухи. А тебе что… прям вообще пофиг? Пак пожимает плечами. — Со студентками проблем не оберёшься. Спать-то ладно, но они же чувства подцепят. Потом ставят ультиматум, или они, или поездки, а я, сам понимаешь, лучше уеду в горы на месяц без удобств и горячего душа, чем дома взаперти торчать. Не моё это. Шота кивает. Он действительно понимает. Как никто другой. Но видимо аура вселенского пофигизма Пака работает на поклонниц как-то по-особому. — Ладно, лучше расскажи, что тут успело случится, пока меня не было? — доктор отодвигает свою смешную шапку на затылок и смотрит на него из-под длинной чёлки. Успело случится, действительно, не мало. Так что Шота с удовольствием тратит остатки своего окна на введение друга в курс дела. Тут же вспоминает о своём блудном студенте и предупреждает Пака. У него вроде должны быть с ним лекции. Хотя, можно было даже не париться. Пак никогда не запоминает своих студентов. Ни по именам, ни по лицам. Шота же наоборот, очень внимательно подходит к вопросу ознакомлённости. Чтобы в каком-нибудь клубе случайно не проебаться. Мало ли. До офиса он добирается уже к концу пар. Первый курс вытянул из него остатки сил. Кто ожидал, что новички почти все как на подбор окажутся литераторами-энтузиастами и будут заваливать его не просто кучей, а самой настоящей грузоперевозочной баржей дополнительных вопросов. «А правда что Шекспир был геем?» «А есть ли подтверждения, что Алистер Кроули занимался чёрной магией?» «А мы будем разбирать Джека Лондона?» — Выглядишь так, будто вернулся с поля боя, — комментирует Хизаши, отрываясь от своего ноутбука. Шота закатывает глаза, показывая своё отношение к закончившимся парам. — Первый курс, а? — Никогда не думал, что смогу ощутить себя в шкуре Дорожного Бегуна. Это какие-то чрезвычайно Хитрые Койоты, а не первый курс. Гонялись за мной всю пару в жажде углубленных знаний. Хизаши вопросительно выгибает бровь. — Ты только что сравнил себя с птицей из Луни Тюнз? И, честно, Шота удивлен, что его поняли. Почему-то не думал, что Хизаши смотрел подобные мультики. Хотя кто их не смотрел в детстве? Но почему-то у него сложилось впечатление, что он из тех детей, кого в детстве держали подальше от всего иностранного. Есть такие специфические личности, которые до зубного скрежета отрицают слияния культур. И в Японии их немало, тем более, в те годы. — Знаешь, ещё немного, и меня можно будет сравнивать с Даффи Дак. Мозг уже отказывается работать, — он проверяет воду в чайнике и щёлкает кнопкой. Пусть и растворимый кофе после Хитошиного будет на вкус просто отвратительным, сейчас ему нужно топливо, а не удовольствие. Потому что сейчас его ждут… Чёртовы дедлайны по документам. Пока чайник закипает, он смотрит на себя в зеркало. Боги, ну и вид. Причёска за весь день растрепалась, будто он носился по универу, как взмыленный первокурсник, не знающий своего расписания. Хотя почти так и было — курсовые, подготовка к сессии, люди, которые любят доебаться не вовремя… Он распускает волосы и вытаскивает из рюкзака расчёску, чтобы переплестись. Пальцы привычно ныряют в сплетение прядей, распуская их, и сонм колючих мурашек проходит от черепа, с которого сняли напряжение, к спине. — У меня для тебя новости, — вспоминает он, прочёсывая пряди коротким переносным гребнем. Хизаши выглядывает из-за ноутбука. Шота встречается с ним взглядом в зеркале. — Я сегодня провел спонтанный тренинг будущих журналистов третьего курса. У них сильные проблемы с формированием вопросов, которые звучат не в лоб. — Они спрашивали, кто забирал тебя на Мустанге? — сразу догадывается тот. — Да, они и меня потом на занятиях доставали, но я не рассказал, конечно. — Да, но ты всё же проведи с ними семинар, что ли. А то так они потом будут спрашивать какого-нибудь политика «а это правда, что вы трахали ту проститутку бутылкой?» — Хизаши кривится на шутку. — Надо бы повежливее. «Ходят слухи, что у вас была некая связь с дамой лёгкого поведения при помощи одного стекольного изделия». Помимо воли Хизаши всё же прыскает. — Я понял тебя. Ну и примерчики. — Зато наглядно! — скалится Шота, выплетая новую косу. Сил на тонкий английский юмор к концу дня у него уже не осталось. — Надеюсь, Шинсо-сан не решится снова повторить свою выходку? — Боюсь, если ему снова захочется выпендриться, он придумает что-то похуже, — вздыхает он. — Ему только повод дай. — Удивительно, как вы похожи, — внезапно заключает Хизаши. — Что? С чего ты это взял? В каком это месте мы похожи? — Шота оборачивается. — Ты же сам только что сказал. Он, как и ты — вам только дай повод показать себя. У одного нахальство, а у тебя… — он вдруг подмигивает, — эксцентричность. Или ты хочешь сказать, что выбивал у ректора разрешение на пирсинги исключительно из любви к искусству? Он улыбается так широко и так нахально, что Шота молчит не столько от новости, сколько… С каких пор Хизаши стал таким… раскованным? Уставшее сознание проводит какую-то странную аналогию и выносит на поверхность озера воспоминаний утренний инцидент с Аояши. — Слушай, ты же помнишь Аояши Ситаки? — стараясь звучать как можно более непринуждённо, спрашивает он. — Аояши? — Хизаши удивлённо хмурит брови. — Ну да, он учится у меня, хороший мальчик, а что? — Да у нас тут… недопонимание, — вздыхает Шота. — Хотелось узнать, как у него сейчас вообще дела по учёбе, по поведению. Не даёт ли он взятки всем подряд? — Учится хорошо, отвечает часто на парах, да я помню, и другие профессора его хвалили. Старательный парень, — блондин встаёт из-за стола. — Потом расскажу подробнее, если хочешь, а сейчас мне пора на консультацию. Он быстро собирает материалы со стола и откланивается, демонстрируя Шоте обтянутый джинсами зад. А с каких пор Хизаши носит джинсы на работу?.. — Хорошего занятия… — только и выдавливает из себя Шота, провожая друга взглядом. Что тут, блин, происходит? Что случилось с Ямадой? Что он упустил? Хотя, если честно, он в таком состоянии и апокалипсис мог упустить. Все мысли помимо работы заняты только Хитоши. Это даже не солидно как-то. Шота заканчивает с косой, наливает себе кофе, нагло ворует несколько печенек из пачки Хизаши и усаживается за стол со стойким намерением добить-таки все свои экселевские таблицы сегодня. Телефон коротко вибрирует. На загоревшемся экране тонкая полоска-оповещение о новом сообщении. «Twice отправил вам личное сообщение». Он хмыкает. Ну вот и поработали, ага. 16:00 <Twice>: Мне тут птичка на хвосте принесла. Вы с Шинсо в отношениях? Шота чувствует, как неприятно что-то ухает в животе. Будто бы не лучший друг написал. А отец. В горле пересыхает. 16:00 <Shouta>: Прям так и принесла? 16:00 <Twice>: Даби написал ещё в общем чате. Что вы сосались у всех на виду, а потом ещё в гараже хуй знает чем занимались 16:00 <Shouta>: Трахались, конечно, чем, блять там ещё можно заниматься? 16:01 <Twice>: Это пиздец, Шота. Так и есть. Глупо скрывать. 16:01 <Shouta>: Ага =) Сам не верю. 16:01 <Twice>: Хули ты улыбаешься? Это не смешно нихуя. Шота, в какое говно вы опять себя втягиваете? Шота сглатывает. 16:02 <Shouta>: Релакс, всё под контролем На самом деле нет. 16:02 <Twice>: Напомнить, чем всё закончилось в прошлый раз? Как только ты понял, что на горизонте маячит задница, и тебе с ней придётся иметь дело, ты сразу слинял. Думаешь, теперь всё будет иначе? Он заверяет, что переживать не нужно, что до полусмерти он больше пить не будет — здоровье тупо не позволит. Что они оба отдают себе отчёт в происходящем, что всё оговорено. Нихрена конечно это не так. Шота сам ещё толком не осознал происходящее, ничего не оговорено, и никакого здравомыслия. У него вообще в голове из мыслей только розовые сопли вперемешку с пошлятиной, и от этого так по-идиотски охуенно, что даже страшно немного. Но он уже нырнул в этот омут с головой. Теперь только ко дну, и будь что будет. Но Твайсу он, конечно, этого не скажет. 16:02 <Shouta>: Сейчас всё по-другому. Он уже не пацан 16:02 <Twice>: Не пацан. Но у него ещё ветер в голове. Но Твайс не знает, что Шинсо как раз-таки имеет в голове не ветер, а солидный такой камень. На который Шота постоянно натыкается, ну-ну. И из них двоих именно он понимает, что творит… А может, они оба не понимают? 16:02 <Twice>: Проблема не в возрасте. А в том, кто он сейчас и кто ты, и что ты не понимаешь, во что суёшься. Легко не будет. А сложности не твой конёк. 16:04 <Shouta>: Что ты хочешь от меня услышать? 16:04 <Twice>: Я? Не знаю 16:04 <Twice>: Мне страшно за тебя пиздец. И хуже всего, что сейчас меня рядом не будет. У нас ребёнок скоро… 16:05 <Shouta>:Ну да, нянчиться с сорокалетним дитём уже не будет времени, лол. Не ссы, сам прорвусь Он убирает телефон и устремляется невидящим взглядом в ноутбук. Куда он блять сам прорвётся? Этот разговор растеребил только-только затянувшуюся коркой царапину. И теперь она будет обжигать болью каждый раз, пока снова не затянется. Благо, не разодрал старые шрамы, и на том спасибо. Так, что же у нас тут, блять, по отчётности…

*

Возвращается домой Шота выжатый, как лимон. Даже перехваченный в кофейне стаканчик горячей энергии не помогает прояснить туман усталости в сознании. Хочется лечь и умереть прямо на диване, а время ещё детское. Он действительно валится на диван — правда с пивом. И некоторое время бессмысленно пялится в черноту вечера за окном, пока туман не проясняется хотя бы слегка, и головная боль не проходит. После методичного опустошения бутылки он соскребает себя с дивана и тащится в ванную. Горячая ванная — то, что нужно в такой ситуации. Только тёплый пол не забыть включить! Каким чудом вспомнил? Пока вода набирается, пуская по поверхности лёгкую пену, он прокручивает прошедший день, словно просматривает миллион отснятых фотографий на телефоне, прежде чем «Выделить все. Удалить». Если бы с памятью можно было сделать так же.. Но зато можно с эмоциями. И лучше всего эмоции выходят в воду почему-то. Если бы не Аояши, день, в целом, можно было бы считать таким же, как и все. Но чёрт возьми... Парень пытается его шантажировать. И вот как к этому относиться? С одной стороны — глупая выходка, которая, конечно же не сработает. С другой, может сообщить ректору? Но тогда у парня появятся проблемы, а судя по словам Хизаши, парень-то неплохой. Просто идиот. Богатый идиот. А богатые идиоты склонны творить умопомрачительную хуйню, которую потом даже лопатой не разгребёшь. Проходили, знаем. С другой стороны, не бросать же это всё на самотёк. Ему пытались угрожать! Пока правда, неясно чем. «Связи» — это не то, что может вызвать у Аизавы трепетный ужас. Потому что если бы ему нужно было достать козырь из рукава, он бы сказал, что встречается с одним из меценатов университета. Тёплая вода приятно обволакивает тело. Он почти стонет, чувствуя, как усталость буквально вымывается из него, когда он погружается в ванну. Может, стоит спросить у этого самого мецената, как стоит себя вести в подобных случаях? Наверняка, Хитоши приходилось иметь дело и с не такими шантажистами. Шота тянется к телефону на зеркале — и чуть не роняет его в воду, потому что тот неожиданно начинает вибрировать. Смотря на экран, он улыбается. — Только о тебе подумал, — довольно тянет Шота, отвечая на вызов. — Ты мысли научился читать, господин вице-президент? — То-то я думаю у меня глаз начал дёргаться. Это всё ты. — Я ассоциируюсь у тебя со стрессом? — Нет! Чёрт… — ехидный голос тут же срывается на нервную панику. Шота слышит хлопок, похоже, господин вице-президент приложил себе по лбу. — Чёрт, извини, я не это имел ввиду, я хотел… — тяжелый вздох. Пауза. — Бля… В груди приятно теплеет. Шота широко улыбается, не в силах не умилиться, представляя смущённое лицо большого начальника, который к концу дня не может нормально формулировать мысли. — Тоже тяжёлый день? — фыркает он, поудобнее устраиваясь в ванной. Хитоши почти жалобно мычит. — Сначала Тодороки-младший, потом эти поставщики… У нас… Нет, не буду вдаваться в подробности. А что у тебя? — У меня горячая ванна, в которой я отмокаю, — садистки довольным голосом отвечает он. — Везунчик, — в Хитошином полустоне неприкрытая зависть. «Ты мог бы быть здесь со мной», — думает Шота, разгоняя свободной рукой пену. — А где сейчас ты? — Только зашёл в офис, — на той стороне шуршание и звук колёсиков кресла. — Нужно проверить кое-какие бумаги, и можно будет домой. О, так он даже доберётся сегодня до кровати. Всё лучше, чем диван. — Я тоже сегодня вечером с документами сидел. Почти закончил, к слову. — Дедлайн в пятницу, да? — усмехается Хитоши, прекрасно зная, что Шота всегда всё делает в последний момент. — В четверг. — У-у-у. Ну да, тут без вариантов. Going to pull all-nighter? В блаженной тёплой воде Шота лениво думает, что с удовольствием «вытянул» кое-что другое. Например, низкие томные стоны из горла своего парня. Он представляет себе усталого Хитоши в кресле, который скинул с себя пиджак и расслабил галстук. Может, даже расстегнул ворот рубашки, открывая ключицы. Ключицы, которые было так приятно целовать… И скинул свои выпендрёжные запонки, закатав рукава и обнажая сильные руки… Внезапная идея наглой ухмылкой растекается по лицу. — М… у меня есть на примете неплохой способ снять напряжение. — Show me the way, sensei. Шота усмехается. Как удачно он ввернул эту фразу. — Ты удобно сидишь? — спрашивает он, подавляя улыбку. — Относительно. — Дверь закрыта? — Д...да? — в голосе Хитоши проскальзывает неуверенность. — А чем конкретно… — Закрой глаза. Сядь поудобнее. Слушай мой голос. Представь, что я рядом. Что я массирую твои плечи. — Мммм… — Хитоши тихонько стонет, видимо, проникаясь идеей. — Положи руку себе на плечо. Представь, что это моя. — Чёееерт. Мне нужен массаж. Блять, как хорошо. Шота улыбается. Человек может позволить себе купить массажный салон, но забывает записаться к массажисту? — Представь, что моя ладонь медленно сползает на твою грудь. Касается соска… В трубке резкий выдох. — Кажется, я знаю к чему это идёт, — Хитоши прочищает горло. — А ты быстро соображаешь. Пауза. Пауза, в которой Хитоши собирает рассыпавшиеся слова в целое. — Что…— он откашливается, — если бы ты и правда был здесь, что бы… ты делал дальше? Шота коротко облизывает губы. Хитоши звучит смущённо, но вовлечённо. Ясно, что ему хочется продолжить. А ему-то как хочется. — Я просил тебя закрыть глаза, — говорит он. — Но готов поспорить, ты как всегда не слушаешься, поэтому я бы сдёрнул с тебя галстук и завязал бы глаза им. Чтобы ты точно не подглядывал, а наслаждался только ощущениями. — Kinky, — хмыкает Шинсо в ответ. Ты даже не представляешь, насколько — Just the way you like it, — вместо этого отвечает Шота, наматывая влажную прядь волос на палец. На том конце резкая смущённая тишина. Да, Аизава достаточно наслушался тишины от Шинсо, чтобы научиться различать ее оттенки. — Потом я бы вернулся к твоим соскам. Ткань твоей дорогой рубашки должно быть очень тонкая и приятно холодит кожу. Когда они затвердеют, то будут отчётливо выделяться, не так ли? В трубке с шумом втягивают воздух. Шота представляет, как Хитоши запрокидывает голову, делая вдох, и как его собственная рука непроизвольно играется с соском через рубашку. — Тебе нравится такое, Тоши? Когда тебя неспешно дразнят через одежду? — Шота закусывает губу. В его сознании сидящий за своим рабочим столом Хитоши, раскрасневшийся от возбуждения и ласкающий себя, выглядит чертовски горячим. — Чёрт, — тихо выдыхают в трубку, и через паузу, длиною почти в вечность, добавляют, — да. Мурашки разбегаются по тёплой коже от этого тихого, низкого голоса. Шота на самом деле ещё никогда не делал подобного. Секс по телефону? Они что, в двухтысячном?.. Но несмотря на всю странность, сердце нервно скребётся о ребра, а внизу живота скапливается знакомая тяжесть. — Тогда не будем останавливаться на руках. В моём языке есть пирсинг, который будет чертовски приятно ощущаться на твоём твёрдом соске. — Шота понятия не имеет, что он делает. Он говорит первое, что приходит в голову. То, что бы он действительно хотел сделать с Шинсо, окажись они сейчас рядом. — Тонкая рубашка тут же намокнет под моим языком, и я смогу провести бусиной пирсинга по напряжённому соску, может, даже обнять его губами и слегка оттянуть. Шинсо громко сглатывает. — Думаю, мне будет куда удобнее играть с тобой, если я сяду перед тобой на колени. Он представляет это. Абстрактный офис с большими тёмными окнами. Он опускается на колени перед Шинсо, устраиваясь между его ног. Свет небоскрёбов через дорогу бросает слабый отблеск на бледную кожу Хитоши, на капельки пота у него на висках. Положить руки ему на колени, или даже провести ладонями по ногам, оглаживая упругие бедра. Ткань штанов должна быть мягкой. — Тебе нравится эта идея? Смотреть на меня сверху вниз? — Шота… — тихо выдыхает Хитоши. Он давится невысказанной фразой, и Шота с удовольствием отмечает, что его полет фантазии торкает не его одного. Не зря он в депрессии читал все эти женские романы. — Тогда я подцеплю твои ноги и притяну тебя ближе, чтобы оказаться как можно ближе к тебе. Ты бы даже почувствовал, как мой лоб утыкается тебе в грудь. Может быть, тебе даже захотелось бы зарыться рукой мне в волосы? Он слышит тихий стон и шуршание на том конце. Кажется, господину вице-президенту становится скучно сидеть без дела. — Знаешь, я бы не стал спешить. Дверь закрыта, нам некуда торопиться. Расстегнул бы твой дорогущий ремень. Вытащил бы его из всех петель. Стоит ли ввести его в оборот? Связать тебе руки, оставляя полностью на мою волю, или ты будешь хорошим мальчиком, и не будешь мне мешать? — Блять, господи… — беспомощно шепчут в трубку. Он слышит едва различимый скрип ширинки. И при мысли о том, что Хитоши по-настоящему собирается дрочить на его голос и полёт фантазии, бросает в самый настоящий жар, а член с готовностью дёргается, намекая, что и хозяину можно поразвлечься. — I know you’d like that, — продолжает он, представляя за закрытыми глазами, как говорит эти слова прямо Шинсо в лицо. — You’d like to be my good boy tonight. — Fu-u-uck, — стонет Шинсо, и на заднем плане отчётливо скрипят колесики стула. — Хорошо, тогда я пока отложу ремень. Мне куда интереснее заняться твоей рубашкой в любом случае. Я бы вытащил её из штанов, расстегнул полностью, начиная с низа. Провёл бы руками по телу. Твоя кожа была бы очень горячая к этому моменту. — Она и сейчас… — сдавленно шепчет Хитоши. — Oh, so receptive. I like it. Can imagine how beautiful you look right now. Hot and hard and dazed from my words. На том конце невнятное мычание. И слышно… Слышно, как Хитоши двигает рукой по члену. Шота накрывает рукой свой, сжимая его, чтобы не потерять нить беседы. — Раз уж ты теперь без рубашки, я бы с удовольствием провёл по твоей груди губами, выцеловывая каждый миллиметр, спускаясь к кромке твоих брюк. Твой член уже такой твёрдый, он отчётливо выпирает. Ужасно хочется потереться о него щекой… Хитоши сдавленно чертыхается. — …но сегодня я все же воспользуюсь рукой. Представь, как я надавливаю на него ладонью. Мои пальцы мягкие, но настойчивые. Не переживай — все кольца я сразу оставил на твоём столе. Я просто глажу его, не торопясь и не стремясь довести тебя. Интересно, как долго бы ты смог так продержаться? Стонать от нетерпения, впиваться пальцами в ручки кресла — но ничего, совсем ничего не в состоянии сделать. Ты когда-нибудь кончал в штаны? Стоит ли мне попробовать довести тебя до этого? — Fuck, Shota, holly shit, — голос Шинсо сбитый и потерянный. Он сейчас не здесь, он потерян в собственном воображении, ведомый голосом Шоты к разрядке. Аизава впивается зубами в нижнюю губу. Он не ожидал, что это будет так. Не сдерживаясь, он проводит рукой вдоль собственного стояка, цепляя пальцами бусины пирсинга. Fuck, it’s really really hot to do it like that. — Ты настолько возбуждён, что согласишься на что угодно, не так ли, Хитоши? Хитоши всхлипывает. Воображение тут же подкидывает образ. Дрожащее от желания тело, горящие щёки, припухшие искусанные губы. И быстрый пульс, который ощущается даже сквозь одежду. Шота не сдерживается и коротко надрачивает себе, прежде чем остановить руку у самой головки. Yeah, Hitoshi, holly shit, indeed. — Пожалуй, я все же смилуюсь над тобой и просто расстегну ширинку. Представь, как моя ладонь накрывает твой член. Как моё тепло передаётся тебе. Как это прикосновение — кожа к коже — пускает мурашки по твоему позвоночнику… — Боже… — сдавленно стонет Хитоши. — Боже, блять, я сейчас… Шота улыбается. — Come for me, Toshi, like a good boy, — мягко просит он. На том конце резко повисает тишина. Слышно только шорох и резкое дыхание. — Блять… — доносится через мгновение. — Блять… я кончил. Пиздец. Шота хрипло смеётся, обводя большим пальцем головку своего члена. Он тоже уже очень близко, но не хочется всё же бросать его вот так. — Чувствуешь себя более расслабленым? — спрашивает он, стараясь сохранить дыхание. — Чувствую, что ещё марафон смогу пробежать, — полусмешком выдыхает Шинсо. — Нет, в смысле, это было охуенно. Но ты пиздец, конечно. Я не ожидал. — Честно? Я тоже. Это мой первый опыт. — Эм… будет слишком плохо, если я попрощаюсь на этой ноте? — выдыхает он. — Не очень удобно разговаривать с одной рукой. Голос Шинсо слегка дрожит, и от осознания, что это сделал с ним именно он, Шота сжимает себя крепче. Shit. Они прощаются, и Шота с удовольствием доводит себя, удерживая перед глазами картинку того сидящего на стуле Шинсо, которого мажет от его слов. Успокаивась и смывая пену, он думает о том, что в пятницу его ждёт нечто большее, чем этот дистанционный театр. Что он сможет по-настоящему коснуться Шинсо. Почувствовать жар его кожи, упругость его бёдер, услышать вживую все те сбитые стоны, поймать каждый короткий выдох… И отчего неделя такая бесконечно долгая в этот раз?.. Разморенный горячей ванной и не менее горячей дрочкой, он валяется на диване в гостиной, лениво почитывая переписку друзей в беседе. Он просматривает какой-то дурацкий кошачий мем от Даби, когда его догоняет сообщение от Шинсо. Шота кликает на уведомление, и все мысли о котах мигом покидают его голову. Это фотография Хитоши в зеркале. В холодном свете уборной на него пялятся пронзительные аконитовые глаза, яркие искусанные губы приоткрыты, как будто Хитоши ещё не отдышался, а рубашка на груди расстёгнута, оголяя белую кожу в потеках воды. Его Тоши. Из горла невольно вырывается стон. Шота крепче сжимает телефон. Кто же знал, что Шинсо может быть таким. Податливым. Игривым. Выпрашивающим похвалу всем своим видом… Он закусывает губу. И какого чёрта он на работе, а не здесь, с ним? Он уже хочет написать ему «good boy», но Хитоши присылает сообщение первым. 20:08 <Hitoshi>: Почему так? 20:08 <Shouta>: Что? Шота хмурится. 20:09 <Hitoshi>: Два взрослых человека. Которые хотят встретиться. Но не могут. Шота усмехается. Тоши думает о том же, что и он. 20:09 <Hitoshi>: Вот я очень хочу всё бросить и приехать к тебе. Но у меня утром совещание, на котором придётся много говорить 20:09 <Shouta>: Добро пожаловать во взрослую жизнь. Уже не сбежишь из дома в двенадцать ночи бухать, потому что с утра дела. Я, конечно, был бы тебе очень рад, но мы, во-первых, не заснём очень долго, а во-вторых, ты разбудишь меня в срань, и я буду злым. А потом оторвусь на студентах. Шинсо присылает ржущий смайлик, и говорит, что попробует всё-таки уехать домой сегодня. Ему же сон не идёт. Он зарывается в гнездо из подушек, заворачивается в одеяло, как в кокон, удобно укладывается, и думает, думает, вспоминая и прокручивая в голове всё, что привело их к этому моменту реальности. Все их споры в школе, все их препирания, собственные бесконечные поучения — боги, он считал себя таким умным, таким взрослым, когда объяснял Хитоши прописные истины, которые тот бы и сам понял, доживя до Шотиных лет. А сейчас? Сейчас Хитоши и сам вполне мог бы поучать Шоту, хотя бы потому что не провёл в запое большую часть этих восьми лет. Но вместо этого он мило краснеет, когда они встречаются, а его голос дрожит, когда Шота шепчет ему на ухо всякую непотребную грязь. И что-то подсказывает, что Шоте всё это аукнется сторицей в пятницу, когда они, наконец-то встретятся. Или… может встретиться раньше? Не трахаться, просто хоть в глаза друг другу посмотреть. У него такие потрясающие глаза… Когда-то Шота думал, что им куда лучше будет порознь. Шинсо станет тем, кем должен стать, а он останется тем, кем всегда хотел быть. Метафорическим маргиналом, проживающим свою жизнь в протесте со всеми критериями общества. Но человеку нужен человек, и сердце, трепещущее при мысли, что наконец-то можно позволить себе быть с Шинсо рядом, тому подтверждение.

*

Не каждый день, очевидно, должен быть хорошим днём. В среду Шота не только просыпает, а потому приходится тратиться на такси, так ещё и с порога получает весточку от декана, который спит и видит, как бы поскорее лицезреть хмурую Шотину морду. Оправдания вроде «У меня же пара скоро» вдруг не принимаются. Приходится срочно закидывать вещи в кабинет и мчаться на ковёр. Личный офис декана обустраивался таким образом, чтобы, неся в себе дух университета, совмещать традиционные японские элементы и современную рабочую среду. Функциональность и эстетичность — вот чем руководствовался дизайнер. Или сам декан, кто знает. Как всегда, его встречают светло-бежевые стены с простым, но элегантным декором вроде каллиграфии в тонких рамках и расписанных вееров. На подвесных полках стоят серии книг с одинаковыми, как на подбор, корешками; личным публикациям декана посвящен отдельный стеллаж, а сертификаты и награды располагаются на стенах вокруг стола, словно регалии вокруг пьедестала. Свет из широкого окна падает на большой серый стол с ноутбуком и аккуратными стопками документов. Аизава взирает на них с сочувственным почтением — он бы в жизни не разобрал столько, сколько декан разбирает за неделю. Сам декан, одетый в безупречный костюм приятного песочного цвета, так же сочувственно взирает на Шоту сквозь стёкла очков. — Аизава-сэнсэй, — начинает он, оглаживая хлипкую бородку. — Спасибо, что смогли выкроить для меня время в столь ранний час. Аизава хмурится. Декан подозрительно вежливый. Чрезвычайно вежливый, можно даже сказать. Обычно выражение его лица наводит на мысль, будто он случайно наступил во что-то мерзкое, и к тому же ему прямо сейчас приходится иметь дело с некомпетентными имбецилами. Сейчас же он похож на улыбчивого деда с логотипа KFC, кажется, вот-вот вынет из-за спины огромное ведёрко жареных куриных ножек и, улыбаясь, уточнит, не подать ли с этим острого соуса. Между тем, сам Шота сидит перед ним, не то что без настроения, без нормальной причёски — волосы он собрал в простой высокий хвост — и в одежде, которую в спешке собирал по полу, так что её свежесть вызывает сомнения. Хорошо ещё, что все его вещи одинаково пахнут куревом. Кстати, говоря об этом, покурить он тоже не успел. Вот и получается картина: добродушный дедушка и злой, раздражительный внук, у которого вот-вот начнёт дёргаться глаз от стресса. — Что-то случилось, Такэда-сан? Очень необычно для вас вызвать меня с самого утра. Декан нерешительно шамкает губами, подбирая слова. Красная жидкость медленно, но неумолимо ползёт по шкале раздражения Аизавы Шоты вверх. — Видите ли, Аиава-сэнсэй, — наконец, начинает он. — До меня дошли слухи… «Ну Тоши, — думает Шота, — если я не покурил из-за твоей идиотской выходки с Мустангом…» — … о том, что у вас случился конфликт с одним из наших лучших учеников. С Аояши Макото. Жидкость в шкале раздражения резко подскакивает к самой верхней отметке. Опять. Он. Сука! — Никакого конфликта, — Шота натягивает улыбку, чтобы не начать плеваться ядом в декана. — Боюсь, вас дезинформировали. Декан поджимает тонкие губы, а в его светло-голубых глазах проскальзывает не то усталость от жизни в целом, не то усталость от Шоты и его выделываний в частности. — Аизава-сэнсэй, — повторяет он, подаваясь вперёд; его голос становится чуть тише, хотя кроме них двоих тут и так никого нет. — Аояши-кун очень способный и деятельный молодой человек, он хорошо учится по большинству предметов, состоит в нескольких клубах и активно оказывает всевозможную, — на последнем слове он делает акцент, — поддержку нашей кафедре. Но ваше нежелание идти ему навстречу ставит нас в затруднительное положение. — Это каким же образом? — Шота вздёргивает бровь и скрещивает руки на груди. — Принимая во внимание, что его баллы за мой предмет выставлены с учетом исключительно его интеллектуальных заслуг? Декан вздыхает. Шота чувствует, как чужая шкала раздражения наполняется почти так же стремительно, как и его собственная. Ситуация, откровенно говоря, патовая. Он понимает, зачем его позвали и что будут требовать, но уступать желания нет. Уже просто из принципа. Если бы Аояши пришёл на экзамен, промямлил бы что-то полуудовлетворительное, он бы, наверное, сжалился. На экзаменах он всё же не какой-то монстр, и если видит, что человеку его предмет не сдался, сильно мутузить не будет. Но этот мало того, что пытался его подкупить, пытался ему угрожать, так ещё и деканат сюда приплел… Нет, ну у всякой наглости должны быть пределы — Вы знаете, сэнсэй, — однако, Такэда-сан сдерживается, и его голос ничем не выдает недовольства, нельзя не отдать ему должное. — Отец Аояши-куна очень влиятельный человек, и мы тесно сотрудничаем с его агентством. Знаете ли вы, Такэда-сан, какой влиятельный человек отсасывал мне в гараже совсем недавно? И он тоже, между прочим, с вами сотрудничает. Он ловит эту мысль за хвост. А что бы декан сделал, если бы узнал? Уж точно не вызывал бы его на ковёр из-за зарвавшегося студентишки. Возможно, перестал бы дрючить за незакрытые дедлайны тоже? Но мысль тут же отметается на задворки. Он бы никогда не опустился до того, чтобы использовать чужое социальное положение в рабочих интересах. Забавно — Шота не может сдержать ухмылку — именно этому он когда-то учил Шинсо. — Что-то кажется вам забавным, Аизава-сэнсэй? — декан тут же ловит эту ухмылку и, конечно же, принимает на свой счёт. Ведь ему и в голову не может прийти, что слушая сухой холодный голос начальника, кто-то может думать совсем не о работе. А пятница так отвратительно далека… — Разве что… — он не успевает поймать себя. Или попросту не хочет, и в это непростое утро — а когда утро бывает простым? — его ответственность не поспевает за сарказмом. — …тот факт, что оценки наших учеников должны определяться уровнем влиятельности их родителей. Грозовые тучи сгущаются в глазах декана. — Аизава Шота! — скрипит тот, стискивая кулаки на столе. — Что вы себе такое позволяете! — Простите, — Шота примирительно вскидывает руки, — мне показалось именно к этому вы и ведёте. Такэда-сан устало прикрывает лицо рукой. — Я лишь прошу о вашем снисхождении к его обстоятельствам. Да каким, сука, обстоятельствам?! Вот у Ямамото обстоятельства! А у этого только неуёмное эго и деньги папаши. — Какие… — начинает было он, но декан прерывает его коротким взмахом руки. — Мальчику нужна хорошая оценка, и ваша задача как преподавателя сделать всё, чтобы он к ней пришёл, вам так не кажется? — Да пусть приходит, мне же не жалко! — Шота вскакивает со стула. — Пусть готовится к экзамену и сдаёт на отлично! Я же не запрещаю! — Пожалуйста, не кричите и сядьте. Он падает обратно и откровенно недовольно смотрит на декана в ответ. Шкала раздражения сломалась, не выдержав перегрузок. — Ему нужна досрочная оценка, — продолжает тот. — Пусть сдает досрочно, — пожимает плечами Аизава. Они спорят и спорят. Шота отказывается сдаваться чисто из принципа, декан — из-за каких-то неясных вложений, которые совершил отец Аояши, или сам Аояши, или что-то в этом роде. У Аизавы патологическая аллергия на подкупы, поэтому он даже не вслушивается. Звонок, оповещающий о начале занятий, застаёт их стоящих друг напротив друга, упирающихся руками о столешницу и готовых вот-вот перегрызть друг другу глотки. — Мы закончим этот разговор позже, сэнсэй, — цедит сквозь зубы старик. — Лучше бы мы это больше никогда не обсуждали, Такэда-сан, — в тон ему отвечает Шота, прежде чем уйти. Смачно хлопнуть дверью, увы, не позволяет субординация. На пару он, разумеется, не опаздывает. Преподаватели не опаздывают, в конце концов, — они задерживаются. Конечно же, он не может прийти на пару без, хотя бы, чашки кофе. Пластиковый стаканчик из ближайшего автомата считается. Как назло, первыми сегодня у него курс Аояши. И наглец самодовольно лыбится на него из самого центра аудитории. Как жаль, что студентов нельзя бить. Он настолько зол, что не постеснялся бы разбить ему этот длинный нос, который студентишка вечно суёт, куда не надо. Работать совершенно нет настроения, в такие моменты даже элементарная настройка слайдов тянется отвратительно медленно не только для него самого, но и для студентов. Полстаканчика спустя ему удаётся-таки вывести презентацию на экран. «Современные японские интерпретации готической фантастики», — гласит название лекции. Шота моргает, осознавая тему сам. Студенты моргают чуть чаще, не осознавая тему совсем. — Итак, — начинает он. — Сегодняшняя тема… Улыбка Аояши постепенно сползает с лица под натиском малопонятных слов и смысловых нагрузок, что хоть как-то поднимает настроение. Он покидает аудиторию со звонком, но мчится не в излюбленную курилку, а кабинет Пака. Раз уж он вернулся, имеет смысл прятаться у него. В подсобке они включают напольный кондёр, устраиваются по бокам от него прямо на полу с кофе и сигаретами. Под тление сигареты — разозлённый Шота не столько курит, сколько держит ее в руках — он делится с другом всей этой непростой ситуацией. Но Пак слишком отрешён от реальности университета, чтобы как-то озаботиться этой проблемой. — Почему бы тебе просто не поставить ему оценку? Почему это так тебя ебёт? — глубокомысленно вопрошает он, и в хриплом после затяжки голосе сквозит многовековая мудрость, какой обладают только практикующие историки. А почему собственно, его так это ебёт? Наверное, дело принципа и ничего больше. Шота рассматривает красный огонёк самокрутки. Поставить оценку и не париться? Жить своей жизнью и дать жить другим? Какая ему разница, в конце концов, что там за дела у Аояши, у него своих проблем по горло. — Тебя это не злит? — спрашивает он у Пака, уже спокойнее. — Что вместо знаний происходит бизнес? — Бизнес и знания… — Пак запрокидывает голову, упираясь чёрной макушкой в стену. — Разве, тот факт, что они платят за посещение университета и получение знаний, не есть бизнес в своей базовой форме? — Ты точно сигареты куришь, дружище? — усмехается Шота, ловя вайбы совсем не такой, но ужасно похожей посиделки, коих было так много. Тогда у них между пальцами были самокрутки травы. — Ты просто слишком серьёзно воспринимаешь свою работу. Нельзя заставить полюбить твой предмет всех и каждого. Сосредоточься на тех, кто реально хочет обогатиться знаниями, а на остальных забей хуй. — Дело вовсе не в этом — дело в том, что этот недоносок хочет «отлично». И не понимает, что моё «отлично» купить нельзя. — Может тогда заставишь его сделать какой-нибудь проект? Пусть он напишет тебе что-нибудь полезное, — задумчиво тянет Пак, поворачиваясь к нему. Нет, кажется, кроме сигарет, этот замечательный человек всё-таки что-то с утра уже принял. Глаза красные, усталые. Голос медленный, тягучий, как патока. Шоте бы эту мудрость похуизма, но у него увы, слишком высокие стандарты. Ему нравится именно преподавать, в отличие от Пака, который делает это лишь ради возможности ездить на раскопки. — В каком плане? — сигарета дотлевает до фильтра, и Шота тушит её в пепельнице и переходит к кофе, уже порядком остывшему. — Ну, например, когда у тебя там следующая публикация? Пусть проведёт за тебя какое-нибудь исследование, которое ты потом присобачишь к статье. Скажи, что если он хочет оценку, то пусть публикуется с тобой. Аизава несколько раз смаргивает ядрёную горечь растворимого кофе. — А это не самая плохая идея, — неожиданно для самого себя соглашается он. — Тройку парню и правда ставить как-то жалко. Можно попробовать вытащить его допзаданиями, ты прав. Пак собирается на новую конференцию через месяц, уже в Китай, и до конца перерыва рассказывает о планах новой презентации. Его голос в купе с малопонятной для Шоты темой оказывает удивительный релаксирующий эффект, так что к новой лекции он приступает уже с бо́льшим энтузиазмом. Ещё бы кофе нормальный на следующем перерыве урвать. Но по закону подлости хуёво начавшийся день и продолжается достаточно хуёво. Бесконечная череда лекций одна за одной сменяется семинаром, на который приходится идти аж в главный корпус, а потом чуть ли не разнимать двух особенно активных студентов, сцепившихся в жаркой дискуссии о постколониальных перспективах теории литературы. Курьера Шинсо он вылавливает как раз перед семинаром, так что сразу после него выпадает минутка перекусить. В этот раз приличных размеров онигири и кофе из кофейни — в бумажном стаканчике. Шинсо тоже проспал сегодня, что не удивительно после их вчерашнего спринта. А потом наступают бесконечные офисные часы. В кабинет набегают должники и просто ничего не понимающие первокурсники, для которых наступающая сессия — бездна, в которую они загляделись настолько, что она-таки начала заглядывать в них. Небо успевает посереть настолько, что почти становится чёрным, и снег кажется чем-то неумолимым и неизбежным. С господином вице-президентом поговорить особенно не получается. У него какие-то очень важные совещания весь день, так что все, что получает Шота — парочка кошачьих мемов. Вишенкой на торте головная боль, которая началась ещё на второй паре и продолжается низким гудением в затылке весь грёбаный день. Отпуская своего последнего новоиспеченного падавана, искренне тянущегося к знаниям и желающего получить как можно более точный разбор его реферата, Шота понимает, что закончился. Закончился как профессор, как преподаватель, как человек. От него осталась только взмыленная шкурка, которую никак не было времени привести в порядок, и желание спать. А ещё что-то такое тянущее в груди в районе сердца. Не то тоска, не то просто раздражение. — Ты сегодня какой-то слишком угрюмый, — подмечает Хизаши, отрываясь от компьютера. — Какая муха тебя укусила? — Одна очень настырная и наглая муха, — цедит сквозь зубы он, отворачиваясь к окну. За окном, задавая настроение, хлопьями падает снег. — Ещё и домой теперь тащиться сквозь снегопад. Его сосед по кабинету тоже оборачивается на окно. — Подвезти? Мне как раз нужно на улицу неподалёку от тебя. Подвезти… Машина, это, конечно, дело, да… Шота промаргивается и встряхивает головой. Что-то он окончательно расклеился. — Да, если тебе не сложно, — он вытягивает из себя улыбку и складывает руки в молитвенном жесте. Ожидая окончания рабочего дня Ямады — в отличие от Шоты тот предпочитает сто раз убедиться, что все дела на сегодня сделаны, все документы сданы — он пролистывает переполненные сообщениями чаты. Какой-то чересчур загруженный день даже для его телефона. В общем чате Оборо традиционно зазывает всех на Рождество. До него ещё целый месяц, но готовиться лучше начинать заранее. Как и Хэллоуин, праздник тематический. В этот раз тема Гринч. Тога пишет, что ужасно рада, ведь она обожает этот фильм. Даби сокрушается, потому что терпеть не может зелёный цвет, и заявляет, что скорее всего будет той маленькой девочкой, с которой Гринч подружился в фильме. Ястреб тут же шутит про кроссдрессинг. А Шота замирает на мгновение, прежде чем всё-таки написать. 18:00 <Shouta>: Я не приду. У меня планы, которые нельзя отменить 18:01 <Loud Cloud>: Это какие же? Господин Волшебник решил тебя похитить? 18:01 <Hot Stuff>: Э, так не пойдет. Бери его за шкирку и тащи в бар! Шота вздыхает. 18:02 <Shouta>: Дело не в Шинсо. Но на его приёме, помните, куда я так не хотел идти, меня кое-кто пригласил. Как выяснилось позже, от приглашения этого человека отказаться нельзя Даби тут же что-то пишет — чат показывает задумчиво точки рядом с его именем. Но потом сообщение приходит в личку. 18:02 <Hot Stuff>: Бля, Шота, во что ты вписался? Только не говори, что ты перешёл дорогу якудза и мне придётся искать тебе место на кладбище 💀 Шота криво усмехается. Даби как и всегда проницателен. Иногда даже чересчур. 18:02 <Shouta>: Имя Яги Тошинори тебе о чём-то говорит? 18:03 <Hot Stuff>: Пиздец! Как тебя угораздило? Не боишься остаться без пальцев? 18:03 <Shouta>: Мне намекнули о такой возможности 18:03 <Hot Stuff>: Okay, fuck. Передавай привет моему папаше, если увидишь. Они конечно соперники и всё такое, но подобные вечеринки посещают, как миленькие. 18:03 <Shouta>: Там будет твой отец? Чёрт, я бы не хотел ещё раз с ним разговаривать Единственный и ужасно неприятный опыт общения с Тодороки Энджи случился, когда Шота лично закинул Даби в наркологичку. Так как он не мог просто сказать персоналу «это Даби», пришлось давать реальные имя и фамилию, а главврач, взбудораженный прибытием такого важного гостя, сразу же связался с его отцом. Энджи впрочем не приехал лично, но позвонил. Он был в ярости. Он пытался жить, делая вид, что сына больше не существует. На что Шота глубокомысленно заметил, что в таком случае имеет смысл перестать скидывать сыну кругленькие суммы, которые тот сразу спускает на наркоту. Так Энджи и решил сделать. Шота уговорил его оплатить недешёвое лечение в клинике, но это последнее, на что он согласился. После выхода из лечебницы у Даби оставалось немало денег на счету, но Шота тут же заставил вложить их в благое дело. Так они купили ангар и отправили Даби на курсы механика. 18:04 <Hot Stuff>: Да не ссы, я ж шучу. Думаю, он тебя даже не узна́ет и вообще забыл про моё существование Тоши тоже успел написать — ещё парочка кошачьих мемов и жалобы на то, как сильно он уже заебался, почему неделя всё не закончится, и предложение созвониться вечером. Шота отвечает, что как раз собирается домой. 18:15 <Shouta>: Стоит ли мне снова позвонить тебе, пока я принимаю ванну? В ответ несколько пылающих смайликов. 18:16 <Hitoshi>: В твоей квартире есть и более интересные места, например, кровать 18:16 <Hitoshi>: Блять, как теперь работать-то? За что ты так со мной? 18:17 <Shouta>: Я? Я лишь предлагаю выбрать удачное время, все ваши грязные мысли рождаются исключительно вашим сознанием, господин Шинсо 18:17 <Hitoshi>: Или, ну я не знаю даже, возможно, тем фактом, что вчера, пока ты принимал ванную, мы очень активно… болтали? Шота невольно улыбается, представляя смущающегося Хитоши с той стороны. Он до сих пор тащится с такого Шинсо —  одновременно инициативного и стеснительного. Очень хочется заставить его краснеть ещё больше. — Я готов, — подаёт голос Хизаши, отвлекая его от глубокомысленных нотаций о степени испорченности большого начальника. Шота кивает, дописывая сообщение, а когда поднимает на друга глаза, тот уже надевает короткую коричневую куртку перед зеркалом. И снова в джинсах, а? — А куда это ты сегодня намылился, раз тебе по пути? — ухмыляется Шота, чуть склоняя голову на бок. — Ничего особенного, — следом за курткой следует огромный мягкий белый шарф, который не столько утепляет шею, сколько придает тёплый вид образу в целом. В машине будет работать печка, так что не совсем ясно, зачем его вообще надевать. — Идём в ресторан с родителями. — И правда, кажется, ты уже что-то такое говорил, — самому же Шоте требуется лишь краткая минута на сборы. Он сметает всё необходимое в рюкзак и накидывает на плечи кожанку. Даже взгляда на себя в зеркало не бросает — он сегодня не в форме, нечего лишний раз в этом утверждаться. В лифте они пересекаются с несколькими студентами, которые, заметив Ямаду, спешат было выпрыгнуть из лифта нафиг, но тот удачно ловит их за плечи. — А вот и мои отлынивающие дипломники, — улыбается он во все тридцать два, и по коже Шоты невольно проходятся мурашки. Хизаши страшен в гневе. Как кобра. 18:23 <Hitoshi>: Степень извращённости моих мыслей прямо пропорциональна возбуждению, которое прямо пропорционально твоему блядскому голосу Аизава чувствует, как по телу расплывается приятное тепло. Господин вице-президент явно хочет поиграть. Опять. И нарваться. Опять. Но, к сожалению, не сейчас. 18:24 <Shouta>: Разве тебе не надо работать? Меня между прочим Хизаши подвозит. Будет ужасно невежливо присылать тебе голосовухи вроде «я медленно расстёгиваю твою рубашку» при нём Шинсо присылает грустный смайлик. Но тут же соглашается, что через пятнадцать минут встреча и вообще. Лифт останавливается на первом. Студенты откланиваются. Хизаши устало вздыхает. — Никакой управы на них нет. — По-моему, как раз есть, — усмехается Аизава. — Это ты. — Даже меня не слушаются. Выпуск на носу, а в голове только ветер, пиво и девушки. У некоторых так и после выпуска, хмыкает Шота про себя. — Так что там с мухой? — спрашивает Хизаши, когда двери лифта снова закрываются, и они едут глубже, на парковку. — Мухой?.. — он не сразу вспоминает их разговор. — Да, блин, всё тот же Аояши. Никак не отстанет от меня. Хочет свое «отлично», а я говорю ему, что на «отлично» он не потянет даже через два года. Шота залезает на переднее сидение. Машина Ямады маленькая, но ужасно уютная. Она как будто является продолжением утончённой порядочности своего хозяина. Мягкая бежевая обивка сидений, чистый пол без единой пылинки или сухого листика, мелочёвка вроде жвачки, ручки и монет в подстаканнике, приятный аромат от ёлочной висюльки на зеркале. — Кажется, он собирается в Америку по обмену, — вспоминает Хизаши, выруливая с парковки. — Пытается сдать сессию досрочно. Шота чувствует, как снова начинает заводиться. Он уже объяснял все это Паку, и не хочет повторяться. — Чёрт с ним, давай лучше о чём-то другом. Ты смотрел новый ужастик, Проклятие Монашки или как там его? Или это порно, что он недавно смотрел? Кажется, там тоже был какой-то древний ужас и монашки… Нет, то было не проклятие... — Слышал, но руки так и не дошли, — отзывается друг. — То же самое. Они переключаются на повседневщину. Дворники сметают с лобового стекла крупные хлопья снега, которые тут же превращаются в воду от тепла машины, смешиваются с дорожной пылью и разбрызгиваются грязью под колесами. Нда, сейчас не позавидуешь пешеходам. Хайвей ожидаемо в пробках, поэтому Хизаши решает попытать удачу по проулкам. Ещё одна странность — раньше он никогда так не делал. Двусторонняя дорога резко становится узкой и однополосной, где по обеим сторонам стоят припаркованные машины, но друг ловко маневрирует между ними и расходится со встречными. Когда он ругается сквозь зубы, сдавая назад, чтобы скользнуть к бордюру и пропустить широкий пикап, Шота окончательно убеждается, что кто-то подменил его друга. Он не разу не видел, чтобы Хизаши злился на трафик или аварию — что уж говорить об оскорблении человека, который уж точно не виноват в узкости токийских улиц. — Мне кажется, или в последнее время ты стал каким-то… другим? — Шота старается звучать как можно более шутливо. Хизаши бросает на него быстрый взгляд. — Не знаю, а что конкретно во мне другое? — Ходишь в джинсах на работу, куртка вместо пальто, и куда делось твоё знаменитое японское терпение? Ямада тихо фыркает: — То есть что-то, что ты делаешь всегда, вдруг кажется тебе не нормальным, когда это делают другие? Аизава удивлённо моргает. Он и правда внезапно стал вести себя иначе, но почему? — Я не хотел тебя задеть, просто мне любопытно, — объясняет он, переводя взгляд на дорогу. — С некоторых пор мне кажется, что несмотря на то, что мы видим друг друга каждый день, мы почти не общаемся. — Конец года, куча работы, почти нет времени нормально собой заняться, — пожимает плечами Хизаши. — Но ты прав, мы давненько никуда не выбирались вместе. Ты всё больше занят с Шинсо-саном. В кармане вибрирует телефон. Помянешь чёрта… Он чувствует укол в последней фразе. Наверное, он, действительно, обиделся тогда, когда Шинсо украл его прямо на выходе из университета. Или на то, что теперь Шота получает ежедневные завтраки, когда Хизаши был вовсе не против делиться своими? Или на то, что он каждую свободную минуту сидит в телефоне и лишь невразумительно мычит, когда с ним пытаются разговаривать? Нда, получается как-то не очень красиво. Аизава так резко окунулся с головой в море под названием «Шинсо Хитоши», что бросил все остальные свои социальные озёра. Кроме Даби, конечно, но Даби — это, во-первых, болото, а во-вторых, хрен ты оттуда вылезешь. Они выезжают на главную дорогу, и Ямада прибавляет скорость, окатывая жидкой грязью двери соседних машин. — Тебе наверное странно, что я так резко и так часто начал с ним общаться, — признаёт Шота. — Я уже говорил, что мы когда-то давно были в достаточно тёплых отношениях, и теперь, когда он вернулся, вернулось и это общение. Хизаши лишь неразборчиво мычит. Настолько тёплые, что теперь он готовит тебе еду и увозит с работы на дорогих машинах? — слышится в этом мычании. — Тогда нужно навёрстывать упущенное! — нарочито бодро говорит Шота. — Сходим куда-нибудь вместе? — Да можно, — в голосе друга, наконец, появляются знакомые тёплые нотки. — В пятницу после работы? — Эм… В следующую? В эту у меня планы, — он почти не срывается на ехидный смех. Планы. В его планах на эту пятницу один упрямый вице-президент, разложенный на простынях. Шёлковых. Для эпатажности. — Можно и в следующую, у меня планов нет, — кивает Хизаши. — В бар? Или как раз, посмотрим кино, про которое ты говорил? Аизава соглашается, что кино — отличная идея. Главное убедиться, что это всё-таки не название порно. Потом он достаёт телефон, чтобы проверить пришедшее сообщение. Шинсо пишет, что совещание заканчивается через полчаса и ему есть что рассказать. Через пол часа и он должен быть дома. Ямада включает радио, и дальше они едут молча. Снег всё так же падает отвратительно липкой стеной, мешая движению. Кажется, он будет идти всю ночь. Потом растает, разумеется. Снег здесь надолго не задерживается, но всё же. Приятно спать под снегом. Он как-то очень уютно отражает жёлтые фонари. Возможно, он даже не завешает окно сегодня. И выпьет горячего шоколада. Да, отличная идея, начать праздновать зиму пораньше. — Слушай, выкинь меня у магазина за мостом, ладно? — подаёт он голос, когда машина сворачивает на знакомую дорогу, ведущую к дому. Так и быть, оставшийся путь по мокрому снегу он как-нибудь преодолеет самостоятельно. — Прям выкинуть? — игриво улыбается Хизаши. — Могу и довезти спокойно. Остановиться, дать выйти… Нет, с ним точно что-то не то! Он что, пытается флиртовать или Шота настолько задолбался к концу этого чёртового дня, что уже ничего не понимает?.. Он мельком смотрит в зеркало заднего вида, пытаясь уловить настроение на лице Хизаши в жёлтом свете фонарей, но не понимает ровным счётом ничего. Впрочем он решает оставить разгадку этой тайны как-нибудь на потом, а потому просто отписывается Хитоши о том, что почти добрался. 18:54 <Shouta>: Я почти дома, осталось заскочить в магазин. Купить какао 18:55 <Hitoshi>: Погода для какао самое то. Особенно с коньяком. Тоже что ли себе взять? И мы как будто будем пить его вместе Ага, один в своем небесном рабочем офисе, второй на старом диване. «Я бы предпочел, чтобы мы вместе занялись кое-чем другим сегодня», — начинает набирать он, но отправить не успевает. — Вот же козлы! — вскрикивает Хизаши, с силой ударяя по рулю. Аизава дёргается от неожиданности. — Что? Кто? — Шота непонимающе смотрит по сторонам. — Да вон, — он кивает куда-то вперед. — Машина только что останавливалась. Вынесли ковёр и бросили здесь. С каких пор мост — это помойка? Они как раз останавливаются на красный, так что у Аизавы появляется возможность рассмотреть выброшенный неизвестными «козлами» ковёр. Добротный такой, толстый. Лежит, перевязанный верёвкой для пущей надёжности, чтобы не размотался. И длинный. Можно целую комнату застелить. Какие-то очень богатые люди, должно быть, выкидывают такое чудо. Забрать что ли Даби в ангар? Он обожает такое дерьмо. Шота достаёт телефон и включает камеру, чтобы сфотографировать его, но замирает, чуть приблизив кадр. Внутри что-то есть. В лежащем на улице ковре что-то есть. Сердце замирает на мгновение, пока сознание обрабатывает полученную от глаз информацию. Из ковра торчат… человеческие пальцы?! Вдох застревает в легких. Тело реагирует само. Пальцы сжимаются на прохладном пластике ручки и дёргают, ноги выталкивают его из машины — ботинки тут же хлюпают в лужу, но он не замечает этого, бросаясь к ковру через пустую полосу дороги. Этого не может быть — утверждает разум. Такого просто не может быть. Это не фильм, не дурацкое подставное реалити-шоу про полицейских, даже не документалка — это жизнь, и в жизни никто не выбрасывает тела в коврах под мосты на оживлённых улицах посреди дня! Да это же издевательство! Тут столько камер вокруг — это просто глупо. Ямада что-то кричит ему вслед, но сердце в ушах отбивает нервный ритм. Шота падает на колени рядом с ковром. Тонкие холёные пальчики с красным лаком издевательски выпирают из спирали ковёрных слоев. Кожа бледная, почти светящаяся в темноте. Пусть это будет просто кукла. Кукла, каких сейчас много. В человеческий рост, очень реалистичная, но кукла. Какой-то богатей захотел избавиться от своего увлечения, вот и всё… — Шота?! — Хизаши оказывается рядом. — Что происходит, что ты делаешь?! Не слушая его, он тянется, чтобы коснуться чужой руки, проверить свою догадку: пусть это будет сраная кукла, боги! — но холодные и мокрые от растаявшего снега пальцы чуть подрагивают и едва-едва сгибаются, в попытке схватить его. Не кукла. — Это.. что…труп?! — голос друга срывается на крик. Он успел обойти его и встать так, чтобы увидеть, торчащие из ковра пальцы. — Не может быть! Мы что, в сраном фильме ужасов?! Игнорируя его, Аизава делает глубокий вдох и успокаивается. За свои сорок лет он успел побывать в таком количестве разномастных передряг, что нынешняя ситуация, какой бы ужасающей ни была, не вгоняет его в оцепенение. Наоборот, адреналин уже разгоняет кровь, и тело дрожит от желания действовать. Человек внутри жив — это самое главное. Бросив беглый взгляд на перетягивающий ковер узел, он понимает, что нужен нож. — Мой рюкзак, — почти шёпотом говорит Шота, поднимая глаза на топчащегося на месте друга, чье лицо перекошено от ужаса. — Надо что-то делать! — зёленые глаза испуганно расширяются, он отшатывается. — Надо звонить в… — Рюкзак, — твёрдо повторяет Шота. — В моем рюкзаке есть нож. Быстро неси сюда! Хизаши кивает. Не сразу, потому что ступор приковал его к месту, но достаточно быстро, чтобы не пришлось окликать ещё раз, он разворачивается и бежит обратно к машине, лавируя между проезжающими автомобилями. В ожидании Аизава поглаживает холодные пальцы, не то стараясь согреть их, не то донести до человека внутри, что он не один. Главное, что живой, теперь дело за малым: вытащить и отвезти в больницу. Машина есть, по улицам пробок нет, они успеют, всё будет нормально. Сзади раздаются недовольные сигналы и визг тормозов. Ямада возвращается с его рюкзаком. Заученным движением Шота достает складной нож из внешнего кармана и быстро разрезает не очень толстую веревку. — Что ты делаешь, давай просто позвоним в полицию! Нельзя же трогать тело… — снова начинает причитать Хизаши, расхаживая вокруг него. — Там внутри живой человек! — резко обрывает его Шота, поднимаясь. — Помогай, нужно развернуть ковер. Поражённый не то резким командным тоном, не то уверенностью, Ямада перестаёт истерить и принимается за дело. Внутри оказывается девушка. Совсем хрупкая, правда, как кукла. Вот только у кукол не бывает фиолетовой кожи от синяков. И кровь у кукол не присыхает к телу. И лицо не распухает от множественных ударов. — О боги! — ужасается Ямада, прикрывая рот рукой. — Что с ней сделали… Девушка выглядит так, словно по ней прошлось стадо коней. Чёрные волосы не то вырваны клочьями, не то острижены. На голом теле почти нет живого места — всё синяки и порезы. Губа разбита, один глаз распух и почернел. Она резко и мелко дышит приоткрытым ртом, а её глаза, кажется, ничего не видят. Одна её рука вытянута вверх — именно её и заметил Шота, вторая лежит вдоль тела — на месте безымянного пальца окровавленный пенёк. И ещё татуировки в традиционном японском стиле покрывают почти всё её тело, словно в документальных фильмах про якудза. Аизава собирается уже поднять её, как Хизаши резко хватает его за плечо. — Стой. Нужно проверить, нет ли у неё переломов. От такой неожиданной смены чужого состояния Аизава слегка охуевает. Человек только что истерил и нервно топтался, мысленно, наверняка сокрушаясь, что вообще предложил его подвезти, но вот в его глазах уже холодная решимость, губы сжаты в тонкую линию, и даже голос не дрожит. Хизаши опускается на колени прямо в грязь — и ему не жалко собственные джинсы? — и принимается осторожно её ощупывать. Ноги, затем руки. — Кровь на пальце давно остановилась, — констатирует он своим типичным профессорским тоном, чуть приподнимая и опуская прижатую к туловищу руку — она безвольно падает вниз, — перелом, — и двигается дальше. Едва касаясь, ощупывает плечи, шею, чуть приподнимает её, чтобы пропустить руку под спину и проверить позвоночник. Наконец Хизаши встаёт и кивает. — Кажется, у неё сломаны рёбра и точно рука, но позвоночник цел, можешь поднимать. Шота берёт её на руки. Девушка едва слышно стонет, её левая рука повисает в воздухе плетью. Ямада выступает на дорогу, широко расставив руки, чтобы предупредить подъезжающие машины, что они идут. Водители недовольно сигналят ему, но заметив Шоту с девушкой на руках тут же смолкают. Он буквально чувствует чужие пронзительные взгляды, пока осторожно несёт её к машине. Они укладывают её на заднее сидение, и Шота садится так, чтобы положить её голову себе на колени. Ямада запрыгивает за руль. Он находит на навигаторе ближайший госпиталь и срывается с места. Колеса проворачиваются на мокром асфальте и машину чуть заносит, но Аизава только крепче прижимает к себе девушку, чтобы она не упала. В кармане куртки вибрирует телефон — Шота быстро сбрасывает, даже не посмотрев на имя звонящего. Её неровное дыхание и тихое постанывание занимают всё свободное пространство его сознания. Он аккуратно убирает прилипшие ко лбу короткие чёрные волосы, невесомо поглаживает по голове и тихо убеждает, что всё будет хорошо. Голос Ямады, предупреждающий госпиталь об их ситуации, доносится до него, как сквозь толщу воды. В гуле собственного сердцебиения в голове крутятся сотни вопросов. Кто она? Как она там оказалась? Кто были эти люди? Смогут ли их найти? И эти её татуировки. Она связана с якудза? Кажется, у них татуировки имеют особое значение. Тогда, что значат её? Среди лиловых синяков Шота различает карпов кои, стволы бамбука, просто отдельные чешуйки — ничего особенного, но потом она чуть двигает головой, волосы скатываются в сторону, оголяя часть шеи и ухо, и там он замечает символ, никак не сочетающийся с общей эстетикой старого японского стиля. Это цифра восемь иероглифом. Толстый чёрный контур двух резких линий, простой, но опрятный. И как будто бы Шота уже её видел. Только где? Впрочем, может и нет. В конце концов, это всего лишь цифра. Она снова тихо стонет, по её телу пробегает крупная дрожь. До него вдруг доходит, что всё это время она просто лежит голая у него на коленях. Чёрт, какой же он идиот! Он начинает крутиться, чтобы аккуратно снять куртку, впервые жалея, что носит короткую кожанку, а не пальто какое-нибудь. И где Шинсо со своим пальто, когда он так нужен… — Держи, — Ямада, заметив его копошение, стягивает с шеи свои огромный шарф и протягивает ему. Шота даже спасибо забывает сказать. Просто хватает его и накрывает её ноги, насколько хватает длины, а сверху кладёт куртку, прикрывая грудь. Тихое бормотание радио кажется слишком неестественным в этой ситуации. Слишком спокойный голос диктора, рассказывающего про каких-то спасённых тигров на Хоккайдо — что-то безумно далёкое и неважное в сравнении с тем, что на коленях Шоты незнакомая девушка борется за свою жизнь. Она же совсем ещё ребёнок, вдруг доходит до него. Лет двадцать — не больше. За ним бегают толпы таких вот двадцатилеток. То с признаниями, то с заданиями, то с долгами. Длинные ресницы, короткие шорты, оверсайз кофты — and no worries in those pretty little brains. И это осознание что-то ломает в нём. Срывает какой-то предохранитель. Он чувствует волну неконтролируемой ярости и стискивает зубы, чтобы не зарычать. Ублюдки. Если они только попадутся ему.... У него много хороших знакомых, которые не откажутся протянуть руку помощи. Он сам закатает этих уродов в ковёр. Бедная девочка… Кто вообще посмел с ней сделать это? Он смотрит на окровавленный обрубок пальца, который так дико смотрится рядом с аккуратным девичим маникюром. Что теперь с ней будет?.. — Приехали, — голос Хизаши возвращает его к реальности. Шота вскидывается и замечает в окне приближающееся высокое здание больницы. Их уже ждут. Стоит машине остановиться у входа, как к ним подбегает целая команда медбратьев в голубой униформе с каталкой. Ямада выбегает к ним навстречу и принимается что-то объяснять. Шота ничего не слышит. Он гладит девушку по волосам, шёпотом повторяя, что всё будет хорошо, что о ней позаботятся. Вряд ли она его сейчас понимает, но всё же. Медбратья распахивают заднюю дверь и осторожно вынимают её, перекладывая на каталку. Шоте возвращают куртку и шарф, вместо это прикрывая ее простынёй. Он, так и не успевший выйти, смотрит как её увозят. Её увозят. Вот так просто забирают у него из рук и увозят, чёрт знает куда, чёрт знает кто. Ничего даже не спросили. Но это больница. Тут знают, что делать. С ней всё должно быть хорошо, ведь так? — Эй, — окликает его Ямада, наклонившись, чтобы заглянуть в глаза. — Ты можешь заполнить бумаги? Я пока припаркуюсь, ладно? Он кивает. Чувствуя, как сознание постепенно, но неумолимо оставляет его. Нет, он не упадёт в обморок, ничего такого, но на какое-то время включится режим автопилота. Приходится схватиться за крышу авто, чтобы подняться на ноги. Невысокая полная девушка с чёрным каре в такой же синей униформе вежливо улыбается ему и приглашающе кивает в сторону парадного входа. — Следуйте за мной, пожалуйста, — добавляет она, когда Шота несколько раз непонимающе моргает на неё. Двери приветливо распахиваются им навстречу. Шота переступает порог и давится вдохом, невольно поражаясь той роскоши, в которую вступает. Глянцевая поверхность пола из отполированного мрамора отражает тёплое свечение встроенного по стенам освещения. По краям пола проходят изысканные узоры мягких бежевых и золотых оттенков, придавая пространству утончённость. Слева от входа тихо журчит каскадный водопад, его мерцающий поток подсвечен скрытыми светодиодами. Этот звук успокаивает, создавая контраст с хаотичной атмосферой отделения скорой помощи: встревоженными разговорами, скрипом колес и шарканьем мягких тапочек по кафелю. Рядом с фонтаном стоит маленький ларёчек кафе, откуда потрясающе пахнет кофе и свежей выпечкой, даже в это уже вечернее время. Пышные кресла с высокой спинкой в приглушённых бежевых тонах расставлены уютными группами, каждое из которых сопровождается стильным стеклянным столиком. На столиках лежат аккуратно разложенные журналы, информационные брошюры и бланки. Стойка регистрации — плавная изогнутая конструкция из белого кварца с латунными вставками. Позади неё на цифровой стене умиротворяющие изображения природы — зелёные холмы, цветущие луга и текущие ручьи — всё, чтобы успокоить встревоженных посетителей. Девушка усаживает его на кресло и подает бланк на клипборде и ручку. Шота бессмысленно пялит в печатные строчки, которые нужно заполнить. «Имя и фамилия пациента» — а он почём знает? «Возраст» — тоже мимо. Ну хоть пол он знает, и на том спасибо. — Знаете, я не очень в этом разбираюсь, — сдаётся, наконец, он. — Давайте я вам просто расскажу, что случилось, а вы отметите всё, что вам нужно. Девушка бросает взгляд на других ожидающих. Становится понятно, что дел у неё и без него по горло. — Я нашёл её на улице, — поэтому Шота, не дожидаясь, берёт быка за рога. — В ковре. Кто-то избил её и хотел спрятать тело. Глаза девушки испуганно расширяются, но профессионализм берёт верх. — Нужно подключить полицию. Я вызову их, а вам придётся дождаться их и всё рассказать. Он кивает. Да, это, пожалуй, здравая мысль. Голова начинает гудеть. Он чувствует, что вот-вот потеряет контроль над ситуацией. — А можно к ней? — спрашивает он, собирая последние силы в кулак. — Ей сейчас занимаются врачи, — девушка понимающе улыбается. — Доктор выйдет к вам, когда закончит. Шота кивает. Да, так будет лучше. Он откидывается на мягкую спинку и прикрывает глаза. Как же он заебался… За что ему это всё? Ещё что-то мерзкое вибрирует в кармане. Бесит неимоверно. Телефон? Уже совсем слабо осознавая реальность, он подносит телефон к уху и принимает вызов, даже не взглянув на экран. — Шота? — в трубке обеспокоенный голос Шинсо. — Ты куда пропал? Что происходит? Шинсо. Шинсо это Хитоши, Хитоши это тот, с кем он переписывался, когда заметил её… — Я в больнице, — горло успело пересохнуть, так что ответ выходит сиплым. — Что случилось? Тебе плохо? — Шинсо кажется потерянным. Нда странно, когда ещё несколько минут назад флиртовал с человеком, а потом выясняется, что он в больнице. — Нет, не мне. Тут… — он понимает, что не может подобрать слова, чтобы описать произошедшее. — Бля, сложно, я не знаю… В общем, я… немного занят сейчас… — Говори адрес, — резко прерывает его Шинсо. Эти слова: тяжёлые и резкие, буквально бьют по голове, не давая даже выдоха сделать, чтобы задуматься. Шота называет адрес, и только потом догадывается сказать, что приезжать не нужно, что он сам разберётся, но в трубке уже тишина. — Шота? — Ямада садится рядом — Какие новости? У тебя такое потерянное выражение лица. — А, — он моргает, чувствуя, как обрываются ниточки, связывающие его с реальностью. Дзынь. Дзынь. Одна за одной. — Шинсо звонил. Я что-то завтыкал, не смог нормально объяснить ситуацию, и, в общем он, наверное, скоро приедет, я не уверен… Ямада, к его удивлению, радостно улыбается. — Это очень хорошо. Мне бы не хотелось оставлять тебя здесь одного, — он успокаивающе кладёт руку ему на плечо. — Я как раз думал предложить тебе позвонить кому-нибудь из друзей, ведь мне скоро уезжать. Надо ещё всё приготовить для встречи с родителями. — Да-да, конечно, спасибо, что задержался. Ты ведь совсем не должен… — Глупости, — отмахивается блондин. — Думаешь, у меня вместо сердца камень? Конечно мне важно знать, что с девушкой все будет в порядке. В конце концов, это мы её нашли. Чувствуешь какую-никакую ответственность. Шота кивает. Он даже не задумался об этом. Он вообще, кажется, ни о чём не думал, кроме сбитого дыхания хрупкой девушки. Теперь же, ожидая новостей в коридоре, можно уже расслабиться и не переживать, они сделали всё, что могли, разумеется. Но Шота всё равно чувствует это… что-то… зудящее под ребрами. Отчаяние и злость на несправедливый мир. То как она выглядела… всё тело сплошной синяк… завёрнута в ковер, как… как в дешевом триллере каком-то! Да кто вообще так делает? Ещё и не в захолустье, а в середине города! На людной улице. Бред. Вот именно, что, бред. Какой-то очень плохой пранк. Только по-настоящему. — С тобой точно всё нормально? У тебя очень нездоровый вид, — Ямада чуть встряхивает его за плечо, приводя в чувства. — Да… нет… Устал просто. — Я возьму тебе кофе. Аизава отрешённо кивает. Ему нужно привести себя в порядок.

*

Из медитативной полудрёмы Шоту вырывает рёв двигателя с парковки, прорезающий размеренный больничный шум: тихие переговоры пациентов, стук клавиатуры за стойкой, дружелюбные голоса медсестёр и периодические сообщения, передаваемые через громкоговоритель персоналом. Рёв все нарастает, заставляя встревоженных посетителей обернуться к панорамным окнам, чтобы разобраться, в чём дело. Рыча и пофыркивая, ко входу подъезжает гладкий черный седан с тонированными стеклами. На его полированной глянцевой поверхности отражается бликами свет больничных фонарей. Водительская дверь открывается, из неё расторопно выпрыгивает пожилой мужчина и бросается открывать заднюю. Шота уже понимает, кто приехал, хотя эту машину видит впервые. По какой-то причине рука, сжимающая бумажный стаканчик с ещё тёплым кофе, сжимается сильнее, и он тут же ставит его на столик, чтобы не разлить. — А вот и он, — подтверждая его мысли, тихо говорит Ямада. Из машины появляется Шинсо. Статный и элегантный в своём классическом тёмно-синем костюме. Он кивает водителю и направляется к двери. Он входит так, будто это место принадлежит ему. Больничное освещение удивительно выгодно оттеняет его высокие скулы, прямой тонкий нос и тёмные, пронзительные глаза. Его волосы, уложенные гелем назад, блестят в искусственном сиянии, как тёмный шёлк. Остановившись в центре холла, он быстро осматривается, и, заметив Шоту с Хизаши, направляется к ним, одёрнув полы пиджака на ходу — тонкое, но преднамеренное движение, которое заставляет всех вокруг почувствовать уверенность и силу. Его туфли, начищенные до зеркального блеска, стучат по мраморному полу с какой-то неумолимой решительностью. На мгновение Шоте даже кажется, что это не Шинсо, а самый настоящий всадник апокалипсиса прибыл на его неуклюжий зов. Периферийным зрением он улавливает, как напрягается Ямада. Выпрямляется и выпячивает грудь, словно птица, что хочет казаться больше перед лицом хищника. И Шота усмехается, чувствуя неожиданную гордость за своего парня, и с удивлением понимает, что пришёл в себя. Хитоши. Вошедший в зал ожидания госпиталя как король в свои палаты, привёл его в чувства. Хитоши подходит к ним. Выражение его лица тут же меняется с холодного и сосредоточенного на взволнованное. — Ты в порядке? — не здороваясь, спрашивает он, наклоняясь к Шоте и опуская руку ему на плечо. Сильная хватка его широкой ладони окончательно выводит его из ступора. Мир перестает судорожно раскачиваться под ногами и снова устраивается на плечах Атланта. — Да, я же сказал, дело не во мне, — Шота накрывает его ладонь своей в знак приветствия. — Мы нашли девушку на дороге, в критическом состоянии и… — голос вдруг обрывается. Всё снова кажется каким-то нереальным. Сценарий к мафиозному фильму. И так несуразно и глупо это объяснять. Шинсо будто бы понимает. Читает что-то в его глазах и сжимает руку на его плече крепче. — It’s okay, you can tell me later. I’m just glad you’re safe, — он вдруг резко выпрямляется и протягивает руку Ямаде. — Добрый вечер. Тот тушуется от неожиданности, но все же встаёт и пожимает руку в ответ. Похоже, Хитоши от волнения забыл, как принято здороваться в Японии. — Добрый вечер. Шинсо-сан, я очень рад, что вы смогли так быстро приехать. К сожалению у меня дела, а я очень не хотел оставлять Шоту-сана одного. — Никаких проблем, — сдержанно кивает Хитоши. — Я тоже рад, что вы остались, несмотря на вашу занятость. Шота цыкает. — За кого вы меня принимаете, — недовольно фыркает он. — Я же не беспомощный ребёнок. — Друг, — неожиданно резко прерывает его Ямада. — До появления Шинсо ты минут десять сидел, уставясь в одну точку и не шевелился. Я боялся, что ты перестанешь дышать. — Чего бояться, тут же медперсонал рядом, — он отшучивается, пытаясь снять напряжение, но чувствует, как по шее ползет предательское смущение. Он, что, правда впал в прострацию? Ему казалось, что сидел и пил кофе. Нет, кофе почти полный, словно бы он успел сделать только пару глотков. Шинсо вопросительно вскидывает бровь. Ну да, ну да, на его памяти учитель — человек действия, тот, кто всегда найдёт выход из трудной ситуации, а потому ему, должно быть, странно слышать, что Шота просто сидел, ничего не делая, и тупил. — Я… — начинает было он, в попытке сохранить крошащийся авторитет, но тут в дверь входят двое полицейских. Они тоже держатся собрано, но нет в их движениях той дьявольской грации, которая была у Шинсо, и зал не задерживает дыхание, наблюдая за ним, скорее все посетители будто бы сжимаются, стараясь казаться как можно меньше и незаметнее. Они оглядываются, один указывает второму на стойку ресепшена, и они широким шагом идут к ней. — Это ко мне, — заканчивает он. — Ты… — аконитовые глаза испуганно расширяются. — Если ты… Если тебе нужен адвокат… в смысле, ты не должен им ничего говорить, — быстро начинает Хитоши, ныряя во внутренний карман пиджака за телефоном, но Шота мягко перехватывает его запястье. Прикосновение к тёплой мягкой коже удивительно заземляет и его самого. — Всё нормально. Мне просто нужно дать показания. Ямада встает и спешно поправляет одежду. — Я пойду, если не возражаете, — вполголоса говорит он. — Если они начнут меня расспрашивать… — Да-да, беги, пока они про тебя не пронюхали, — шутит Шота, чувствуя, как все стремительнее приободряется. Шинсо приехал, полиция тоже. Осталось только дождаться доктора, и весь этот кошмар закончится. Хизаши откланивается, и Хитоши тут же занимает его кресло. Несмотря на то, что они перестают друг друга касаться, Шота всё равно чувствует его близкое присутствие рядом с собой. Шинсо здесь, с ним. К ним подходят двое офицеров — молодой парень с блокнотом в руке и пожилой, сурового вида мужчина, который, кажется, успел одним взглядом рассмотреть каждую деталь в зале ожидания. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? — вкрадчиво спрашивает Хитоши, когда полицейские уже приближаются к ним. — Я могу позвонить своему адвокату… Но Аизава отрицательно качает головой и с готовностью встаёт навстречу стражам правопорядка. — Аизава-сэнсэй? — спрашивает тот, что постарше. На вид это типичный прожжённый детектив из сериалов. Он уже в годах, невысокий, но сбитый, у него усталое осунувшееся лицо. Кустистые брови с проглядывающими седыми волосами отбрасывают глубокие тени на глаза, его щёки в мелких шрамах-кратерах гладко выбриты, а уголки губ направлены вниз. На нём потрепанная жизнью и погодой кожанка и простые чёрные штаны, стиранные столько раз, что черный больше похож на грязно-серый, как ночь за окном. Он снимает с ремня значок и представляется. — Детектив Рю Мурасаки. Это офицер Сусано. Парень рядом с ним — совсем ещё молодой, кажется, даже младше Шинсо, в полицейской форме, крепко сжимающий блокнот и ручку, тут же спохватывается и кланяется. — Нам поступила информация, что вы нашли молодую особу в критическом состоянии. — Это так, — кивает Шота. — Не возражаете, если мы зададим вам пару вопросов? — Разумеется. Хитоши, до этого облокотившийся на спинку кресла, подаётся вперед, опуская руки на колени и сцепляя их в замок. — Меня зовут Шинсо Хитоши, наследник Cerberus Security, — его тон одновременно и властный, и отстранённый, — И я был бы признателен, если с этим можно разобраться максимально эффективно, у сэнсэя был долгий день. Мурасаки вскидывает бровь, явно задетый, но слишком опытный, чтобы как-то ещё отреагировать. — Это не займёт много времени, — прочистив горло, продолжает он. — Аизава-сэнсэй, можете ли вы рассказать, как именно её нашли? Шота кивает, пряча руки в карманы джинсов. — Я ехал домой с коллегой, — он рассказывает, как они проезжали мимо моста, как Ямада заметил машину, которая выкидывала ковёр, а Шота захотел его сфотографировать. — Сначала я думал, что это просто мусор… Его снова передёргивает, когда в голове всплывает картинка этого ковра и торчащих из него тонких пальчиков. К горлу подкатывает ком, и его голос снова начинает сипеть. Он чувствует руку Шинсо на плече, и это чертовски успокаивает. — «Завернутой в ковёр», — бормочит офицер Сусано, быстро орудуя карандашом. — Вы можете описать машину? — уточняет детектив. Шота качает головой. — Я смотрел в телефон, но там перекрёсток, и есть камеры… Офицер помечает это. — Вы сразу к ней подошли? — Да. — Заметили что-то необычное рядом? Может быть, сумку или оружие… — детектив Мурасаки разводит руками, показывая, что ему подойдет любая вещь. Шота покусывает губу, раздумывая. — Ковёр, — наконец, говорит он. — Это был большой ковёр. Такой не стелят в маленьких типовых квартирах, и плотный, скорее всего, дорогой. Краем глаза он замечает, как хмурится Хитоши. Да и полицейские тоже навостряют ушки. Дорогой ковёр в обычном жилом районе — это попахивает бандитами. — Ковёр остался на месте? — неуверенно уточняет детектив. — Разумеется, если на него никто не положил глаз. Но на нём остались пятна крови, так что… — Хорошо. А девушка? Что вы можете сказать о ней? Он делает глубокий вдох, вызывая в голове хрупкий силуэт, и снова чувствуя слабые удары пульса под пальцами. Описывая её состояние, он вспоминает татуировки. — Татуировки, — задумчиво выдаёт он. — У неё было много татуировок в классическом японском стиле. Ничего необычного… вроде карпы кои. И ещё одна за ухом. Детектив вопросительно вскидывает брови. — Японская цифра восемь. Шинсо коротко выдыхает, лишь на секунду выдавая свое удивление. — Цифра восемь? — переспрашивает детектив. — Вот так? — офицер Сусано разворачивает блокнот, чтобы показать цифру. — Я что по вашему, идиот? — раздражённо фыркает Шота. — Да, такая цифра восемь. Обычная. Детектив бросает какой-то странный взгляд на Хитоши, но тут же прочищает горло и кивает. — Татуировки мы примем на заметку. Шинсо вдруг начинает постукивать носком ботинка по полу. Детективы, словно бы уловив какую-то невербальную команду, задают ещё несколько общих вопросов, берут контактные данные, просят не выезжать из города, и возвращаются к ресепшену. — Наконец-то, — тихо выдыхает Шота, чувствуя бесконечную усталость, которая накатывает на него новой, усиленной волной. Рука Хитоши тут же скатывается ему на талию, словно предупреждая его возможное падение. Аизава ощущает себя той самой «девой в беде» и заставляет себя собраться. В конце концов, кто тут взрослый и ответственный, кто должен все вывозить? Пытаясь выпутаться из объятий, он запинается о кресло и чуть не падает, но спасает стальная хватка господина вице-президента. Нда, образ девушки в беде никак не хочет от него отлипать. — Думаю, тебе нужно покурить, — в голосе Шинсо не столько предлог, сколько приказ, и как же чертовски приятно, когда за тебя что-то решают в трудную минуту, но он отрицательно качает головой. — Я не хочу уходить, вдруг выйдет доктор, а меня нет. Я должен знать, что с ней. Хитоши достаёт телефон, что-то набирает на нём и прикладывает к уху. «Таро-сан, подойдите, пожалуйста, к нам в зал ожидания». — Ты сегодня с водителем? — Да, пришлось заканчивать совещание уже в дороге. Шота с тихим стоном утыкается ему в плечо. — Чёрт, я выдернул тебя с работы, извини. — Ну, во-первых, я сам себя выдернул, ты тут не причём. А во-вторых… — Хитоши отмахивается. — Если я не могу позволить себе свалить посередь совещания, то какой же я тогда важный и загадочный начальник? Шота прыскает. Таро-сан оказывается невысоким, презентабельным мужчиной в годах, гладко выбритым и дежурно улыбающимся. Аизава плохо его помнит: он видел его мельком в воскресенье, пока старался держать похмельную голову прямо, зато сам Таро-сан запомнил его хорошо. Вежливо поздоровался, и сообщил «господину», что в его полном распоряжении. Они оставляют Таро-сана в зале, на случай если, по закону Мерфи, доктор захочет с ними поговорить, как только они уйдут, и выходят на улицу. Уже стемнело. Шота знал это, потому что видел, что за окнами темно, но по-настоящему осознает это только сейчас. Стемнело. Где-то за покровом смога уже мерцают звезды, не видные им. Он делает глубокий вдох, пропуская через лёгкие холодный зимний воздух, и ёжится. Даже в кожанке уже прохладно. — Идем, она должна быть где-то здесь, — Хитоши, которого как будто бы совсем не смущает холод, хватает его за руку. Не за запястье, чтобы потащить, как незадачливого ребёнка, и не за локоть, как мог бы схватить товарищ . Шинсо берёт его ладонь в свою, крепко сжимая, и от этого по телу тёплые мурашки. Он позволяет вести себя в неведанную даль. Хитоши обладает странным, но чертовски полезным талантом находить самые удобные места для курения даже в незнакомых районах. По крайней мере, раньше обладал. Свободной рукой он хлопает себя по карманам в поисках портсигара. Нихрена. Видимо, забыл в рюкзаке. Так… А где рюкзак? Он вообще брал его с собой? Впрочем, в карманах куртки обнаруживаются ключи от дома и кошелёк, а всё остальное содержимое рюкзака может и подождать там, где он его оставил. Скорее всего, в машине Ямады. Спасибо, что куртку не забыл, чёрт знает каким вообще образом. Место для курения спрятано сбоку здания, достаточно далеко от главного входа, чтобы не беспокоить некурящих, но все ещё в пределах доступности. Частично оно закрыто стальным навесом с панелями из матового стекла. На старом потёртом бетоне валяются несколько окурков, несмотря на стоящую рядом полупустую урну из которой доносится слабый, но характерный застарелый запах табака. Но самое главное, что здесь никого нет. — Это что? Новая тенденция у больших начальников? — Аизава улыбается. Вместо привычной Мальборо ему протягивают пачку каких-то тонких, слабо пахнущих химозными цветами, сигарет. — Бля, я схватил сигареты Руми! — Хитоши сам удивлённо её рассматривает, будто бы только сейчас заметил. — Мы с курилки очень торопились на совещание. Видимо, я схватил её, а она мои. Шота хмыкает, и прикуривает от протянутой зажигалки. — Ну хотя бы ты не забыл зажигалку. — И только потому, что она была в пачке, — фыркает Хитоши, тоже закуривая. — А где твои? — Кажется, я проебал их в рюкзаке. — А рюкзак?.. Шота пожимает плечами. — Скорее всего, в машине Ямады. Ну ничего, дома, кажется, тоже был табак. Как-нибудь доживу до утра. Хитоши кивает, затягиваясь. — Знаешь… Я, конечно, совсем не так представлял нашу встречу, — Шота чуть склоняет голову на бок, рассматривая острый силуэт чужого лица в далёком свете уличных фонарей. Вокруг курилки почти нет света, что делает ее прекрасным укромным уголком для, ну например, того, чтобы нормально поприветствовать своего парня. — А как ты ее представлял? — тут же оживляется Хитоши, видимо, понимая, что его сэнсэю сейчас очень хочется отвлечься от происходящего. Он подходит ближе, оказываясь почти вплотную, но не наваливается на него, давая пространство для манёвра. Такой, кажется, очень продуманный прием — вроде бы и фамильярная близость, а вроде бы, и ни к чему не обязывающая дистанция. В темноте аконитовых глаз загорается игривый огонёк, а тонкие губы расползаются в ехидной ухмылке. Шота чувствует едва уловимый запах чужого парфюма. Что-то тёплое, но яркое, как одеяло в холодную осеннюю ночь. Те самые нотки бергамота и сандалового дерева. Он не удерживается, и наклоняется, тычась носом в чужую шею. Хитоши от неожиданности замирает статуей под ним, а Шота вдыхает этот тёплый запах голой кожи, и чувствует, как на мгновение, оказывается не в продуваемой всеми ветрами больничной курилке, а в знакомой библиотеке Хитошиного офиса. Где было тепло, уютно светили лампы, и он делал попытку дегустировать дорогой виски. — Umm, you’re okay? — неуверенно уточняет он, нерешительно устраивая свою руку с сигаретой у него на спине. Судя по тону вопроса, ответ он уже знает. Шота улыбается ему в шею, оставляя лёгкий поцелуй. И тут же чувствует, как чужая кожа покрывается мурашками. — Almost, — соглашается он в тёплую шею. Чёрт, и как он такой тёплый в этой холодрыге? Хитоши тычется носом в его щёку. Приглашающе. Шота позволяет. Поднимает голову и накрывает его губы своими. Короткое прикосновение, просто как знак, как подтверждение, что да, они вместе, всё это не бред сумасшедшего, не сон, не наркотический трип. Шинсо почти сразу же отстраняется и, смущённо улыбнувшись, докуривает сигарету в одну затяжку. — Извини, мне нужно позвонить, — бубнит он, отворачиваясь. Шота не может сдержать улыбки. Всегда ужасно забавно смотреть, как смущается кто-то вроде Хитоши Шинсо. — Насчёт татуировок на теле той девушки… — он снова оборачиватеся, уже с телефоном у уха. — Ты уверен, что видел иероглиф «восемь»? Шота хмыкает, хмурясь. — Я, по-твоему, разучился считать на панике? Или забыл японский? — Нет, просто уточняю, — тот быстро мотает головой и здоровается в трубку. — Изуку, можешь говорить? Это срочно. Изуку? Который Деку? Который Мидория? Но причём тут… Его осеняет. Шота выбрасывает так и не выкуренную сигарету в урну и прикрывает глаза руками. Ну конечно! Какой же он идиот! Цифра восемь. Как на запястье у Изуку. Преемника клана Яги или вроде того. Яги Тошинори. Милый пожилой любитель колекционировать литературу с одной стороны и представитель высшего сословия «Cut your fingers off» с другой. Эта девочка, должно быть, принадлежит его клану. И эти детективы. Они так странно смотрели, когда узнали про тату, наверное, они сразу поняли, кто это. Пока Шота медитирует над своими слабыми дедуктивными способностями — нда, Шерлоком ему не быть, только Ватсоном, и то с натяжкой, похоже, Хитоши заканчивает разговор. — Он сейчас подъедет, — говорит он, предлагая новую сигарету и доставая одну для себя. — Бля, этими хер накуришься, пиздец, — внезапный поток матов выдает его потрясение. Хитоши мотает головой, стараясь вернуть себе самообладание. — Цифра восемь — это символ клана Яги, но судя по твоему лицу, ты уже это понял. Самое пиздецовое, что его носят не все подряд, а только самые приближенные, да и в любом случае, насколько мне известно, в Японии нет идиотов, которые бы рискнули посягнуть на людей клана Яги… — он замирает на ползатяжки, словно что-то осознав. Телефон у него в руке вибрирует. — Таро-сан, пишет, что доктор закончил свою работу. Нас ждут. Шота делает две быстрые затяжки, выкидывает бычок в урну и устремляется обратно в больницу. Девушка лежит на узкой кровати, в тонкой больничной сорочке под огромной белой простынёй, подключенная к аппарату, считывающему пульс, и капельнице. Её лицо бледное, синяки и кровоподтёки проступают на нем яркими фиолетово-алыми цветами. Тёмные круги под закрытыми глазами выдают, насколько она сейчас слаба. Доктор стоит в изножьи её кровати и зачитывает с планшета: — Сломанное ребро, вывих руки, множественные гематомы и ссадины… Остальное будет известно, когда она очнётся, — Шота слушает его вполуха. Ему не столько интересно, что конкретно у неё болит, сколько, как быстро она поправится. Хитоши стоит рядом с ним, положив руку ему на спину, он как раз-таки слушает внимательно, кивает и хмурится, словно бы понимает, насколько всё плохо. — Мы дали ей сильные обезболивающие, несколько дней она, скорее всего, будет спать, но угрозы для жизни нет. Сердце Шоты замирает на мгновение в коротком выдохе облегчения. Успели. Значит, они всё-таки успели. Что бы стало с ней на улице за ночь в такой холод? Что, если бы ее никто не нашёл?.. — Ей очень повезло, — в подтверждение его мыслями улыбается доктор. — Вы спасли ей жизнь. Рука Хитоши на спине чуть похлопывает его. — Вы смогли что-то узнать о ней, Окабе-сэнсэй? — спрашивает Шинсо, отходят от Шоты. — К сожалению, никаких идентификационных маркеров. У неё нет шрамов от предыдущих операций, её зубы подвергались лишь косметическому вмешательству. Татуировки намекают на её принадлежность к какому-то клану, с другой стороны, в наше время татуировки делают все, кому не поподя, — взгляд доктора падает на руку Аизавы, с выступающем на запястье хвостом дракона. — Следов изнасилования нет, но это мало что нам говорит. Разумеется, я передал полиции все необходимые данные. Окабе-сэнсэю около сорока лет, у него строгая, опрятная внешность, соответствующая докторскому халату. В аккуратно причёсанных черных волосах на висках уже проступает легкая седина, а умные, сосредоточенные глаза обрамляют очки в проволочной оправе. От него исходит спокойная уверенность человека, который провел годы в напряженных ситуациях. Шоте нравится этот доктор. Ему нравится его уверенный успокаивающий тон и приятный тембр голоса. Шинсо задает ещё несколько вопросов, которые, вообще-то, должен задавать Шота, но он в прострации наблюдает за тем, как вздымается и опускается грудь девушки. — Можно вас на минутку? — добавляет он, подбадривающе сжимая плечо Шоты. — У меня есть несколько личных вопросов. Доктор кивает. Он держится, как человек, которому нечего опасаться в стенах родной больницы. Не то, что этой несчастной, которая попала в чёрт знает какую ситуацию. А ведь они даже ее имени не знают… — Я сейчас, — полушёпотом добавляет Хитоши, прежде чем оставить его с ней наедине. Все тут же стихает. Слабый писк монитора, считывающего ее пульс, становится единственным различимым звуком. Шота заносит было руку, чтобы коснуться её, чтобы почувствовать, что да, с ней, действительно, всё в порядке, но тут же отдёргивает в нерешительности. Рука с забинтованным обрубком пальца укоризненно смотрит на него. Где ты был, Шота, когда ее выкидывали? Куда ты смотрел, пока Ямада видел, как уезжает машина, сделавшая это? Ты мог запомнить номер, ты мог увидеть их лица. Ты мог… Он заставляет себя сделать глубокий вдох. Даже если бы он не смотрел в телефон, то вряд ли бы что-то заметил или запомнил — зачем? И возможно, заметь он их, не обратил бы внимания на сам ковёр, не заметил бы девушку, не спас бы её… Сколько бы машин просто проезжали мимо? Кто-то мог позвонить в городскую службу и пожаловаться на мусор, кто-то, возможно, даже захотел бы забрать себе этот ковер, но увидел её, испугался бы и сбежал, не рискуя звонить в полицию и связываться с этим всем. Клан Яги. Шинсо сказал «клан». Он не сказал «семья» или «компания». Он сказал «клан». Как клан якудза. Как древний, сильный клан, с которым предпочитают не связываться на территории Японии. Шота склоняет голову на бок, ещё раз всматриваясь в лицо девушки, лежащей перед ним. Это какую же жизнь нужно прожить, чтобы в столь юном возрасте подняться на достаточно высокую ступень в этом клане? Раз нет следов изнасилования, можно ли предположить, что она не работала проституткой? Или, наоборот? Но как высоко может подняться проститутка в клане?.. Мысль о том, что она не старше первого-второго курса, заставляет сжаться кулаки. У него таких девочек по универу целые стаи. Всё, что их заботит, это как не запариваться с домашкой и с кем бы пойти погулять вечером. А что если и она, вот так сходила с кем-то погулять… Хитоши возвращается, тихо прикрывая за собой дверь. — Тебе что-нибудь принести? Может воды или ещё кофе? — спрашивает он, обнимая его за талию. — Тебе стоит присесть, она уже никуда не убежит, а нам ещё ждать Изуку. Он замолкает. — То есть, если ты хочешь, я могу прямо сейчас попросить Таро-сана… — Нет, — резко обрывает его Шота. — Я останусь с ней до конца. Но он позволяет усадить себя в кресло рядом с кроватью. Хитоши устраивается рядом на подлокотник и исчезает в телефоне. Какие-то важные имейлы. Как оказалось, мир не перестает вращаться, если останавливаешься ты. Шота тоже достаёт телефон. Отписывается Ямаде, что с девушкой всё в порядке, и что он, кажется, забыл свой рюкзак в машине. Ответа не будет, скорее всего, до завтра, Ямада уже должен быть с родителями. Мгновение он думает о том, чтобы написать маме, с которой не разговаривал… слишком долго. У неё всегда был способ заземлить его в тяжелые моменты. Даже когда они ругались с отцом, она всегда находила правильные слова, чтобы перенаправить его злость в нужное русло. Но пальцы замирают в нерешительности. Что бы он вообще сказал? Странно просить о помощи после стольких лет… Он не знает, как долго залипает на пустой экран сообщения, скорее всего совсем недолго, когда в коридоре начинается возня. Слышится топот множества ботинок и громкие причитания медсестер. Подозревая, что это какие-то недоброжелатели подкидывает новую порцию адреналина в кровь, он уже было подрывается с места, но Хитоши останавливает его. — Это Изуку. Вовремя, как и обещал. И действительно, через мгновение дверь распахивается, и в палату, пятясь, вваливается медсестра, выставив руки вперёд. — Пожалуйста, вам нельзя без разрешения доктора! — тараторит она. — Дамочка, я в сотый раз повторяю, — холодно отвечает Изуку, нагло отодвигая её в сторону. В своем сером костюме и длинном чёрном пальто, небрежно накинутом на плечи, он кажется великаном по сравнению с ее хрупким силуэтом в синей униформе, — мне можно всё! Она оборачивается на вставших Шоту и Хитоши, получает утвердительный кивок и устало вздыхает. — Ну не всей же делегации! Я понимаю, вы важный человек, но сюда нельзя таким сбродом! — возмущается она, скрещивая руки на груди. Изуку оглядывается на толпу суровых мужчин в чёрных костюмах позади себя, нерешительно замерших у порога. Охрана, вспоминает Шота их первую встречу в курилке театра. Охрана на двадцать человек?.. — Двое останьтесь снаружи, остальные в машины, юристы найдите мне её лечащего врача и главу больницы. Двое бритоголовых остаются, вставая по бокам от двери в коридоре. Трое типов — худощавых и в возрасте, видимо, «юристы» — дружно уходят куда-то в сторону от остальных. Остальные послушно плетутся к выходу. — Вы тоже можете быть свободны, прекрасная… — он упирает руки в чёрных перчатках в бока, раздвигая полы плаща, обнажая хорошо сложенную статную фигуру в идеально сидящем костюме, и осматривает её с ног до головы. Тонкая ухмылка раздвигает его губы. — Не уловил вашего имени? — Флиртовать с медсестрой будешь позже, — фыркает Хитоши, скрещивая руки на груди. — Мой… — он запинается, — сэнсэй уже устал и очень хочет домой. Девушка смущенно опускает голову и убегает, протиснувшись между ними. Шота собирается было возразить по поводу такого наглого принятия решений за него, но в последний момент раздумывает. Если в первую их встречу Изуку казался просто весёлым сынком богатого родителя, то теперь всё в его фигуре и манере держаться источает силу и власть. Опасную силу. — Ну разумеется, — передразнивает его тон Изуку, убирая упавшую на лоб чёрную прядь. Разве при их первой встрече он не был зеленый?.. — Ведь у тебя у одного важные дела. — Уверен, что медсестра может подождать, учитывая, что ты попечитель этой больницы. А вот дело, которое тебя сюда привело — нет. Изуку тут же серьезнеет и, подойдя к кровати, осматривает девушку. Шота оказывается достаточно близко, чтобы поймать его взгляд: как непонимание сменяется узнаванием, недоумением и злостью. Парень сдёргивает перчатку с правой руки, оголяя длинные сильные пальцы в мелких старых шрамах, и аккуратно проводит костяшками по её щеке. — Что случилось? — цедит Изуку, спуская пальцы к её руке с отсутствующим пальцем и нежно сжимает её в знак поддержки. Он прикрывает глаза, стараясь контролировать свои чувства, но голос дрожит от гнева. — Ты ничего не объяснил по телефону! Где ты нашел её, а, Тоши?! Он резко оборачивается, и Аизава видит перекошенное от гнева лицо. — Где ты её нашел?! — повторяет он, не получив ответа. Он делает шаг к ним навстречу. Шота не успевает среагировать. Он, кажется, слишком устал реагировать за сегодня, и сознание не успевает выбрать между fight or flight. Зато успевает Шинсо. Он делает крошечный шаг в сторону, загораживая Шоту наполовину, и с вызовом вздергивает подбородок. — Hold your horses big guy, — он не повышает голос, но каждое слово, произнесённое медленно и с выражением, давит на плечи. Даже Шота это чувствует, хотя слова обращены не к нему. — I’m on your side here. Изуку тушуется. Опускает глаза. — Шота, — Хитоши оборачивается к нему. — Хочешь рассказать сам или лучше мне? Аизава мотает головой. — Я ещё вполне способен складывать слова в предложения, — хмыкает он, и кратко, опуская кровавые детали, пересказывает Изуку, как нашёл девушку, привёз в больницу, и что сказал доктор. — Мой маленький лотос, — все это время Изуку смотрит на девушку, его губы сжаты в плотную линию. — Как они посмели… Он делает глубокий вдох, а потом резко оборачивается к Аизаве и кланяется, сложившись по пояс. Шота аж отшатывается от неожиданности. — Аизава-сэнсэй, от имени клана Яги я выражаю вам свою бесконечную благодарность за оказание первой помощи члену моей семьи. Мы в большом долгу перед вами. — Нет, прошу, не нужно… — сконфуженно отвечает Шота. — Нет, я уверен, что вы пожертвовали многим, чтобы привезти её сюда. Своим временем, планами, — он бросает взгляд на Хитоши, как будто бы что-то безмолвно ему говоря, но тут же снова возвращает своё внимание к Шоте. — Я знаю, что вы приглашены к нам на Рождество, и это ваш выбор приходить или нет, но теперь я вынужден настоять на вашем посещении. Мой отец захочет лично поблагодарить вас. — Эта девушка… она так близка тебе? — осторожно уточняет Шота. Изуку кивает. — Я потерял с ней связь несколько недель назад, но не волновался. Она любительница пропасть, а потом появиться. Она была в Корее, когда я последний раз с ней разговаривал. Хитоши передёргивает плечами. — Шота, я думаю нам пора, Изуку позаботится о ней, не так ли? Изуку уверенно кивает. — Поговорю с врачом и переведу её в частную палату. Как Тоши уже упоминал, этот госпиталь находится под нашим покровительством. Удачное совпадение, не так ли? — Именно, — с нажимом соглашается Хитоши и приобнимает Шоту за талию. — Я отвезу тебя домой. Аизава позволяет увести себя и усадить в машину. В который раз за этот бесконечный день он полагается на Шинсо, доверяясь ему полностью. В который раз за всё то время, что они снова общаются, он доверяет Шинсо вести? Тащить себя пьяного домой, украсть себя с работы, катать себя по городу, водить в странные рестораны… Он просто полагается на него, передавая контроль, и даже сейчас, когда его мозг по идее должен пульсировать, выплёскивая идеи и указания, он просто… полагается на Шинсо. Это чертовски странно и непривычно. Непривычно, потому что нет привычки, потому что Хитоши так давно выпал из его жизни, что забылись все те моменты, когда он позволял себя полагаться на него в школе: тащить себя пьяного домой, делать себе похмельному кофе, кормить себя больного странными народными средствами, доверять, что не сдаст его родителями или другим учителям… И ведь когда-то давно, ему тоже пришлось выработать эту привычку. Привычку быть не одному, привычку быть частью чего-то целого. То есть, понимает Шота, наблюдая за тем, как Хитоши отдает указания водителю, у него не не было этой привычки — она просто ушла вслед за Шинсо из его жизни, и так же спокойно вернулась вместе с ним. И нельзя не признать, что это чертовски приятно, когда рядом есть человек, на которого можно положиться. Шота внимательно следит за ним: как он объясняет водителю дорогу, как устраивается поудобнее, опуская руку ему на колено, словно бы невзначай. Его подогнанный по фигуре костюм всё ещё такой же идеальный, как и с утра, ни единой пылинки не заметно, словно бы его протащили за день через чёрт знает что и больницу, волосы всё так же идеально уложены назад, как будто ветра на улице не существует, как будто бы… как будто бы этот вечер совершенно не выбил его из колеи. Но вот инструкции заканчиваются, между ними и водителем вырастает непроницаемый чёрный экран-перегородка, для них включается тусклое жёлтое освещение по бокам, и Шота видит: напряжённую челюсть, морщинки, залёгшие под глазами от усталости, — чувствует, как подрагивают пальцы на его колене. Шинсо устал. В отличие от Шоты он батрачил с самого утра, и скорее всего, вся эта канитель с госпиталем — лишь новый виток стресса в его бесконечном дне. Ему самому нихуяшечки не проще. Усталость прокатывается по телу, как морская волна, вжимая в кресло, делая каждую конечность тяжелее раз в сто, в голове густой непроходимый туман, в котором потерянно бродят обрывочные мысли, но несмотря на это, присутствие Шинсо пробуждает странное возбуждение. Ужасно хочется просто схватить его, притянуть к себе и жадно поцеловать. Сломать этот чёртов идеальный фасад большого начальника и просто удостовериться, что он рядом. Кажется, стресс наконец-то пытается найти выход из организма. Fight or flight? How about fuck or fight? Хитоши устало откидывается на сидение и лениво поворачивает голову. Аконитовые глаза, не моргая, смотрят на него, и Шота видит. Это невысказанное напряжение между ними — сырой, электрический заряд, который чертовски тяжело игнорировать, притворяясь, что обстоятельства сильнее витавшего между ними всю неделю возбуждения. Он с усмешкой думает, что в последнее время эта их постоянная динамика: смесь комфорта и огня, устойчивой поддержки и едва сдерживаемой страсти. Шота улыбается ему, игнорируя тянущее чувство усталости. — Ты удивительно хорошо держишься для того, кто сбежал с совещания, чтобы помочь своему парню с чёрт знает чем, и закончить это малоприятным разговором со своим другом-якудза. — Парню…— завороженно повторяет Хитоши, словно бы смакуя это слово, и Шота чувствует покалывание мурашек в плечах. Не поторопился ли он произносить это вслух?.. Но Шинсо усмехается, прищуривая глаза, как довольный кот, которого уже начали гладить по голове и вот-вот почешут за ушком. — Знаешь, несмотря на эти печальные обстоятельства, я безумно рад тебя видеть. — Знаешь, иногда говорят, что худшие обстоятельства ведут к лучшему исходу, — полушёпотом отвечает он. — Неужели? — Хитоши чуть оживляется, аконит его глаз ловит жёлтые отблески лампочек. Рука на шотином колене делает несколько неуверенных поглаживаний, словно бы на пробу. Он тоже чувствует это — понимает Шота. Это электричество между ними. — Должен сказать, ты полон сюрпризов, сэнсэй. Я знал, что ты потрясающий, но сделать то, что ты сделал, и при этом справиться с Изуку... Это что-то за гранью. Дразнящие нотки в его голосе посылают новую порцию мурашек по телу. Аизава ерзает, придвигаясь к Хитоши ближе. — I think I’m done with surprises for today, I’d like some destruction right now,— с улыбкой говорит он, подаваясь к лицу Хитоши. Слабый запах его парфюма — насыщенный, тёплый и, несомненно, его — наполняет лёгкие, и пульс ускоряется, когда тот, ничего больше не говоря, сокращает последние миллиметры между ними, соединяя их губы. Мир за пределами машины полностью исчезает, оставляя только их в этом приватном, ограниченном пространстве, словно в коконе. Аизава быстро перехватывает инициативу. Он целует его горячо и жадно, обхватив руками лицо, удерживая в нужном ему положении. И с каждым новым не-выдохом, с каждым новым коротким вздохом, он чувствует, как наконец-то, к нему возвращается контроль. Электрическими разрядами по телу рассыпается возбуждение, выжигая и усталость, и тяжелые мысли о случившимся. Он окунается в этот поцелуй целиком, заставляя себя вычеркнуть из головы произошедшее до лучших времен. Хитоши стонет в поцелуй, дотягиваясь до Аизавиных волос и распуская и без того растрепавшийся хвост. Он чувствует сильный рывок, который заставляет его разорвать поцелуй. — Воздух, — выдыхает Хитоши, утыкаясь лбом в его лоб. — God, I need some air. — And I need you, — шепчет Шота, прижимаясь губами к его щеке. — I need you like fucking air. Он сам едва понимает, что говорит, но это не ложь или преувеличение. Он, действительно, очень нуждается в нём сейчас. Как… рыба в воде. Как Земля в гравитации, как плотоядные животные в добыче. И у него будто бы даже трясутся руки, которыми он вцепился в чужие плечи. Или это машина трясется на неровной дороге? — Then take me, — удивительно спокойно отвечают ему. — I’m not going anywhere. И что-то такое простое, но пронзительно честное в этих словах. Как будто ему тоже это было нужно. Как будто он хотел этого так же сильно или даже сильнее И витающее в воздухе напряжение взрывается яркими вспышками электричества, ослепляя сознание. Шота берёт его. Берёт его всего, нагло валит на сидения, целует, кусает — в отместку за прошлое — шею, одновременно ослабляя галстук. Судорожно стаскивает с себя куртку, кидая её под ноги. Хитоши тянется куда-то рукой, и музыка становится громче, но Шота игнорирует это. У него своя музыка в ушах — дробный барабан сердцебиения и тихие вздохи Шинсо под его губами. Целую секунду он честно пытается победить пуговицы на рубашке, но эти маленькие хрупкие засранки, скрытые за тонкой полоской ткани, не поддаются дрожащим пальцам, поэтому Шота в итоге сдаётся и просто разрывает рубашку на груди. Довольный громкий стон, когда шарик пирсинга языка проходится по возбуждённому соску говорит ему, что за рубашку злится не будут, по крайней мере, сейчас. А потом может и не наступить, если очень хорошо постараться. Хитоши зарывается ему в волосы, прихватывая длинные пряди, и жмётся ближе, выгибаясь навстречу, словно бы это ему сейчас больше всего на свете нужно отвлечься и передать контроль, а не Шоте его восстановить. На самом деле это жутко приятно, кто бы спорил, и Шоту самого мажет с того, как за секунды Шинсо из большого начальника, который что-то там решал, что-то доказывал, успокаивал вспыхнувшего сына мафиози и поддерживал Шоту от физического и эмоционального падения, превращается за секунды — от простых поцелуев — в хрупкого и податливого, кого-то, о ком хочется заботиться, кому хочется доставлять удовольствие. Просто идеально подстраивается под обстоятельства. И Шота с этого возбуждается ещё сильнее. Он спускается дорожкой поцелуев к животу, и нагло прикусывает тонкую кожу, чувствуя, как парня передёргивает под ним, а хватка в волосах становится крепче. Хитоши не стесняется, дёргает так, будто от этого зависит его жизнь, что, откровенно говоря, очень может быть и правдой, потому что у Шоты перед глазами белые пятна, и чёрт знает, сможет ли он остановиться, если вдруг что. — Господину вице-президенту придётся тщательнее выбирать одежду завтра, — усмехается он, когда Хитоши заставляет оторваться от живота и поравняться с его лицом. Чужие глаза кажется пылающими из-под прикрытых ресниц. Как криптонит из фильмов про Супермена. И как криптонит они парализуют, заставляя зависнуть на вытянутых руках, и смотреть, и смотреть, чувствуя, как бешено колотится в грудную клетку сердце. — Может уже перестанешь умничать и, наконец, возьмёшь меня за член? У нас впереди не целый день, — шипит он, прикусив губу, и нетерпеливо обвивает ногами. Шота усмехается и потирается бедром о его член. — Какой ты требовательный, — с наигранным недовольством тянет он, наклоняясь ближе и потираясь носом о горячую щеку. — Даже когда имеешь на это полное право, — добавляет он, обдавая дыханием ухо. Хитоши тихо чертыхается, прикрыв глаза. И всё же он решает смилостивиться, у них и правда не так много времени, чтобы разводить прелюдии. Он накрывает твёрдый член своей рукой и проводит по всей длине, не сильно надавливая, чтобы почувствовать его под тканью брюк.. — Так, ваше величество? — он почти облизывается, наблюдая, как Хитоши видимо передёргивает, как его глаза закатываются от удовольствия, а с губ слетает только едва слышное «Fuck». — Помню наш разговор насчёт того, чтобы заставить тебя кончить прямо в штаны, — продолжает Шота, неторопливо двигая рукой. — Не стану врать, я и правда испытываю такое искушение, но кажется, ты и сам не далёк от этого. Хитоши заставляет себя открыть глаза и приподняться на локтях, чтобы встретиться с ним взглядом и ответить: — Иди нахер! Впрочем на этом его силы заканчиваются, и он снова валится на сидение, под новыми движениями Шотиной руки. — Блять, пожалуйста, я хочу… почувствовать тебя… — выдыхает он, отворачиваясь, словно бы это хоть как-то поможет скрыть смущение, которое распускается на его щеках. Есть что-то настолько садистки-приятное в том, как сам Шинсо Хитоши умоляет его о разрядке своим низким глубоким голосом, что он просто не может ему отказать. И кстати насчёт контроля. Его мальчик всё ещё управляет ситуацией, даже когда полностью отдаётся ему. И это так откровенно, и так горячо, что просто пиздец. Он тянется к ремню его штанов, но вовремя замечает, что не снял кольца. Боги, и как только сознание сработало. Шота быстро сдёргивает их с руки и убирает в карман. Быстро, но без лишней суеты стаскивает с Хитоши штаны и бельё до колена, накрывает твердый влажный член рукой у самой головки, чтобы размазать выступившую смазку по стволу. Он слышит тихий не то полустон, не то полувсхлип рядом с лицом, и улыбается, успокаивающе целуя чужую шею. — Relax, — шепчет он, спускаясь пальцами к гладковыбритым яйцам и чуть сжимая их на пробу. Хитоши дёргается и замирает, словно его поразила молния. — Let me make you feel good. — Блять, — шепчет Шинсо, вцепляясь рукой в его плечо. — Блять, Шота… Фокусируясь на реакциях Хитоши на его движения, он, откровенно говоря, уже не может сказать, а возбуждён ли сам. Иногда такое случалось. Он искал перепих не для удовольствия, а для снятия напряжения, и тогда, сосредотачиваясь на удовлетворении партнёра, он терял самого себя, руководствуясь тем, что нужно выложиться на полной, будто бы завтра не настанет, потому что технически — с перепихом на одну ночь — оно действительно не настанет. Но здесь и сейчас завтра опасно очевидное. Оно по-любому настанет, и от этого странного ощущения уверенности в будущем, пусть и таком размытом, хочется выложиться не на сто, а на все триста процентов. И он выкладывается, реагируя на мельчайший нервный выдох, на каждое едва слышное упоминание чертей, богов, демонов и себя. Шинсо нравится его имя. Он перекатывает его на языке, теряет звуки на выдохе или растягивает их, играется с ним, словно это его антистресс, и он собирается выдавить из него максимальную пользу. И Шоте нравится это. Он приходит к странному, полубредовому заключению, что его имени хорошо, когда Хитоши его произносит. Шота наклоняется к его лицу и целует, глубоко и жадно, забирая весь оставшийся в его лёгких кислород, и пытаясь почувствовать собственное имя на чужом языке. Хитоши извивается в его руках, мычит, цепляется неожиданно сильными пальцами за плечи, но его не отпускают, и не перестают дрочить, поймав новый, быстрый, резкий ритм. Хитоши выгибается навстречу его руке в последний раз и замирает. Его тело пробивает крупная дрожь, он кончает, разорвав, наконец, поцелуй, и спрятав голову Шоте в плечо. — Блять, — выдыхает он, через некоторое время, когда получается восстановить дыхание. — У меня нет салфеток. Шота прыскает, отстраняясь и давая пространство для манёвра. — Боюсь, в таком случае твоей несчастной рубашке придется принять на себя новую роль, — смущённо добавляет он, рассматривая свою перепачканную спермой руку. — Прости, я не думал головой, когда дёргал её. Шинсо хмыкает, рассматривая рассыпавшиеся по салону крохотные белые пуговицы. — Да похуй, — глубокомысленно изрекает он, неловко выпутываясь из пиджака и расстёгивая запонки. Шота впервые в жизни использует тонкую дорогую рубашку, чтобы стереть с пальцев чью-то сперму. Скорее даже, кое-чью. И это пиздец. Но это смешной пиздец, поэтому они смеются, и целуются, а потом снова смеются и снова целуются, пока не столь дальняя дорога, наконец, не подходит к концу. В какой-то момент они просто запоздало понимают, что уже никуда не едут, а машина просто стоит перед нужным домом. — So, uhm, — Хитоши потирает шею, — need a hand with that? Многозначительное with that даёт полёт для фантазии: не то со стояком в штанах, не то с тем, чтобы добраться до квартиры. — Думаю, тебе лучше не показываться людям на глаза в таком виде, — говорит Шота, многозначительно осматривая его покрытую укусами грудь и шею. В пиджаке на голое тело, с растрёпанными волосами и горящими блядскими глазами он выглядит, как мальчик по вызову. Очень дорогой, кто бы спорил, но соседи вряд ли оценят. К тому же, есть сильные опасения, что Шота просто не отпустит его домой, если получит возможность облапать его ещё раз, уже дома. Хитоши прослеживает его взгляд, но конечно, оценить масштаб проблемы сможет только перед зеркалом. — Ты же понимаешь, что мне всё это придётся как-то скрывать от сотрудников, — он наигранно хмурится, как будто ему сейчас действительно есть дело до своего имиджа. — Ну тебя же это не остановило, — Шота флегматично указывает на свою шею, скрытую под водолазкой. — Туше, — вздыхает Хитоши, откидывая растрёпанные волосы с лица. — Я заберу тебя в пятницу с работы, так что будь готов. Готов к чему? Шота скалится. — Если снова приедешь на своём красном Мустанге, мои студенты заебут меня в понедельник. От меня и так не отлипали эти несколько дней. Хитоши ухмыляется, но под пристальным взглядом Шоты сдаётся. — Окей, сэнсэй, я буду как можно менее заметным, обещаю. Шота хмыкает, надевая куртку. Как будто бы это возможно. Шинсо Хитоши привлекает к себе внимание, просто делая вдох. Они прощаются. Это как будто выходит немного неловко, потому что Хитоши все ещё на волне кайфа после оргазма, и едва ли нормально осознаёт происходящее, а Шота оперирует на своём едва возвращённом контроле над ситуацией. Уже дома, скинув ботинки и куртку прямо на пол коридора, и упав на диван, он позволяет себе осознать всё произошедшее за этот очень длинный день. — Пиздец, — выдыхает он в воздух, подводя итог. И этот придурок Аояши, который сейчас кажется настолько мелкой и незначительной проблемой. И завал с отчётностью в конце семестра, что преследует его из года в год — тоже скорее неприятная условность. А вот завёрнутая в ковёр девушка… Изуку Яги этот, который в итоге только усилил давление на Шоту по поводу Рождества… И Шинсо, который просто перечеркнул всё это своей беспрекословной податливостью. Тоже пиздец. Но Шота был бы не прочь, чтобы такой пиздец происходил с ним почаще. Он закрывает глаза и ухмыляется. Жизнь продолжается. И его, и Шинсо, и той девушки. Он встаёт с дивана и идёт к холодильнику. Там с выходных завалялось пиво, и глоток холодного солода кажется сейчас почти таким же необходимым, как и хороший сон. Он открывает бутылку, садится за стол, и открывает ноутбук. Проблемы проблемами, а дедлайн уже завтра.