Чистая любовь.

«Я смогу уйти, если только ты опустишь глаза,Мне слишком стыдно сделать это под твоим пристальным взглядом. Пожалуйста, держись,Я не хочу видеть, как разбивается твое сердце.Я пытаюсь оставаться храбрым,Прекрати умолять меня остаться.»

      — Господин Пак? — Сехун тихо заглядывает в кабинет и, поймав тёплую улыбку, проходит до кресла, уже по привычке устраиваясь поудобнее.       — Ну что? — мужчина смотрит на альфу с таким любопытством и нетерпением, будто ребёнок, который вот-вот получит долгожданный подарок. Лицо О сияет — светлое, открытое, словно утренняя звезда. — Да ладно? — Бомин расплывается в улыбке, до ушей, прямо как его старший сын, и, дождавшись утвердительных кивков, радостно протягивает руку. — Добро пожаловать на постоянную работу, О Сехун!       — Спасибо! Я так счастлив! — голос дрожит от едва сдерживаемого восторга. — Только… не говорите об этом Чанёлю пока, хорошо? Хочу сделать сюрприз.       — Конечно, как тебе угодно. Твой кабинет никто не занимал, так что не переживай. Лицо Бомина слегка меняется, становится чуть хитрее, и он продолжает: — Кстати, а ты… ещё не знакомился с моим вторым сыном?       — Нет, я его не видел. Только один раз, когда они с Чанёлем дрались. И тот сказал, чтобы я не обращал внимания на Лухана, потому что он может быть до невыносимости болтливым. Мужчина тепло усмехается.       — Да, это правда. Лу с Чаном, как мышка и слон: только что смотрел — воюют, не успеваешь отвернуться — уже крепко обнимаются и чуть ли не облизываются. С детства такие шумные! Делают вид, что не могут поделить что-то, хотя постоянно кто-то уступает. Честно говоря, я их не понимаю, — фыркает он, но в глазах безграничная нежность. — Зато никогда не скучно.       — Мы с братом раньше никогда не дрались, только шутили друг над другом, — Сехун тоже усмехается, и воспоминания накрывают мягкой волной. — У нас разные отцы и одна мать. Сначала мы жили с ней, а когда хён стал совершеннолетним, мать вышла замуж снова и оставила нас вдвоём. То есть меня на шее хёна.       Он делает паузу, но голос не срывается — говорит ровно, будто перелистывает старые, уже не такие болезненные страницы.       — Ему приходилось много работать, потому что денег, которые отправляла мама, не хватало, а мне нельзя было устраиваться даже на подработку. Брат всегда умел красиво рисовать — это у него в крови. А я умел чинить сломанные вещи. Но мне тоже было безумно интересно искусство, и он научил меня всему, а потом отправил в институт. Однако я не смог его окончить — не хватило средств.       Он вздыхает, но улыбка быстро возвращается, словно солнце из-за тучи.       — Он называл меня маленьким разрушителем, потому что я любил ломать что-то, а затем чинить. Чтобы хён думал, будто я приношу пользу и на самом деле не порчу вещи специально… В общем, мы очень дружны, и я безумно рад, что у меня есть такой заботливый и любящий брат, который в таком юном возрасте заменил мне родителей.       — Твой брат и правда прекрасный человек, — мужчина кивает, и в его голосе звучит искреннее уважение. — Я уверен, что у вас всё наладится. Как ты знаешь, зарплата у нас немаленькая. Заработав, ты сможешь сделать что-то для него. А ещё никогда не поздно окончить институт.       Он забавно тянется и щёлкает Сехуна по носу — чтобы тот не вешал его. Хун звонко смеётся, и этот смех разливается по кабинету, согревая стены.       — Что ж, наш рабочий день уже начался, так что… пора приступать! Сехун, зайдя в свой кабинет, подходит к столу, чтобы достать из коробки бумаги и документы. В голове всё ещё прокручиваются события вчерашнего вечера — тёплые, почти нереальные. Но спокойствие и тишину резко прерывает распахнувшаяся дверь и громкий, почти крикливый голос.       — Не уходи! — Лухан, тяжело дыша, вперивается в О широко раскрытыми глазами. Ошеломлённый альфа замирает. Блондин закрывает дверь от любопытных взглядов, делает шаг внутрь и выпускает свой феромон — совсем чуть-чуть, достаточно, чтобы Сехун сам всё понял. И тот понимает. По телу разливается что-то тёплое, догадка озаряет сознание. Он смущённо отводит взгляд, но затем невольно усмехается, потому что выражение лица напротив — растерянное, испуганное и одновременно решительное — выглядит почти комично. А потом это выражение сменяется мягкой, ласковой улыбкой.       Сехун обходит стол и встаёт напротив блондина.       — Хорошо, я никуда не уйду, — говорит он тихо, но твёрдо, а затем протягивает ладонь. — О Сехун.       — Пак Лухан, — омега снова смущается, щёки вспыхивают румянцем, но вместо рукопожатия он резко ныряет в объятия опешившего мужчины.       Сехун на секунду замирает, а затем, с заминкой, но всё же отвечает, обнимает в ответ и тихо смеётся — удивлённо, тепло, сбивчиво.       — Раз ты остаёшься, тогда… я пойду работать? — Лухан отстраняется. Лицо у него красное, но в глазах — лёгкая грусть, словно он вовсе не хочет уходить, боится, что этот момент растворится, как сон.       — Хорошего тебе рабочего дня, — кивает Сехун и замечает, как парень мнётся на месте, явно желая сказать ещё что-то. Он всё понимает без слов. — Я недавно сменил номер, поэтому не помню его наизусть. Но у Чанёля он есть. Так что если хочешь, можешь взять и написать в любое время.       Лицо Лухана озаряется за секунду — будто солнце выглянуло из-за туч. Он сияет.       — Хорошо!       И выбегает из кабинета, даже не услышав чужого счастливого смеха, который долго ещё не стихает в стенах комнаты. …       Часов в восемь Хун возвращается домой, и его встречает Бэк. На столе снова куча всего — брат явно старался, вкладывая в каждое блюдо тепло, которое раньше прятал глубоко внутри. Старший ведёт себя примерно так же, как вчера: пытается говорить, заикается уже заметно меньше, иногда улыбается краешками губ и даже позволяет прикасаться к себе. Для альфы это настолько ценно, что язык не поворачивается рассказать сейчас о найденном омеге. Слишком быстро всё происходит. Слишком гладко. Даже немного тревожно, будто жизнь решила сыграть злую шутку. Но Сехун отгоняет мрачные мысли и просто наслаждается моментом — тёплым ужином, родным голосом, редкими, но такими драгоценными улыбками брата.       После еды хён отправляется в ванную. Се переодевается, ложится на кровать и собирается пойти в душ следом, но телефон внезапно оживает.       «Привет.»       — Привет. Ты меня удивил, — голос Хуна теплеет, и на губах расцветает улыбка. Пак же, позвонивший в такое время, на том конце провода звонко смеётся.       «Почему это?»       — Ну, во-первых, мы виделись всего пару часов назад. Во-вторых, ты звонишь по видеосвязи. А в-третьих, я ещё ни к кому так не привязывался на второй день общения.       «Не поверишь, но я тоже», — оба снова смеются, и этот звук заполняет комнату уютом. — «Мне просто скучно. А из всех друзей захотелось поговорить именно с тобой. У меня такое чувство, что мы не два дня, а два года дружим.»       — Согласен, — усмехается Сехун, прислушиваясь к звукам из коридора, не вышел ли Бэк из ванной. Убедившись, что тихо, он вновь переводит взгляд на экран. — Кстати, ты ведь знал, да?       «О чём я знал?» — Чанёль притворно удивляется, прекрасно понимая, о чём речь, но не успевает войти в роль, потому что где-то рядом раздаётся громкий голос Лухана.       «Он такой невероятный! Папа, он так вкусно пахнет! Такой высокий, широкоплечий, красивый — прям вах! Точно в моём вкусе! Я думал, что он поцелует меня, поэтому даже зубы почистил, но мы только обнялись. Хотя мне и этого хватило. Моё сердце так бешено билось! Папа, ты меня не слушаешь? Чанёль, а ты хоть слушаешь?»       Омега, окрылённый воспоминаниями о прошедшем дне, влетает в комнату брата, но, увидев О на чужом экране, застывает как вкопанный. Глаза расширяются, рот приоткрывается — он явно не ожидал такого поворота.       — Чего оцепенел так? — усмехается Ёль, наблюдая за реакцией брата.       «Привет», — здоровается Хун. Его взгляд задерживается на чужих ногах, которые почти не скрыты под длинной толстовкой, и он с трудом сдерживает смех. А когда Лухан издаёт нечленораздельный писк и пулей вылетает из комнаты, чтобы прокричаться к себе, Сехун всё же смеётся в голос. Крик омеги разносится по всей квартире, и каждое «ааааа» отлично слышно в динамике.       «Об этом ты знал и не рассказал мне», — говорит Хун, вытирая выступившие слёзы смеха.       — … Я хотел, но Лухан сказал: «нет, я сам должен! Молчи и не смей!», — голос Чанёля звучит виновато. — Поэтому я оставил всё ему. Вчера, когда отец сказал, что ты можешь уйти, он столько ревел, что я еле успокоил. Надеюсь, ты будешь хорошо о нём заботиться. Он поднимает уголки губ, пытаясь улыбнуться, но замечает чужую печаль — быструю, как тень, промелькнувшую на лице друга.       — Что-то не так? У тебя кто-то есть уже?       Лухан, который уже немного успокоился и как раз собирался попросить прощение и поздороваться, замирает за дверью. Сердце пропускает удар. Он прижимается ухом к холодной поверхности, и внутри всё неприятно сжимается. Нервы натягиваются до предела. Неужели и правда кто-то есть?       «Нет, у меня никого нет, просто… у меня и времени не хватает, понимаешь?» — Сехун проводит рукой по лицу, словно пытаясь собрать мысли в кучу. — «Мне будет тяжело сейчас с кем-то встречаться, потому что я работаю и забочусь о хёне. Не могу рассказать всё, однако хочу, чтоб ты знал… Я не хочу ранить Лухана тем, что не смогу уделять ему достаточно внимания.»       — Но тогда что ты будешь делать? Как об этом расскажешь ему? Да и долго без омеги не проживёшь, тем более когда вы работаете практически за стенкой.       «Не знаю, честно…» — в голосе альфы звучит такая усталость, что у Чанёля сжимается грудная клетка. Блондин за дверью тоже тяжело вздыхает. Не от обиды, а от щемящей жалости.       Когда парни заканчивают разговор, Лухан тихо подходит к брату со спины и подаёт голос. Эффект оказывается взрывным.       — Твою мать, Лухан! — Чанёль подскакивает на месте, едва не выронив телефон. — Практикуй свои внезапные появления на ком-то другом!       — Я что, виноват, что ты такой пугливый? — хмыкает омега, скрещивая руки на груди, а затем протягивает ладонь. — Дай мне номер Сехуна.       — Эм… Как бы тебе сказать… — Ёль мнётся, подбирая слова помягче, чтобы намекнуть на неготовность друга к отношениям.       Но Лухан удивляет его.       — Я всё слышал, — голос звучит чуть тише, чем обычно, но твёрдо. — Давай уже номер.       — Ты собираешься поругаться с ним?       — За кого ты меня принимаешь? — омега вскидывает бровь, и в его глазах вспыхивает искреннее возмущение. — Может, у других я и высасывал кровь из головы, но у меня язык не повернётся сказать что-то плохое Сехуну.       Получив заветные цифры, он отправляется в свою комнату и падает на диван. Ноги взлетают наверх, болтаются в воздухе, пока Лухан мучительно думает, что написать — чтобы не выглядело назойливо, капризно или по-детски. Он переворачивается на бок, потом на живот, потом снова на спину. В голове белый шум.       «Если бы я оказался в такой ситуации, что бы хотел услышать?..»       И тут щелчок. Пальцы сами тянутся к экрану, и в заметках рождаются слова. Он перечитывает их несколько раз, прежде чем решиться отправить. С заминкой, зажмурившись, будто прыгает в холодную воду.

      «Привет ещё раз, это Лу)»

      Ответ приходит мгновенно, и сердце пропускает удар. «Как твои дела? Ты так быстро убежал, что я подумал, напугал тебя.»       Губы омеги расплываются в улыбке, а щёки заливает тёплый румянец. Он чувствует, как тепло разливается по груди.

«Прости за это… Я когда очень возбуждён, не могу контролировать себя и свои слова. Это было некрасиво с моей стороны так убежать (»

«Всё в порядке, не беспокойся, я понимаю ха-ха».       Лухан решает не тянуть с ответом. Глубоко вдыхает и переходит к главному. Пальцы дрожат, когда он набирает текст.

«В общем… Я случайно подслушал ваш разговор и хочу кое-что сказать. Во-первых, извини. Если бы я только знал, что тебе не до этого, то не стал бы выпускать феромоны, показывая истинность. Во-вторых, я всё понимаю и не собираюсь втягивать тебя в отношения, пока ты сам не будешь готов. Однако я надеюсь, что ты хотя бы станешь моим другом. Я не буду донимать тебя вне офиса и ныть, что ты не уделяешь мне время, потому что я всё-таки не безработный и как ты имею работу.»

      Он не собирается уточнять, что его не нагружают так, как альфу, и свободного времени у него полно. Это было бы нечестно.

«Я постараюсь не докучать. Но если тебе вдруг надоест, пожалуйста, скажи мне об этом сразу. В принципе, это всё.»

      Он жмёт «отправить» и замирает. Сердце колотится где-то в горле. Ответа нет. Сехун всё ещё не смотрит сообщение, и с каждой секундой тревога внутри растёт, как снежный ком. Проходит минута. Пять. Десять. Пятнадцать. Лухан не знает, куда себя деть — мечется по комнате, кусает губы, перечитывает свои слова снова и снова, представляя себя на месте истинного. С каждым разом текст кажется ему ужасным. Глупым. Навязчивым. Он уже думает удалить всё, но пальцы не слушаются.       Только через полчаса О прочитывает сообщение. Омега, не придумав ничего лучше, залезает под кровать. Буквально. Пыль щекочет нос, но ему сейчас всё равно. «Извини, что не ответил сразу, я был в душе. Кому следует просить прощение, так это мне, ведь я расстраиваю тебя своим поступком и не отрицай этого. Каждый человек, встретив истинного, мечтает убежать в закат, но из-за своих проблем я лишаю тебя такого счастья. И я пойму, если ты найдёшь себе другого. Также я буду безумно благодарен, если мы станем друзьями. И желаю лишь одного… просто будь собой. Не думай о том, что надоешь мне, этого не произойдёт. Поэтому будь собой.»       Лухан издаёт придушенный всхлип, выкатывается из-под кровати и счастливо топает ногами. В груди разрывается что-то тёплое, огромное, почти болезненное. Он не знает, что ещё написать, поэтому набирает самое простое, но искреннее:

«Хорошо! Спокойной ночи^.^»

«Сладких снов)))»       Телефон отключается. Лухан прижимает его к груди, улыбается в потолок и понимает: теперь можно спать спокойно. Все проблемы решены. Хотя бы на эту ночь.       На следующий день младший просит Чанёля пойти с ним к Сехуну. Одному немного неловко после вчерашнего разговора, а поддержка друга не помешает. Альфа долго отказывается, твердит: «Сам иди, вы же друзья теперь, да и истинные!», но в итоге сдаётся под натиском щенячьих глаз. Он открывает дверь и входит в кабинет, и первое, что видит, — чужую тёплую улыбку. А за спиной слышатся нервные, полные обожания вздохи Лухана, который тут же прячется за брата, будто за щит.       С каждым часом парни привыкают друг к другу. Робость тает, сменяясь лёгкостью. Они начинают шутить, смеяться громко и заразительно, и этот звук заполняет всё пространство. Чанёль, поняв, что свёл их и теперь стал лишним, тихонько выскальзывает, ссылаясь на туалет. Оставляет обоих наедине. Но, к счастью, нервозность уже не возвращается, только расслабленность и спокойствие, будто они знали друг друга вечность. Хотя внутри Лу всё ещё бушует ураган: безумно хочется дотронуться, обнять, прижаться к широкой груди и замереть.       Так проходит неделя, за ней вторая. Они проводят вместе практически всё время, но работа всё равно разлучает на несколько часов. Этого омеге хватает, чтобы заскучать до звона в ушах. И в его голове созревает прекрасный, чуть безумный план.       — Ты занят? — без стука открывает дверь и высовывает голову, как нашкодивший котёнок.       Увидев улыбку, он сразу залетает внутрь и плюхается за стол напротив О. Раскладывает бумажки под недоумевающим взглядом, стараясь выглядеть как можно более беспомощным.       — Я тебе чуть-чуть помешаю, потому что нужна помощь. Ты шикарно рисуешь, а я не очень, — он делает самое милое лицо, на которое способен. — Не мог бы ты помочь мне с некоторыми рисунками? Я не понимаю, чего не хватает и что следует дорисовать.       Лу закончил художественную школу на отлично, но Хуну об этом знать пока не обязательно. Он нагло врёт, и внутри всё трепещет от волнения.       — Конечно, показывай, — соглашается Сехун, берёт рисунок и несколько минут внимательно разглядывает. — Ты себя недооцениваешь. Ты тоже прекрасно умеешь рисовать, даже профессионально, я бы сказал.       Блондин мысленно хлопает себя по лбу. Слишком хорошо он пытался сделать рисунок неправильным. Прокол.       — Но да, здесь не хватает некоторых деталей, а главное — чувств. — Сехун откидывается на спинку стула, задумчиво склоняет голову. — Подумай о себе. Какую бы ты хотел носить обувь?       Лухан замирает, удивлённый неожиданным вопросом. Потом щурится, представляя.       — М-м-м… удобную. Словно я босиком хожу по чему-то мягкому, — отвечает он мечтательно, почти мурлыча.       — Ну вот. А теперь посмотри ещё раз на рисунок и попробуй дорисовать, — отдаёт лист и замечает недовольство на чужом лице, то самое, которое омега так старательно прячет. Но О успевает перехватить его взгляд. — Можешь остаться здесь, я не выгоняю, — спешит добавить он, боясь ненароком обидеть парня.       Лухан, ещё до того как прийти, знал, что нужно дорисовать. Знал наизусть. Но сейчас, после чужих слов и странных, глубоких размышлений об обуви, мысли начинают путаться. Вариант, который казался идеальным, выветривается, словно дым. Он смотрит на лист и не узнаёт его.       — Чёрт… — тихо шепчет себе под нос, не замечая чужих добрых усмешек. Парень не поднимает глаз, продолжает думать, неосознанно закусив карандаш. Сехун пользуется моментом, внимательно наблюдает, отмечая чужую красоту — каждый изгиб, каждую родинку на бледной коже. Взгляд падает на приоткрытые губы, и внутри что-то щёлкает. Он хочет попробовать их на вкус. Мысль настолько острая, что не получается её отогнать.       Он тянется, вытаскивает карандаш из плена белых зубов. Затем поднимается, обходит стол и останавливается за спиной омеги. Наклоняется к самому уху — почти касается губами.       — Смотри, — произносит он тихо, низко, почти шёпотом.       Мурашки взбегают по чужой коже. Дыхание сбивается. Лу замирает, не в силах пошевелиться.       — Обхвати мою руку, будем рисовать вместе.       Омега, чуть замешкавшись, накрывает чужую кисть своей. Ладони соприкасаются, и мир сужается до этой точки. До тепла, идущего от пальцев.       — У тебя такие пальчики холодные, — голос Сехуна становится мягче, тревожнее. — С тобой всё хорошо?       Он взволнованно поворачивает голову, чтобы заглянуть в глаза, и их лица оказываются слишком близко. Слишком. Между ними пара никчёмных сантиметров, и оба на секунду выпадают из реальности. Время замирает, воздух становится густым.       — Д-да… У меня непостоянная эта… как её… температура тела, вот, — выдавливает Лухан с трудом.       Каждое слово даётся тяжело. Мысли путаются, разбегаются, как испуганные рыбы. От чужого дыхания на щеках становится жарко, и он чувствует, как горит лицом. Сехун понимающе кивает, но не отстраняется. Возвращает взгляд к листку, однако близость остаётся прежней.       — Ты должен плавно провести отсюда линию вниз, не надавливая на карандаш, словно он фарфоровый. Здесь нежно завиваешь и ведёшь дальше, как пером по коже. Вот так, — и проводит пальцем почти невесомо по чужой руке.       Лухан даже не смотрит на рисунок. Его взгляд прикован к чужому профилю — сосредоточенному, спокойному, красивому до боли. Рот приоткрывается, дыхание учащается. Почему-то становится жарко, и он не понимает, что с ним происходит. Где-то глубоко внутри зарождается странное, тягучее возбуждение от этих тихих, почти интимных слов.       — Теперь снова верх и ещё одну такую же плавную линию, — продолжает Сехун, не подозревая, какой пожар разжигает внутри омеги. — Понятно?       Сехун снова поворачивает голову и замирает: видит не моргающие глаза, зрачки которых расширены так, что в них можно утонуть, а в воздухе начинает кружиться тягучий, дурманящий запах, наполняя лёгкие чем-то первобытным и сладким. У Лу не время течки, но он не понимает, что с ним происходит, поэтому продолжает смотреть в эти потемневшие, почти бездонные глаза напротив, будто завороженный чем-то… Чем-то, что сильнее него.       Губы становятся мучительно сухими, поэтому он нервно облизывает их, но на альфу это действует дико, как удар под дых. Поэтому в следующую секунду мужчина сокращает расстояние и прислоняется к влажным, приоткрытым губам, чуть углубляя поцелуй, пробуя на вкус.       Блондин сразу чувствует в себе взрыв фейерверков, такой горячий и ослепительный, — хватается за шею, жадно отвечая, и встаёт, чтобы в следующую минуту развернуться, усадить мужчину на своё место и оседлать его колени, впуская язык глубже, без остатка. Лухан ластится ближе, прижимаясь всем своим телом к мощной груди, чувствуя каждый миллиметр чужого жара, и неосознанно ёрзает, мыча в чужой рот так тихо и отчаянно, со вкусом запретного. Он настолько сильно мечтал об этом, что даже просыпался с мокрыми штанами от влажных снов, поэтому сейчас он слышит лишь своё сердце, что бьётся чуть ли не в гортани, и чуть пошлые, тягучие чмоки, что раздаются эхом в тишине, как самый интимный звук на свете.       Сехун тоже подумать не мог, что простая помощь превратится в это. В этот водоворот, в эту дрожь под пальцами, и сейчас он лишь хватает чужие ягодицы, заставляя прекратить так сильно ёрзать, однако Лу настолько сильно увлекается и возбуждается, что стонет громче, не контролируя свой запах, который бьёт в голову, лишая остатков воли, а затем отрывается от желанных губ и приступает влажно, горячо расцеловывать крепкую шею.       О на минуту закрывает глаза, наслаждаясь каждой секундой, каждым биением пульса под губами, но далее, чтобы не произошла катастрофа, с трудом отстраняет от себя парня, чьи зрачки всё ещё затуманены, а тело не желает отстраняться, дрожит и тянется обратно, но альфа крепко держит.       — Тш-ш-ш, сделай вдох… и выдох. Проморгай и посмотри на меня, — просит Сехун мягко, нежно проводя ладонью по щеке, которая, с приходом осознания, моментально вспыхивает алым. — Теперь всё хорошо? Спрячь свой запах, иначе учуют. Мы немного увлеклись и… Лу? — но его прерывает чужой застывший шок на лице и глаза, что моментально становятся влажными, стекленеют от нахлынувшего ужаса. Он взволнованно снова проводим по щеке, а та горячая и мокрая, после чего слышит тихие, сбивчивые бормотания.       — П-прости… Прости меня, пожалуйста! Нет-нет-нет, я не должен был… я потерял контроль и… прости, это моя вина… это… это… нет… я должен уйти… я… — всё тараторя с тяжёлым, рваным дыханием, пытается подняться с чужих ног, но ему не позволяют. Руки держат бережно, но твёрдо, отчего он падает обратно, всхлипывая. Внутри разрастается неприятное, липкое чувство ошибки и холодный страх, что сейчас всё пойдёт не по сценарию слащавой дорамы, а рухнет в пропасть.       — Всё в порядке, за что ты извиняешься? Ты ни в чём не виноват, я не отпущу тебя, — пытается успокоить Сехун, голосом согревая, но, кажется, это лишь заставляет второго паниковать гораздо сильнее, потому что омега продолжает вырываться со стеклянным и шокированным взглядом, словно видит приведение, но на самом деле он видит самого себя и содрогается. Он ненавидит себя за этот проступок, за эту слабость, за то, что позволил.       — Нет… пусти… Отпусти меня! — прикрикивает, но заметив лёгкое удивление в чужих глазах, снова шепчет извинения. Теперь разбито и тихо, и убегает прочь из кабинета, а затем и вовсе из компании, оставляя за собой только запах паники и горечи.       Сехун так и остаётся сидеть, ничего не понимая, чувствуя, как холоднеет там, где только что было жарко. А затем пальцем дотрагивается до всё ещё немного влажной шеи, там, где только что были губы Лу, после чего вскакивает, чтобы пойти за омегой, но дверь в кабинет снова распахивается, и он встречается носом с опешившим Паком.       — Что случилось у вас? — взволнованно спрашивает тот, налетев на мужчину. От чужого взгляда Сехуну становится не по себе, потому что он и сам пока не знает ответа. Но сердце уже бьётся где-то в коридоре, вслед за тем, кто сбежал.       — О чём ты?       — Лухан сейчас вылетел из компании, словно смерть увидел. Я его звал несколько раз, но он не обернулся даже, а сейчас не берёт трубку и я не знаю, где он и куда мог пойти. В таком состоянии с ним всё что угодно может произойти. Ты ему что-то сказал? — Чанёль старается не торопиться с выводами, чтобы не обидеть друга, свалив вину, потому что доверяет ему и почему-то чувствует, что Се не сделал ничего плохого, хотя внутри уже всё холодеет от беспокойства.       — Мы… мы поцеловались, а потом он резко поменялся в лице и начал бормотать извинения, растерянно и испуганно. Я попытался поговорить с ним, убедить, что всё хорошо, но он не слушал и убежал, даже не оглянувшись. Я собирался пойти за ним, но ты остановил, — нахмуренно отвечает Сехун, чувствуя, как в груди разрастается неприятная, тяжёлая вина, от которой хочется сжаться.       — Хорошо, я понял, — медленно успокаивается Чанёль, хотя в голосе всё ещё дрожит скрытая тревога, и достаёт свой телефон. — Тогда я пойду и поищу его. Если что-то узнаю, то позвоню тебе.       — Мне пойти с тобой? — в его голосе слышится искренняя надежда и желание исправить, но страх сделать только хуже.       — Нет, не стоит. Думаю, всё будет хорошо, — сухо улыбается Чанёль и поворачивается к двери, оставляя за собой тишину, полную недосказанности.       Когда Чанёль уходит, Сехун набирает номер блондина, но не может дозвониться, потому что устройство отключено. Сев за стол, он старается успокоить себя мыслями, что всё, как и сказал Пак, правда будет хорошо и он найдёт его, но с каждым часом сидеть сложа руки становится всё тяжелее, а телефон альфы постоянно занят, поэтому Се не может даже узнать что-либо. Губы уже искусаны в кровь, несколько карандашей сломаны от напряжения, листы разбросаны по столу в беспорядке, а когда время показывает восемь вечера, альфа понимает, что из-за нервов и неприятного, липкого предчувствия внутри он не смог доделать всю работу. Если продолжит тут просто так рассиживать, то никакого чуда не произойдёт, поэтому он собирает вещи и выходит из компании, вновь набирая номер друга с замирающим сердцем.       — Алло? — вяло отвечают на том конце, и сердце от этого бьётся сильнее, с надеждой и страхом пополам, что ничего ужасного всё же не случилось.       — Почему трубку не берёшь? Я так переживал! Ты нашёл его? Дозвонился? — слова вырываются быстрее, чем он успевает подумать.       — Нет… Я пробежал всю округу и проверил все места, куда бы он мог пойти, но его нет нигде. Родители тоже переживают, но я сказал, чтобы они оставались дома, а я продолжу искать, — тяжело вздыхает Чанёль и снова осматривается по сторонам, надеясь заметить светлую макушку в сгущающихся сумерках. На улице уже немного стемнело, поэтому сделать это очень трудно, и от этого на душе становится только тревожнее.       — Понятно… Чанёль, прости меня, это моя вина. Всё было хорошо и я даже подумать не мог, что всё может так обернуться, — тихо говорит Сехун, и в его голосе слышится искреннее сожаление.       — Нет, не нужно винить себя. Лухан всегда был слишком буйным и непредсказуемым, поэтому он и раньше так сбегал из дома, вот только я сразу мог найти его. Думаю, ему просто нужно время, чтобы подумать, но я всё равно должен знать, где он, ведь темнеет, а на улице слишком опасно по ночам… Хотя он же как мышка, сразу найдёт, куда убежать, — усмехается Чанёль, хотя прекрасно понимает, что это вовсе не смешно, а внутри всё сжимается от страха.       — Где ты? Я приду и мы поищем вместе, — быстро предлагает Сехун и пытается поймать такси, которые разъезжают по городу, вот только ни одного свободного, как на зло, нет, и от этого отчаяние только растёт.       — Не стоит, езжай домой, у тебя ведь брат будет беспокоиться. Я сам поищу и если нужна будет помощь, то напишу тебе, — мягко, но твёрдо отвечает Чанёль.       — Только обязательно напиши! — почти выдыхает Сехун в трубку, сжимая телефон так, будто от этого зависит всё.       Сехун с тяжёлым сердцем отправляется домой, а в груди всё ещё пульсирует тревога вместе с подавленностью, которые он старается всеми силами не показывать Бэку. Однако старший не глуп и сразу всё понимает, но ничего не спрашивает, зная, что младший наверняка не хочет говорить об этом, и за это молчаливое понимание Сехун благодарен ему ещё больше.       Поужинав и поболтав о чём-то неважном, оба садятся в гостиной и включают телевизор, по которому показывают интересное шоу, ведь для сна пока что рановато. И если Бэкхён тихо смеётся на весёлых моментах, то Хун, наоборот, даже не смотрит на экран, а лишь нервно сверлит отключённый телефон рядом с собой, чем и привлекает чужое внимание. В другой ситуации младший бы хохотал до упаду, но сейчас с ним явно что-то не так, и от этого на душе становится тревожно.       — Всё хор-рошо? — он осторожно дотрагивается до чужого колена, ожидая, когда ему ответят, а в его голосе слышится мягкая забота. За пару недель рядом с Хуном омега перестал бояться и даже почти не заикается, что не может остаться без внимания и радости, и сейчас это кажется маленьким, но тёплым чудом.       — Что? Прости, я задумался. Да, всё хорошо, просто устал немного, — отмахивается Сехун и притягивает брата ближе, пытаясь скрыть дрожь в руках, но тот начинает принюхиваться, чем настораживает. И сердце пропускает удар.       — От т-тебя п-пахнет роз-зой, — тихо шепчет Бэкхён, но не отстраняется, а Сехун замирает и не знает, что ответить, потому что внутри всё сжимается от страха быть раскрытым. Правду он рассказать точно не может, а от лжи совесть замучает, но, видимо, другого пути нет…       — Да? Я и не заметил… В компании много людей и, наверное, чей-то запах прицепился, — ловко выкручивается и видит, как Бэк кивает и больше ни о чём не спрашивает, хотя в глазах всё ещё теплится лёгкое сомнение.       Досмотрев шоу, оба расходятся по комнатам, и если Хён засыпает в течение получаса, то О ни в одном глазу сна не видит. Он всё ворочается с боку на бок, думая и анализируя сегодняшний день, и постепенно доходит до того, что ему кажется, он не так поцеловался — слишком грубо, слишком жадно, — и именно это подвигнуло парня убежать, оставив после себя только горький осадок.       Время быстро движется к трём часам ночи, но Сехун уже не может просто лежать и смотреть в потолок, каждые пять минут отправляя сообщения Паку с надеждой и отчаянием, поэтому отправляется в душ, но и он не помогает успокоиться — вода стекает по телу, а мысли всё равно возвращаются к тому самому испуганному взгляду. Решив выйти на пробежку, надевает спортивные штаны, а верх прикрывает одной лишь широкой и ничего не скрывающей майкой, думая, что на улице всё равно тепло, да и людей нет в такое время, но его телефон внезапно начинает звонить, заставляя подлететь и судорожно ответить, едва не выронив устройство от волнения.       — Сехун! Сехун, я нашёл его! Он включил телефон и я нашёл его местоположение! Сейчас он в парке у реки Хан, от нас это далековато, но к тебе, вроде, близко. Отправляйся туда и поговори с ним, а затем отправь домой этого негодяя, — недовольно, но с нотками облегчения и радости тараторит Чанёль и выключает устройство, не дожидаясь ответа, чтобы не терять времени, и в душе Сехуна впервые за несколько часов загорается слабый огонёк надежды.       Хун быстро проверяет комнату брата и, убедившись, что тот спит крепко и безмятежно, выбегает на улицу, направляясь к парку, и ветер обдувает разгорячённое лицо. Бежит он минут двадцать, но практически не устаёт благодаря физической подготовленности. А оказавшись на месте, оглядывается, пытаясь найти омегу среди теней и ночной тишины.       Наконец заметив знакомый силуэт на лавке в паре метров, резко выдыхает и наконец чувствует, как камень медленно падает с души, заменяясь острой болью, потому что Лухан сидит, словно побитый котёнок, свесив голову и утирая глаза дрожащими руками, и этот вид разрывает сердце.       — Лу! — окликает парня, который, услышав знакомый голос, поворачивает голову в сторону мужчины, а затем его глаза широко распахиваются от ужаса, он поднимается, разворачивается, и резко срывается на бег в противоположную сторону, оставляя Сехуна в полном замешательстве с гулко бьющимся сердцем. Хуну ничего не остаётся, как побежать следом, чувствуя, как внутри всё переворачивается от обиды и страха. — Лухан, стой! Почему убегаешь?!       — Не беги за мной! Оставь меня! Уходи! — кричит в ответ парень, тяжело дыша, ведь его физическая подготовка всегда хромала, в отличие от альфы, а когда ещё и текут слёзы по щекам, застилая глаза, то бежать становится ещё труднее, и каждый шаг даётся через не могу.       — Остановись и давай поговорим!       — Нет! — с трудом перебирая ноги, старается не останавливаться, хотя лёгкие уже горят огнём. И бегут они так минут десять. Да, Сехуну не сложно было поймать его сразу же, просто он хочет, чтобы парень через бег и слёзы выпустил всё, что накопилось внутри — всю боль, стыд и отчаяние.       В итоге, когда сил и дыхания больше не остаётся, парень падает на землю и упирается в неё ладонями, задыхаясь и всхлипывая. Сехун приземляется рядом и крепко обнимает его со спины, чтобы не сбежал, чувствуя, как дрожит чужое тело.       — Всё хорошо, отдышись, — шепчет, но омега всё равно пытается отстраниться, вырываясь из рук. — Нет, я не отпущу тебя! Сейчас ты отдышишься и мы с тобой спокойно поговорим, а потом я провожу тебя до дома. И вообще, кто тебе позволял бродить в таком месте в три часа ночи? Совсем не страшно за жизнь? А если б к тебе кто-то пристал или ещё хуже? — начинает злиться, потому что страх за него выливается в резкие слова, но быстро осознаёт, что лишь ещё больше провоцирует его на слёзы, и голос сразу смягчается. — Прости меня. Я злюсь, потому что ты заставил меня и Чанёля не хило поволноваться. Знаешь, сколько он искал тебя? И прости, что поцеловал тебя, наверное, для тебя это было слишком.       — Стой… — наконец восстановив дыхание, перебивает мужчину, а голос его звучит тихо и снова разбито. — Не извиняйся, это моя вина. Ты не хотел отношений, а я не сдержался, залез на тебя и не смог остановиться… Я не специально, правда! Твой запах сводит меня с ума и находится с тобой рядом, но не иметь возможность прикоснуться — просто невыносимо… — Лухан не находит в себе смелости, чтобы поднять глаза, потому что боится увидеть там осуждение, но Хун сам поднимает его голову за подбородок и с ласковой, тёплой улыбкой вытирает воспалённые от слёз глазки, и от этого жеста внутри всё переворачивается.       — Со мной также, — тихо отвечает Сехун, удивляя его до глубины души. — Я тоже не думал, что дружить с истинным будет так тяжело, — он поднимается с холодной земли, перетаскивает парня на скамейку и сажает на свои колени, а затем замечает покрасневшие щёки и глаза, что пытаются не смотреть на практически оголённую и такой накаченную грудь, но всё равно то и дело скользят по ней. — Раз уж другого выхода у нас нет, тогда… Ты будешь моим парнем? — после этих слов О мягко смеётся, в то время как чужое лицо вытягивается от шока.       — Чего? Ты серьёзно? А как же твой брат?.. Я не могу так вешаться на тебя, ты ведь и сам это знаешь, — с грустью отвечает Лу и безумно хочет потрогать крепкое тело, но одёргивает себя от этой мысли, ведь они сейчас серьёзно разговаривают, и сердце колотится где-то в горле!       — Звучит не очень, но… нам придётся скрывать это. Мы не сможем гулять по вечерам или оставаться друг у друга на ночь, не говоря уже о сексе, — и тут щёки блондина вновь становятся алого цвета, почти бордовыми, и он отводит взгляд. — Метку я тоже поставить не смогу… Поэтому я и не хотел встречаться, ведь для омег это слишком обидно, и я пойму, если ты не захочешь меня и найдёшь другого альфу, — Лу вновь опускает взгляд и выпячивает губу, перебирая край одежды, и в его позе столько боли и неуверенности, что сердце сжимается.       — Пф… да кого я смогу найти, если мой истинный ты… — тихо бубнит себе под нос, получая тёплый смешок в ответ. — Я согласен. Пусть мы не можем полноценно встречаться, главное, что ты рядом и я могу хотя бы обнимать тебя. А ещё тебе стоит пользоваться духами, потому что мой запах закрепляется на тебе.       — Хорошо, — отвечает Сехун, после чего, чуть помолчав, дополняет, заставляя Лу спрятать пылающее от смущения лицо в ладонях. — Теперь я могу звать тебя «любимый, малыш и детка»? — и смеётся от полученной реакции, притягивая парня, чтобы поцеловать в мягкую щёчку. Вот только тот не сразу понимает чужих действий, поэтому случайно поворачивает голову навстречу, убрав руки, отчего поцелуй приходится прямо в губы, и от неожиданности оба замирают на секунду.       Но альфа вовсе не против, поэтому закрывает глаза и продолжает целовать, немного углубляя и нежно сминая их. От этого поцелуя по телу разливается нежность, а Лу, пользуясь моментом, всё же хватается за желанное тело, довольно мыча от накаченных мышц под пальцами, чем сильнее смешит брюнета, который отрывается от губ с ласковой улыбкой.       — Какой же ты хитрый, оказывается.       — Ну, может быть только чуть-чуть если, — хихикает в ответ омега, прижимаясь ближе, и утыкается носом в чужую шею, позволяя себя крепко обнять. И впервые за этот долгий, тяжёлый день на душе становится по-настоящему тепло и спокойно.