Чистая любовь.

«Если ты не можешь что-то решить, то постарайся вернуться в самое начало и, возможно тогда, ты решишь проблему.»

*3 года назад*

      — Хён? — костяшками пальцев тихонько постучавшись в закрытую дверь, Сехун замирает на секунду, вслушиваясь в тишину. Ни звука, ни шороха, ни даже сбитого дыхания в ответ. Сердце пропускает удар, когда он, осторожно приоткрыв дверь, несмело высовывает голову в проём.       В небольшую душную комнату, которую давно пора проветрить, словно влип густой, давящий мрак. Но даже в этом полумраке взгляд сразу находит брата — тот сидит на своей постели, спиной прижавшись к холодной спинке кровати, подтянув колени к груди и глядя в никуда. Влажный воздух, кажется, дрожит от напряжения.       — Я ухожу на работу. Сегодня мой первый день и… — голос Сехуна звучит тихо, но в нём дрожит такая явная, почти осязаемая тревога, что слова будто спотыкаются друг о друга. Он делает паузу, сглатывая горький комок в горле. — Ты точно будешь в порядке?       Блондин лишь слегка кивает. Медленно, отрешённо, словно через силу. Взгляд застыл на одной точке перед собой — мёртвой, пустой. Пальцы трясущимися движениями перебирают край одеяла, комкают ткань, будто ищут хоть какую-то опору в этом зыбком мире. Это бесконечно, до боли в груди беспокоит альфу. Сердце сжимается от бессилия.       — Если что-то случится или вдруг станет страшно, — Сехун почти шепчет, но в его словах — настоящая мольба, — просто позвони. Сразу же приеду, слышишь? Договорились?       Старший снова кивает. Беззвучно. Безучастно. И от этого безмолвия внутри разрастается ледяная пустота. Сехун тяжело вздыхает, с ощущением, будто в груди застрял острый осколок, и с тяжёлым сердцем бесшумно закрывает дверь. За ней остаётся тот самый родной человек, которого он сейчас боится оставить одного больше всего на свете.       Он не хочет уходить. Каждая клетка тела кричит: останься. Бэкхён ведь почти не разговаривает, из комнаты выходит только по нужде — молчаливый, сломленный, чужой сам себе. Сехун с ужасом думает о том, что в любой момент может случиться паническая атака. Или — ещё страшнее — кто-то позвонит в дверь. Ведь иной раз, когда раздавался резкий звонок домофона, он находил брата в шкафу, зарывшимся в горы одежды, с трясущимися плечами и расширенными от ужаса глазами, похожими на загнанного зверька. И каждый раз сердце разрывалось на части.       Но несмотря на желание остаться, остаться невозможно. Младший уходит. Кому-то ведь нужно зарабатывать деньги, а тех жалких сумм, что присылает мать, едва хватает на дешёвую еду — хлеб, крупы, рамён. И это тоже давит на плечи тяжёлым, холодным грузом вины.       О своей новой работе Сехун почти не волнуется, и это кажется странным. Он вообще не рассчитывал попасть в эту компанию с её огромным списком конкурентов, готовых перегрызть друг другу глотки даже за самую маленькую должность. Знал, что шансов почти нет, но по счастливой случайности, словно сама судьба сжалилась над ним и через сутки на его письмо пришёл ответ — согласие. Может быть, теперь всё начнёт налаживаться? Он отчаянно хочет в это верить. Ради брата. Ради них обоих. Дорога до высокого и обширного на первый взгляд здания занимает достаточно много времени — пробки сковали город больше чем на семь баллов, и каждая минута в салоне машины кажется бесконечной. Сехун нервно постукивает пальцем по колену, но старается успокоиться: он не опоздает, он не имеет права опоздать. Однако даже когда он наконец добирается до места, сориентироваться внутри получается не сразу. К счастью, на удивление Хуна находятся добрые люди, что с радостью подсказывают дорогу до кабинета главного директора — Пак Бомина. Теплота в их голосах немного согревает изнутри.       — Можно? — альфа вежливо стучится и, получив разрешение, входит. Стоит ему закрыть за собой дверь и развернуться, как глаза лезут чуть ли не на лоб от такой неожиданной обстановки. Всё внутри выглядит настолько роскошно, открыто и без стеснения заявляя о том, что этот человек не просто богат — он чёртов миллионер! Брюнет словно зашёл не в кабинет, а в комнату президента, и от этого на миг становится немного не по себе. Сердце пропускает удар, но он тут же берёт себя в руки.       — О Сехун, верно? — мужчина, сидящий за рабочим столом, привлекает к себе внимание мягким, но уверенным голосом и указывает на стул напротив. Младший торопится сесть, стараясь не показаться невежливым, хотя внутри всё ещё колотится лёгкая дрожь. Господин Пак выглядит немолодо, однако всё же хорошо сложен: чуть седые волосы падают на открытый лоб, придавая ему особый шарм, а неглубокие морщинки возле глаз не до конца скрывают круглые очки с тонкой оправой. Затем он снимает их и устремляет внимательный, почти отеческий взгляд на собеседника. — Я посмотрел твои рисунки, которые ты прикрепил к резюме и… скажу честно, они меня приятно удивили. Не каждый день можно встретить таких талантливых людей с разными креативными мыслями. Ты учился в художественной школе? — задаёт интересующий его вопрос мужчина, сдержанно, но мягко улыбаясь кончиками губ.       — Нет, меня брат учил, — уклончиво отвечает О, чуть рдея от комплимента, ведь про себя он прекрасно знает: его навыки не достигли даже среднего уровня. Сехун протягивает папку, в которой лежат его рисунки, надеясь, что, увидев их вживую, директор поймёт — тут на самом деле нечему удивляться. Пальцы чуть заметно дрожат.       — Значит, семья талантов? — в голосе Пака звучит искренний интерес. — А ваш брат случайно не хочет присоединиться к нам?       От этого вопроса альфы Сехун в лёгком удивлении поднимает глаза и отрицательно качает головой. Горло сжимается от невысказанной боли.       — Он не в состоянии работать, извините.       — Нет, всё в порядке, не извиняйся. Это я виноват, что поднял тему, — мягко отвечает Пак и складывает пальцы в замок. Несколько секунд он внимательно рассматривает парня напротив, который, на удивление, абсолютно спокоен и расслаблен — словно не впервые сидит в этом кабинете, хотя на самом деле внутри всё трепещет. — Ты ведь не жаждешь попасть к нам, верно? — альфа снова поднимает голову и чуть виновато улыбается, подтверждая свои слова.       — Да. Я не рассматривал крупные компании, зная, что попасть в них почти невозможно из-за высокой конкуренции, но решил рандомно выбрать одну и для пробы отправить резюме. На удивление, вы первые мне написали, — спокойно, почти безэмоционально отвечает Хун, хотя в душе всё ещё не верится в такую удачу. Мужчина смеётся, и его морщины у глаз становятся глубже — тёплые, словно следы от многих улыбок.       — Мы не из тех, кто завышает требования и смотрит только на статус работника. Сейчас очень много сотрудников, получивших места благодаря связям, а вот действительно талантливых людей катастрофически мало. Понимаешь, о чём я? — получив отрицательный кивок, продолжает: — Мы компания, которую не интересует прошлое работника, его статус или связи. Мы из тех, кто разыскивает талантливых и правда трудящихся людей. Именно благодаря таким мы и являемся одной из самых известных фирм Кореи.       Он чуть замолкает, а затем продолжает, смягчая тон настолько, что у Сехуна на минуту замирает сердце. Внутри разливается что-то тёплое, давно забытое — будто отец говорит с сыном.       — Сынок, ты мне очень нравишься своим спокойствием и честностью. Ещё ни разу я не видел таких, как ты, — ведь все, войдя в этот кабинет, начинают трястись от страха, будто их тут резать собираются. А ты… ты держишься достойно. Я чувствую, что ты будешь превосходно выполнять свою работу, поэтому очень надеюсь, что ты присоединишься к нам. Но если тебе что-то не понравится или же ты захочешь уволиться, я не буду удерживать — это твой выбор. А пока я попрошу своего сына показать тебе здание и твоё рабочее место. Если готов начать уже сегодня, он даст тебе пару заданий, чтобы ты смог понять, как следует работать и подо что подстроиться.       — Хорошо. Спасибо большое, — Хун поднимается с места, забирает папку и, низко поклонившись, выходит из кабинета. Сердце почему-то колотится быстрее — то ли от облегчения, то ли от смутной надежды.       За дверью его уже ждёт высокий и статный альфа. Отчего-то Се думает: сейчас, как обычно бывает в дорамах, его унизят или посмотрят свысока. Однако стоит тому улыбнуться — широко, искренне, — как все опасения мигом исчезают, растворяясь в тёплом свете этой улыбки.       — Пак Чанёль. Приятно познакомиться! — радостно приветствует мужчина и протягивает руку, которую тут же, чуть замешкавшись, пожимают.       — О Сехун.       — Ну что, ты готов? — получив уверенный кивок, улыбка альфы становится только шире — почти по-детски восторженной. — Посмотрев твоё резюме, я понял, что старше тебя на четыре года, однако надеюсь, нам будет комфортно общаться.       — Да, — вежливо кивает Хун, соглашаясь, и следует за Паком, с теплотой подмечая, что сын безумно похож на отца — те же добрые глаза и открытая улыбка.       — Что ж, я покажу тебе только этот этаж. Можешь, конечно, и на остальные спуститься, но там ничего интересного и полезного не найдёшь. Люди слишком зажатые и необщительные, — забавно фыркает мужчина и шагает в сторону зала. С каждой минутой находиться рядом с Чанёлем становится гораздо комфортнее — тот разговаривает без умолку, умудряясь даже пошутить посреди серьёзного рассказа об обстановке, и его голос звучит как родной.       — Это твой кабинет, — останавливаясь, указывает на одну из стеклянных дверей. Глаза младшего широко распахиваются от неожиданности — свой? Целый кабинет? — будешь работать здесь. Но если тебе, как и остальным, захочется быть в коллективе, можем выделить место в зале, — кивает на открытые места, отделённые невысокими перегородками. Там кто-то сосредоточенно работает, кто-то тихо обсуждает что-то рабочее, и эта живая атмосфера кажется уютной. — Также здесь находится небольшая кухня и диванчики с массажёрами. Это для тех, кто остаётся на всю ночь. На кухне есть всё, что нужно — начиная от холодильника и заканчивая рамёном. — Чанёль ведёт дальше, и каждое его слово звучит как приглашение в новый, почти нереальный мир. — Ты можешь сам осмотреться, а если возникнут вопросы, пиши в любое время. Свой номер я оставил на твоём столе, а мой кабинет находится прямо рядом с твоим.       Закончив, он вновь широко, по-доброму улыбается, и от этой улыбки на душе становится тепло и спокойно.       — С-спасибо большое, — с лёгкой запинкой отвечает О, чувствуя, как к горлу подступает какой-то щиплющий комок. Он и подумать не мог, что существуют такие компании, наделяющие сотрудников всем необходимым, и такие добрые люди, по-настоящему заботящиеся о тех, кто на них работает.       — Точно! — вспомнив что-то, Чанёль щёлкает пальцами, и на его лице появляется хитрая искорка. — У меня есть младший брат — омега, — начинает мужчина, и Сехун внутренне напрягается.       Он уже думает, что сейчас ему предложат свидание вслепую — то самое, от которого придётся вежливо отказаться. Сейчас совсем неподходящее время: на плечах работа, забота о брате, домашние дела, и если добавить сюда ещё и парня… Но Чанёль удивляет его — и одновременно смешит — следующими словами:       — Не обращай на него внимание. Он, как мышь, может прилипнуть и столько болтать, что голова лопнет! Я о тебе беспокоюсь.       Неожиданная забота чужого, практически незнакомого человека приятно отзывается в груди. Сехун выдыхает с облегчением и улыбается — впервые за сегодняшний день по-настоящему.       — Понял, — отвечает он со смехом и, поклонившись, заходит в свой кабинет.       Стеклянные стены, чистый стол, лёгкий запах бумаги и кофе где-то вдалеке — этот день вдруг перестаёт быть просто чередой тревог. Возможно, всё действительно начинает налаживаться.       — Это шутка? — тихо спрашивает Сехун в пустоту кабинета, и его голос звучит хрупко, будто лист на ветру.       Внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. Неужели он правда заслужил это место? Или в дальнейшем придётся заплатить за него чем-то, о чём лучше не думать? Сердце неприятно ноет, но Хун отгоняет тревожные мысли, делая глубокий вдох. Слишком многое поставлено на карту.       Последующий рабочий день проходит на удивление гладко. Сехун медленно, но верно вливается в коллектив, вживается в работу, которая оказывается не сложной, а наоборот — увлекательной и творческой. Где-то внутри даже просыпается забытый азарт. Вот только с каждым прожитым часом в груди растёт неописуемая, липкая тревога. Она заставляет каждые пять минут хвататься за телефон и проверять — нет ли сообщения от брата.       Ни одного уведомления.       Он настолько сильно переживает, погрузившись в пугающие мысли, что даже не слышит, как сотрудники, с которыми успел познакомиться, зовут его на обеденный перерыв. Их голоса доносятся словно сквозь толщу воды. Отказавшись от предложения, Хун остаётся в кабинете один. Ждёт, когда рабочие места опустеют — шаги стихнут, голоса растворятся за дверью. И только тогда, не выдержав напряжения, он решает позвонить Бэкхёну. Гудки тянутся катастрофически долго. Разрыв сердца на каждое «пи-и-ип». Сехун задерживает дыхание, боясь выдохнуть. Но спустя долгую, бесконечную минуту трубку наконец поднимают.       — Алло? Хён? Ты в порядке? Всё хорошо? Ничего не случилось? — слова вылетают раньше, чем он успевает их обдумать, в голосе — паника, смешанная с мольбой. Несколько секунд он вслушивается в тишину на том конце провода, сжимая телефон так, что костяшки белеют. А затем слышит хриплое, сонное мычание. Внутри всё неприятно скручивается, но это хотя бы голос. Живой.       — Хён? — осторожно переспрашивает он, боясь спугнуть.       — «Я сп-п-п-пал», — шепчет Бэкхён, и каждое слово даётся ему с трудом, словно через силу.       У Сехуна перехватывает горло. Он делает судорожный, облегчённый выдох — глубокий, почти всхлип. Во-первых, с братом всё хорошо. Во-вторых… он заговорил. До этого Бэк всё время молчал, лишь изредка что-то неразборчиво бурчал под нос, избегая взгляда. А сейчас — родной, хрипловатый, пусть и спросонья голос. Тот, по которому О успел безумно соскучиться. Это ощущается почти священным.       — Хорошо. Я вернусь примерно через два часа, — Сехун говорит мягко, почти нежно, боясь спугнуть эту хрупкую ниточку. — Если что-то случится или понадобится — напиши мне, хорошо?       В ответ — короткое мычание, и парень наконец отключает телефон. Сехун ещё с минуту смотрит на потухший экран, а потом, сам не замечая, на его лице расцветает улыбка. Тёплая, немного грустная, но искренняя. Он направляется на кухню: обед уже давно пропущен, а когда нервы наконец отпустили, голод напоминает о себе громким урчанием в животе. Но есть одна вещь, которая продолжает настораживать Хуна.       Он всё время чувствует на себе чей-то пристальный взгляд. Прожигающий. Тяжёлый. Сехун не понимает, откуда он идёт, но ощущение чужого внимания не покидает ни на минуту — липнет к затылку, скользит по спине, заставляет мурашки бежать по коже. Пару раз он пытается разглядеть слежку, даже резко разворачивается на ровном месте, чем иногда пугает Пака, с которым уже, кажется, успел тесно подружиться. Но никого не может разглядеть.       Лишь один раз он улавливает чью-то светлую макушку, мелькнувшую между перегородками. Сердце на миг замирает. Бэк? Но нет… волосы старшего совсем белые, потерявшие цвет. А у этого незнакомца они желтоватые, мягкого золотистого оттенка. Чужие.       — Ты кого-то выискиваешь или что? — не выдерживает Чанёль, тоже любопытно вглядываясь туда, куда смотрит Хун.       — У меня такое чувство, что за мной кто-то следит, — признаётся Сехун, понижая голос. Он чувствует себя немного глупо, но тревога пересиливает. — Я не знаю, кто это, но всё время ощущаю на себе чьи-то прожигающие глаза… Может, мне просто кажется?       С сомнением отвернувшись, мужчина продолжает шагать в свой кабинет, но Пак на это лишь хмурится, а затем, разглядев те самые «глаза», закатывает свои.       — Что ты тут делаешь? — резко появляясь из ниоткуда, Пак пугает омегу, который до этого прятался за перегородками рабочих мест.       — Твою мать, Чанёль! Нельзя так пугать! — взвизгивает парень, хватаясь за сердце. — Работаю, не видишь? — фыркает и быстро разбирает бумаги, старательно делая вид, что всё это время и вправду усердно трудился.       — Думаешь, я тебя не знаю? — прищуривается старший. — Зачем дыру в нём делаешь?       Омега на минуту замирает, понимая, что его раскусили. Но затем, будто ничего не произошло, продолжает разбирать бардак на столе, хотя пальцы заметно дрожат.       — Ничего я не делаю! Просто любопытно, кто это. Ты же не сказал ему?       — Любопытно? — Чанёль усмехается, скрещивая руки на груди. — Лухан, тебе когда любопытно, ты через пять минут уже все уши выуживаешь у работника. Если не расскажешь правду — расскажу её я, но уже ему.       Он указывает пальцем на кабинет О, а затем довольно хмыкает, когда лицо брата краснеет от злости — яркими пятнами на бледной коже. Собранные бумаги летят обратно на стол.       — Вот же… Ладно! Всё равно узнал бы… — Лухан встаёт с места, подзывает мужчину, чтобы тот наклонился, и горячо шепчет прямо в ухо. — Кажется, он мой истинный!       — Чего? — Ёль шокировано распахивает глаза — в них недоверие, смешанное с ужасом. Лу активно кивает, подтверждая свои слова, но через секунду старший фыркает — громко, презрительно, не веря в этот бред.       — Что за чушь ты несёшь?       — Это твоё рождение было чушью, понял?! — взрывается омега, сверкая глазами. — Я тебе правду говорю!       — Моё рождение?! — у Чанёля отвисает челюсть. — Да как ты смеешь со своим хёном так разговаривать, а?! Полевая мышь!       — Полевая мышь?! — Лухан аж подпрыгивает на месте. — Да я тебя уничтожу, слон без хобота!       — Без хобота?! — старший переходит на крик. — Да что ты знаешь?! Ты даже не видел мой хобот!       — Мы в детстве вместе купались, забыл? — хитро прищуривается младший, и в его голосе скользит ядовитая усмешка.       — Это было в детстве! — рявкает альфа, покрываясь красными пятнами. — И если у тебя хоть немного остались извилины, то ты должен знать: в переходный возраст всё растёт, мымра!       — ТЫ МЕНЯ МЫМРОЙ СЕЙЧАС НАЗВАЛ?!       Окончательно взбесившись, Лухан визжит на весь отдел — пронзительно, заливисто. Все сотрудники замирают, уставившись на них. А при виде победной ухмылки брата омега кидается на мужчину, хватая того за волосы. Чанёль орёт от боли, но не сдаётся — тоже вцепляется в чужие волосы, и они начинают кружиться по офису, как рассерженные котята.       Из-за громких криков Сехун выбегает из кабинета и застывает на пороге, ошарашенно хлопая глазами. Его друг, с которым они почти подружились, дерётся с каким-то светловолосым парнем, вцепившись друг в друга как кошка с собакой. Сердце колотится где-то в горле.       — Почему их никто не разнимает? — О останавливает первого попавшегося работника, и в его голосе искреннее недоумение. Тот лишь безразлично пожимает плечами, даже не отрываясь от своего монитора.       — Они братья. Каждый день так ссорятся, потом мирятся и снова ссорятся. Мы привыкли уже.       — Чанёль же сильнее, — не унимается Сехун, провожая взглядом очередной кульбит дерущихся. — Как он может так бить омегу?       — Не, в этих битвах всегда побеждает Лухан, — работник наконец поворачивается и с лёгкой усмешкой наблюдает за знакомым хаосом. — Потому что использует тайный ход. Сейчас он укусит за ухо — это слабое место Чанёля — и будет оттягивать зубами. После этого победит.       Сехун удивлённо распахивает глаза и в точности наблюдает эту сцену. Лухан каким-то невероятным образом дотягивается до чужого хряща и с силой кусает. Самому Хуну становится больно, а его собственное ухо начинает ныть от сочувствия.       Через минуту бой заканчивается. Запыхавшийся, взлохмаченный, но с горящими глазами Ёль оставляет брата, подходит к Хуну и поправляет костюм — отряхивает рукава, одёргивает пиджак, восстанавливая опрятный внешний вид. Словно ничего не было. Словно минуту назад он спокойно попивал кофе в своём кабинете, а не сражался с младшим братом посреди открытого пространства.       Сехун, всё ещё не веря своим глазам, осторожно дотрагивается до чужого покрасневшего уха, отчего Пак громко шипит, будто по-змеиному, и отстраняется.       — Извини, — бормочет Хун, отдёргивая руку, и переводит взгляд туда, где секундой ранее был омега. Но Лухан уже исчез. Растворился в офисной суете, будто его и не было.       — Почему вы дерётесь? К тому же ты крупнее и мог выиграть.       — Порой даже слон бессилен перед мышью. Я специально проигрываю ему.       — Не похоже… — хмыкает Сехун, и оба направляются в сторону кухни, чтобы взять лёд. В его голосе скользит лёгкое недоверие, но где-то глубоко внутри уже зарождается уважение.       — Думаешь, я не смог бы его одолеть? Мне хватило бы одного пальца, — Чанёль усмехается, но в глазах — мягкость. — Он боится щекотки, и раньше я всегда пользовался этим, чтобы выиграть. Пока не узнал, что от проигрыша и несправедливости он начинает плакать в своей комнате, спрятавшись под одеялом. — Он замолкает на секунду, и его голос становится тише, теплее. — В этом плане мы с ним похожи, потому что я тоже ненавижу проигрывать. Однако он ведь малыш совсем. Поэтому я всегда поддаюсь. Я безумно люблю его и не хочу видеть слёзы на его лице.       С лёгкой, грустноватой улыбкой он заканчивает и прикладывает холод к уху, морщась от неприятного покалывания. Затем переводит разговор на другое.       — Скоро закончится рабочий день. Как тебе тут? Нравится?       — Нравится, но… не думаю, что смогу здесь долго работать, — вздохнув, тихо отвечает Сехун. Голос звучит глухо, будто каждое слово даётся с трудом. Это признание удивляет и расстраивает мужчину — на его лице мелькает искреннее недоумение.       — Почему? У тебя есть превосходные условия для работы, шикарный коллектив и невероятный друг! — намекая на себя, Пак вызывает улыбку, надеясь разрядить повисшую тяжесть.       — Дело не в этом. У меня тоже есть брат, омега, но он старше меня и пока что не может работать. Сегодня я первый раз оставляю его одного дома, поэтому безумно переживаю, — Сехун сжимает пальцы в кулак, стараясь унять дрожь в голосе. — И из-за этого мне тяжело работать… я не знаю, что может с ним случиться.       — Но ведь если он старше, то может позаботиться о себе, разве нет? — осторожно уточняет Чанёль. — Сколько ему лет?       — Нет, всё совсем не так. Он твой одногодка, однако… — О замолкает, подбирая слова, и горько вздыхает. — Он просто не в состоянии даже выйти из комнаты, поэтому про заботу о себе и речи быть не может.       Он переводит взгляд на небольшое окно — туда, где серое небо медленно темнеет, и в этом взгляде столько боли, что у Чанёля сжимается сердце. Он больше ни о чём не спрашивает, понимая: это что-то серьёзное и очень личное. Граница, за которую лучше не заступать.       — Хорошо, тогда… — Пак делает паузу и в знак поддержки сжимает чужое плечо. Тепло от его ладони разливается по напряжённым мышцам, и Хун благодарно, едва заметно улыбается. Этого маленького жеста достаточно, чтобы стало чуточку легче. — Мне поговорить с отцом?       — Нет, я сам в конце дня подойду к нему, спасибо. ***       Когда большинство сотрудников, закончив свою работу, уходят домой, Сехун собирает все свои бумаги с проделанной работой и идёт в кабинет директора. Ему нужно показать результат, а заодно и поговорить. Сердце тяжело ноет в груди, но он старается не думать о плохом.       Чанёль, увидев друга, который уже закончил свой рабочий день, с трудом находит брата. Тот вечно почему-то прячется, словно тень, скользящая между перегородками. Под недовольные звуки Пак утаскивает его в сторону, буквально волоча за локоть.       — Да что случилось? — злится омега, вырываясь. Его глаза горят от возмущения, потому что ему не позволили насладиться прекрасным видом альфы. Он уже почти растворился в этом зрелище.       — Ты слишком груб в последнее время, поэтому я даже не хотел рассказывать тебе эту очень важную информацию, но если бы ты не узнал, то…       — Тогда и не рассказывай! Я ушёл! — дерзко отвечает парень и разворачивается, намереваясь уйти, но его останавливает чужая усмешка — холодная, уверенная, на грани насмешки.       — Но это касается Сехуна… Ну, раз ты не хочешь, то ладно, — Чанёль пожимает плечами и тоже делает вид, что собирается уйти. Его губы едва заметно изгибаются в предвкушении. Омега резко оборачивается, хватает брата и силой тянет обратно, припечатывая к стене. Звук глухой, решительный. Чанёль довольно тянет уголок губ и наблюдает, как Хан начинает строить щенячьи, невинные глазки — те самые, от которых раньше таяло всё вокруг.       — Больше не прокатит, можешь не стараться, — спокойно заявляет старший, и в его голосе нет ни капли жалости.       — Чёрт… Чего ты хочешь? — сдаётся Лухан, отступает на шаг и, скрестив руки на груди, нервно топает ногой в ожидании. Нетерпение распирает его изнутри.       — Ничего грандиозного, всего лишь одну клятву.       — Клятву? Какую ещё клятву? Ты в шаманы устроился? — омега вскидывает бровь, пытаясь скрыть тревогу за колкостью.       — Ты перестанешь дерзить мне и обсуждать меня с какими-то омегами, раздавая мой номер телефона, — Чанёль сводит брови к переносице, и в его взгляде читается усталость. Глаза Лу широко распахиваются — он даже не подозревал, что его план по поиску достойной пары для брата быстро раскроется. Совесть кольнула где-то под рёбрами.       — Я ради тебя старался… — бормочет он виновато, но тут же берёт себя в руки. — Ладно! Живи в одиночестве хоть всю свою жизнь, мне насрать! Рассказывай уже.       Он вновь нетерпеливо топает и косится в сторону кабинета О, но замирает, когда мужчина выходит оттуда. Сехун направляется в кабинет отца с папками в руке — прямая спина, сосредоточенный взгляд, но в каждом шаге чувствуется какая-то обречённость.       — К-куда это он?.. — шепчет Лухан себе под нос, и голос его вдруг становится тонким, почти испуганным.       — Он хочет уволиться, — ровно произносит Чанёль.       Омега резко переводит на него шокированный взгляд, не веря своим ушам. Внутри всё обрывается.       — Ему нравится здесь, но у него проблемы в семье, из-за которых он не может ходить на работу. Скорее всего, это его первый и последний день, — договорив, Чан сильно удивляется.       Глаза брата мгновенно становятся мокрыми. Эта внезапная, острая боль на его лице даёт понять: их истинность не была чушью. Хан никогда не плакал из-за парней. Никогда. Потому что понимал: рано или поздно они найдут своих истинных, и придётся расстаться. Но сейчас слёзы пришли сами, без спроса.       — Е-если это шутка, то неудачная, — выдавливает он, и по щеке катится первая слеза. Губы некрасиво искажаются, дыхание сбивается. Он ждёт, отчаянно надеется, что мужчина сейчас улыбнётся и скажет: «Шучу, расслабься». Но Чанёль продолжает молчать и лишь смотрит на брата с той же горечью. — Так… это правда? — голос Лухана ломается, превращаясь в жалкий, дрожащий шёпот.       Он больше ничего не говорит, потому что в следующую секунду Чанёль со вздохом раскрывает руки и обнимает омегу, пытаясь утешить. Но тот лишь начинает плакать громче — взахлёб, отчаянно, хватаясь за пиджак на спине брата, будто боится упасть. И Чанёль держит его крепко, чувствуя, как чужая боль пробирается под кожу. .       — Господин Бомин, можно? — Сехун осторожно стучится и, получив разрешение, входит, сразу направляясь к стулу напротив стола. Сердце колотится где-то в горле, но он старается держаться спокойно.       — Ну как тебе сегодня? — мужчина протягивает руку, в которую вкладывают сделанную работу. Он внимательно просматривает бумаги, и на его лице расцветает довольная улыбка.       — Очень хорошо, молодец. Всё точно так, как я и хотел.       — Спасибо. Мне всё понравилось, — Сехун говорит тихо, но искренне. — Это прямо работа мечты. Коллектив очень дружелюбный, не пускают слухи, есть всё для удобства. Ещё я подружился с Чанёлем, который оказался прекрасным человеком.       — Так значит… ты остаёшься? — Бомин с надеждой смотрит на парня, но тот продолжает молчать. Сехун собирает губы в одну тонкую полоску, глубоко вздыхает и опускает взгляд.       — Я очень хочу, правда, но…       — Но? — голос директора становится мягче, тревожнее. — Сынок, тебя кто-то обидел? Ты с самого утра какой-то подавленный и будто измученный. Если хочешь чем-то поделиться, это останется в этом кабинете.       Мужчина начинает волноваться гораздо сильнее, когда видит, что Сехун пытается сдержать слёзы. Раньше с ним никто так не разговаривал — по-отечески, с такой заботой. Пак быстро вскакивает, обходит свой стол и садится рядом. Он берёт чужую ладонь, чуть сжимает и пытается заглянуть в глаза.       — Что тебя так расстроило?       — Обещайте, что никому не расскажете… — получив твёрдый кивок, Сехун выдыхает и продолжает, каждое слово даётся с трудом. — Мой брат… с ним произошли ужасные вещи год назад. После этого он долгое время не разговаривал и не разрешал кому-либо заходить в комнату. Сейчас он очень редко, но что-то говорит, однако… с ним что-то не то, словно его подменили. Он боится прикосновений, не смотрит в глаза и сильно заикается. Сегодня первый раз, когда я оставляю его одного дома, поэтому безумно волнуюсь.       Он вытирает глаза, не позволяя слезам скатиться, и делает ещё один глубокий вдох — грудь разрывается от напряжения.       — Вы первый, кому я это рассказываю. Мне даже полегчало.       — И ты всё это держал в себе? — голос Бомина дрогнул. — Насколько же тяжело тебе было. — Он сжимает ладонь сильнее и слегка улыбается — тепло, ободряюще. — Давай поступим так… М-м-м… Ты сейчас пойдёшь домой и поговоришь с ним. Сначала спроси, как он себя чувствовал весь день, а затем расскажи о своих чувствах от первого рабочего дня. И если он сможет оставаться дома один, то приходи завтра, я сокращу твой рабочий день до трёх часов. А если не сможешь, то ты должен прийти, чтобы взять некоторую работу, которую будешь делать дома и отправлять по почте.       Он делает паузу и смотрит прямо в глаза.       — Но чтобы ты понимал, работа на дому отличается, потому что в ней нет ничего очень важного и прямо нужного, однако зарплату ты будешь получать такую же, ведь это всё равно труд. Договорились? Ты мне правда нравишься, поэтому мои двери, и не только рабочие, всегда открыты для тебя. — Бомин снова улыбается и поднимается, направляясь обратно за своё рабочее место.       — Спасибо вам… — Сехуну становится настолько хорошо, словно он только что поговорил со своим настоящим отцом. Внутри разливается давно забытое тепло. Он до сих пор не может поверить, что существуют такие прекрасные люди, которые, не зная человека, могут поддержать его. — Тогда… я могу идти?       — Конечно! Я буду ждать твоего звонка. Сообщи мне, когда поговоришь с братом, ладно?       — Хорошо.       Альфа поднимается, низко кланяется, а затем выходит, направляясь к себе за вещами. Лухан, как только увидел, что кабинет освобождается, мигом летит туда, а за ним и Чанёль. Блондин распахивает дверь и сразу подходит к столу, хлопая по нему ладонями и чуть наваливаясь корпусом. Глаза горят, дыхание сбито.       — Ты не можешь позволить ему уйти! — произносит он громко и твёрдо, но отец даже не ведёт бровью, словно каждый день сын так влетает к нему.       — С чего такие заявления? Если он захочет уйти, я не вправе держать его.       — Отец! — Лухан резко вскрикивает, чем немного шокирует. Мужчина никогда прежде не видел сына в таком нервно-разгневанном состоянии. Следующие слова удивляют ещё больше. — Он — твой будущий зять! И если позволишь ему уйти, я с тобой больше никогда не заговорю!       Бомин прищуривается и устало вздыхает.       — Лу, мы уже проходили через это. Прекрати каждого возлюбленного называть моим зятем.       — Да, я много раз в шутку говорил: «это мой муженёк», но ни разу не говорил, что «это твой зять». Отец, сейчас я на полном серьёзе, и это не очередной мужик на неделю. Альфа переводит взгляд на стоящего позади Чанёля. Тот кивает, подтверждая слова брата.       — Он знает?       — Нет, он даже не видел меня ещё. Я почувствовал это, когда он только пришёл.       — У него проблемы дома, — спокойно отвечает Бомин. — Если он решит их, то продолжит работать. А если нет, то придёт завтра, чтобы взять работу на дом. Я не могу и не имею права останавливать его. Если ты так сильно хочешь, чтобы он остался, скажи ему об этом сам.       Лухан топает ногой, разворачивается и уходит прочь, хлопнув дверью громче, чем следовало. Бомин провожает его взглядом и тихо вздыхает.       — Надо было помягче, да?       — Ну, он всё поймёт, — отвечает Чанёль и тоже выходит, оставляя отца в полном замешательстве потирать переносицу. …       — Хён? — Сехун быстро доезжает до дома и поднимается в квартиру, где его уже ждёт Бэкхён. Сердце колотится где-то у горла. — Хён, ты где?       Услышав некий шум на кухне, он быстро направляется туда и застывает на месте с явным шоком на лице. Потому что блондин стоит перед красиво накрытым столом с вкусной едой. Свечи, тарелки, даже салфетки — всё продумано до мелочей.       — П-п-позд-драв-вляю т-т-тебя с п-перв-вым раб-б-бочим д-д-нём, — еле шепчет Бэкхён и скромно улыбается себе под нос, не поднимая головы.       От этого зрелища О пошатнуло. Внутри всё перевернулось — боль, радость, надежда, страх.       — Т-ты… это… — его голос невольно дрожит, а из глаз вырываются крупные слёзы. Бэк пугается, но не может даже посмотреть на брата. Сехун делает шаг в его сторону и останавливается в полуметре, не решаясь дотронуться. Боится спугнуть, боится разрушить этот хрупкий момент.       В следующую минуту Бэкхён сам раскрывает руки. Сехун с заминкой ныряет в них, сразу крепко обнимает и прячет нос у шеи, вдыхая родной, почти забытый запах.       — Хё-ё-ё-ён… — Сехун настолько рад, что начинает реветь, как малое дитя, чувствуя на спине робкие, неуверенные поглаживания. Он столько времени хотел почувствовать брата, дотронуться до него, ощутить его феромон. Сейчас, обнимая, всё это кажется нереальным, будто сказка, в которую он боится поверить.       Бэкхёну всё ещё страшно и немного неприятно от прикосновения. Тело напряжено, дыхание сбито. Однако он не может выпустить из объятий это милое и плачущее дитя. Пальцы сами гладят по спине, успокаивая.       — В-в-всё. Усп-п-пок-койся, — вновь шепчет блондин, и когда мужчина отрывается от его шеи, он вытирает его влажные щёки дрожащими пальцами. — С-с-садись и р-рас-с-сказывай. К-к-как д-день?       Уже чуть громче и более уверенно продолжает Бэкхён, однако чувствует неловкость от того, что Хун не моргая смотрит на него. В этих глазах столько благоговения и неверия, словно брат боится моргнуть и обнаружить, что это был всего лишь сон.       — Мне всё очень понравилось! Директор просто невероятный человек, он очень добрый, понимающий и… словно отец.       На этих словах блондин замирает, но затем тепло улыбается. Внутри всё трепещет от такой неожиданной, почти забытой нежности.       — А ещё там прекрасный коллектив, и я нашёл нового друга. Он чуть старше меня, его зовут Чанёль, и он сын директора. Сначала я думал, что он высокомерный, но он оказался обычным забавным и дружелюбным. У него тоже есть брат, омега, который младше его, и видел бы ты, как они дрались!       С энтузиазмом и полными эмоциями, смеясь, Сехун рассказывает сегодняшний день, вытирая влажные глазки. В этот момент он правда становится очень похож на маленького ребёнка, который только что вернулся из садика, повидав настоящую жизнь. В душе Бэкхёна разливается тепло, ведь Сехун улыбается. Сехун счастлив. Он наконец смог найти то, что приносит ему радость.       — Т-ты х-х-хочешь т-там раб-ботать? — спрашивает блондин, пока мужчина, закончив монолог, приступает к превосходной еде.       Давно он не ел домашнюю еду, приготовленную братом. Услышав вопрос, Сехун на минуту останавливается и снова поднимает глаза на Бэкхёна, который нервно перебирает край своей футболки. Пальцы дрожат, взгляд уходит в сторону.       — Я… Мне бы безумно хотелось там работать, однако… хён, я слишком переживаю за тебя. Я не знаю, какого тебе быть одному дома, страшно ли или наоборот. А что если что-то случится и меня не будет рядом? Твои приступы всё ещё не прекратились… Господин Бомин сказал, что я могу работать из дома или же ехать на работу, и он сократит мой день до трёх часов, поэтому я думаю для начала выбрать первый вар…       — Н-нет, — резко перебивает Бэкхён.       Сехун замирает, готовый услышать полный запрет на работу, но следующие слова выбивают его из колеи.       — Т-ты буд-д-дешь х-х-ход-дить и раб-б-бот-тать п-полн-ный раб-б-бочий д-день.       Затем блондин секундно поднимает глаза и выпускает смешок, потому что лицо альфы сейчас слишком забавное — на нём застыло выражение абсолютного шока и неверия.       — Хён… ты уверен?       — Д-да. М-мои п-прист-тупы тольк-ко ноч-чью.       — Хорошо…       Сехуну вновь хочется плакать, однако он упорно сдерживает слёзы. Как и нереальную радость — не только за работу, но и за то, что это первый раз, когда они нормально поговорили, а не обменялись парой фраз. Когда Бэкхён вновь разговаривает, как старший брат, а не как чужой, испуганный человек за стеной.       Весь оставшийся вечер Сехун собирает нужные бумаги для завтрашнего рабочего дня и приступает гладить свой костюм, попутно изливая сидящему на его кровати омеге то, что накопилось за столько времени. Слова льются рекой, и он не может остановиться — рассказывает о коллегах, о столовой, о массерах, о смешных случаях.       Бэкхён внимательно слушает и кивает, но иногда его мысли уходят в сторону, сплетаясь с горькими вопросами: «Когда он успел так вымахать? Стал настоящим альфой… Я давно не сидел вот так в его комнате… Всё так изменилось… будто опустело. Мой маленький, тебе, наверное, было очень тяжело заботиться обо мне, а я был словно овощем, выпавшим из жизни… Прости меня. Я постараюсь измениться.»       — … Вот, и в тот момент мне захотелось украсть всю еду, понимаешь? За это всё платит компания! Сэндвичи, конфетки, печеньки, массажёры для спины и головы — там есть всё! Когда я пропустил обед, то сразу…       Его оживлённый рассказ снова прерывается.       — Д-д-давай с-сп-пать вмест-т-те? — тихонько произносит Бэкхён и опускает голову ещё ниже.       Он не уверен, сможет ли сделать это. Тело помнит боль, страх, чужие прикосновения. Однако сейчас он чувствует, что должен. Он уже сказал. Назад пути нет.       — Чего? — утюг выпадает из рук Сехуна, отчего обжигает кончик пальца. — Ай! — резко вскрикивает он, пугая блондина, и быстро засовывает палец в рот.       Но Бэкхён моментально оказывается рядом и отрывает чужую руку ото рта, внимательно рассматривая покрасневшую кожу. Затем, взяв Хуна за запястье, направляется в ванную комнату. Сехун видит, как он всё ещё хромает — ноги не восстановились полностью, каждый шаг даётся с трудом. От этого сжимается сердце.       Бэкхён включает холодную воду и велит держать палец под струёй, пока холод не вытеснит жар. Он говорит мало, но его действия говорят за него.       — Ты правда разрешишь мне поспать с тобой? Честно? Не шутишь ведь? — голос Сехуна дрожит от надежды.       Парень на это усмехается и качает головой. Какой же он ещё ребёнок. Через пару минут, обустроившись на кровати Сехун, оба, пожелав спокойной ночи, лежат лицом вверх и просто смотрят в потолок. Брюнет улыбается, как счастливый ребёнок, а блондин, наоборот, нервно кусает губы, не решаясь пошевелиться. Молчание затягивается и, кажется, не собирается прерываться.       Вздохнув и расслабившись, Бэкхён разворачивается спиной к Хуну, но не успевает закрыть глаза, как сильно вздрагивает от внезапно обвившихся со спины рук. Тёплых, осторожных, почти невесомых.       — Хён, можно мне обнять тебя чуть-чуть? — тихо спрашивает Сехун, прижимаясь сзади и чувствуя чужую неловкость. Тело брата напряжено, но он не отстраняется.       — Пф… т-ты уже об-бнял… — забавно фырчит Бэкхён, словно рассерженный ёжик.       И каким-то невероятным образом он расслабляется. Ощутив чужую защиту, тепло, за которым так скучал. Верно, он доверяет Сехуну. Так зачем бояться его или избегать прикосновений, раня чувства единственного родного человека?              Так оба и засыпают — с хорошим настроением и хрупкой, трепетной надеждой, что завтрашний день тоже будет полон прекрасных моментов. Впервые за долгое время они засыпают не в одиночестве, а рядом. И это самое большое счастье.