Soaring over the rooftops...

      Его крылья давно уже лишились белого оперенья. Он помнит то ужасное состояние, когда вместо огромных крыл за спиной были острые ломкие кости, обугленной вечно кровоточащей кожей.       Перья отросли, но утратили белоснежность. Грязно-серые перемежались с черными, делая хоть как-то их вид приемлемым. Они не были такими же пушистыми, как раньше, стали редкими и ломкими, часто линяющими, а о том, чтобы они подняли его, не было и речи.       Но Арсений любил свои крылья. Несмотря ни на что, он продолжал любить свои крылья, и в отличие от других падших, мог и похвастаться ими, горделиво выпячивая грудь, распушая оперение, сияя черным глянцем на свету.       Он никогда не скрывал, что в свое время пал. Это было давно, да и не было это чем-то ужасным или греховным. Хотя, грех был, но не такой уж страшный и непростительный, чтобы корить себя за преступление перед всевышним.       Арсений продолжал быть гордым самим собой, продолжал хранить любовь и уважение к себе, а потому не собирался прятать крылья. Сколько ему бы ни говорили, что это неправильно, сколько бы ни угрожали, сколько бы ни взывали к разуму — Арсений оставался упрям, продолжая демонстрировать не настолько прекрасные, как раньше, но все еще любимые крылья.       Антон, когда увидел такую дерзость, замер и обомлел. Все встречавшиеся ему Падшие были скромными, забитыми и крайне щетинистыми по отношению к чистым ангелам. Но Арсений, весь такой гордый и самовлюбленный, расправлял широко крылья, не смущался и не стеснялся, говорил всегда открыто, солнечно и ярко улыбался, общаясь со всеми как будто на равных. Никто себе такого никогда не позволял. — Ты просто невероятен, — произнес Антон, когда в первый раз увидел широко улыбающегося Падшего, который протягивал ему руку для приветствия. Его темные брови взметнулись вверх, но улыбка не стала блеклой, лишь слегка изменилась, став удивленной. — Сочту это за комплимент, — смешливо ответил Арсений, чуть сощурившись от веселья, а у уголков его синих — чистых — глаз собрались тонкие морщинки.       Естественно это не было комплиментом, но ангел решил не портить момент и просто помолчал, неуверенно пожимая руку в ответ.       Они виделись лишь среди людей, в их окружении и мире. Арсений очень полюбил современность, чувствуя себя правильно в этом бушующем мире, где было столько противоречий и серых оттенков. Подходящих ему.       Антон же просто следил так сказать за «порядком», иногда посещая тех, за кем приглядывал. — Тебе же нравится тут, правда? — улыбаясь во все тридцать два, как-то сказал Арсений, сидя на парапете дома, покачивая длинными — немыслимо длинными по мнению Антона — ногами. Сам же ангел чинно стоял рядом, немного хмуро глядя на собеседника. Черные крылья чинно лежали по бокам, притягивая взгляд. — С чего ты решил? — смешно сдвинув брови, спросил Антон. Прежде всего он получил озорной громкий смех. — Ты одет по здешней моде, — ответил Падший, оглядываясь и цепляясь взглядом за безразмерную толстовку и спортивные штаны на ангеле. Антон лишь сильнее нахмурился, бубня что-то неразборчивое. Арсений продолжал веселиться.       Ангелу казалось, что этот Падший никогда не бывает в другом состоянии. Вечная улыбка, сияние глаз, добродушие и открытость. Антону бы этому поучиться, но потому продолжал удивляться ему.       Он не падал, но мог предположить насколько это ужасно. Когда тебя всего выворачивает, когда твою суть изламывают, разрушают, каждую из частей тебя пытают, а затем кровоточащие и изломанные, саднящие неумелой рукой ребенка сшивают вновь. Душа истерзана и вечно продолжает болеть, так как это невозможно излечить и забыть. Ведь эта боль изливается в черное оперение на разрушенных изломанных крыльях, что болезненным грузом остаются навеки. Проще было бы их отрезать, ампутировать, как гниющую ногу, но не все решаются на это. — Тебе до сих пор больно? — спрашивает Антон, когда Арсений танцует на крышах Петербурга, широко расправив темные крылья. Ангел остается с ним, как будто преследуя, хотя истинной причины этого Антон назвать не мог. Не мог понять, почему продолжает следовать за странным Падшим, всегда находя его в мире людей, всегда оставаясь рядом, пока его вновь не призывают Небеса. — О чем ты? — переспрашивает Арсений, взмахнув крыльями, как будто пытаясь взлететь, но они оба понимали, что это бесполезно. Простое напоминание о ушедших возможностях. — Падение, — произносит Антон. Черные крылья вздрагивают, как и плечи Арсения, на его лице лишь мелькает какая-то тень смешанных чувств. — Кто знает, — улыбается Арсений, смахнув с себя наваждение. Его улыбка пыталась быть лукавой и хитрой, но все равно была изломанной и оттого кривой и болезненно-хрупкой. Он продолжал танцевать на крышах, ловя руками закатные лучи алого солнца, но движения стали рваными и отчаянными. Как будто все тело болит от любого шороха. Антон боязливо тянет руки и ловит тонкое запястье, отчего тело Падшего конвульсивно дергается, а рот распахивается от немого крика. — Не прячься, когда плохо, Арс, — просит ангел, мягко сжимая дрожащую руку, заглядывая в ночной взгляд, полный звезд, что готовы были скатиться по впалым щекам. — Я не прячусь, Антон, — дрожащим голосом отвечает Арсений, продолжая изломанно улыбаться. — Ты же меня находишь. Всегда.       Антон вновь уходил. Потому как ангелам нельзя быть долго на Земле, для них это опасно для существования. Арсений всегда просил его уходить, но всегда ждал, даже если не говорил об этом напрямую.       Антон всегда возвращался, находя сразу чернокрылого ангела. В какой-то момент он перестал считать Арсения Падшим, не мог даже мысленно называть его так. Не могло такое светлое и доброе создание быть темным и греховным. Арс не мог быть таким.       Но Антон все не мог спросить главный вопрос. Он застревал в горле, когда Арсений — такой теплый и нежный — оказывался рядом, а перед глазами появлялись воспоминания о той боли, что лишь раз отразилась в небесных глазах. Ангел не решился бы вновь будоражить его, бередить старые раны, что явно продолжали кровоточить. — Они красивые, — тихо произнес Антон, глядя, как теряются солнечные лучи в черном оперении красивых тонких крыльев. Черные и серые перья сразу распушились, выдавая владельца, который явно специально стал красоваться от этих слов. — Еще бы, — улыбнулся нагло Арсений. — Какой носитель, такие крылья. — Вот ведь засранец самовлюбленный, — рассмеялся хрипло Антон. — Для ангела у тебя слишком грязный рот, — лукаво, без упрека произносит Арс. Он никогда и ни в чем не упрекал ангела, давая ему свободу и поддержку, каких не было на небесах. — Можно? — спрашивает Антон, несмело протягивая руку к крыльям. Но те мгновенно исчезают из-под руки, а сам Арсений поворачивается лицом к Антону. Защищаясь, пряча спину и уязвимые крылья.       Но улыбка не исчезает. А вновь становится изломом на красивом лице, а в глазах появляются сияющие звезды слез. — Не сегодня, — качает головой Арсений, перехватывая ладонь ангела, переплетая пальцы. — Извини.       Антон хочет сказать, что Арс не должен извиняться — никогда и ни перед кем! — потому как тот ни в чем не может быть виноват. Он сам виноват, переступил черту, наступил на те же грабли, вновь причинил боль, кому и так всегда больно. — Я не хотел, — произносит сбивчиво Антон, сильнее сжав чужую теплую ладонь в своей. Арсений удивленно поднимает брови и тихо смеется.       И целует его в лоб. — Не забивай свою светлую голову ерундой, ладно? — просит тихо Арс, вновь расслабляясь. Антон не ответил, потому что не мог перестать думать об этом. Не мог перестать думать, что за улыбкой скрывается боль, что этот светлый ангел продолжает страдать. Несправедливо страдать, потому как Арсений не мог согрешить, никак не мог. — Что ты такого сделал? — шепчет Антон, поглаживая черные вихры волос. Арсений удивленно поднимает голову, которая до этого покоилась на остром плече ангела, и смотрит в зеленовато-серые глаза. — Зачем тебе это знать? — спокойно спрашивает Арс, хотя его крылья мелко дрожали, выдавая волнение. — Хочу знать тебя, — отвечает Антон, наблюдая за зажиганием звезд в темной синеве. — А если я тебя разочарую своим проступком? — продолжает Арсений, чуть отстраняясь, но длинные руки Антона оплетают его за плечи, прижимая к себе. — Ты не можешь меня разочаровать. Ты совершенно не такой. Я таких, как ты, никогда не встречал и не встречу. Ни среди людей, ни ангелов, ни демонов, ни где-то еще. Твоя воля и сила… Ничто не может исказить их в моих глазах, — произнес клятвенно Антон, продолжая обнимать Арсения, который вцепился пальцами в его одежду. Крылья перед глазами ангела только сильнее дрожали. — Не делай этого, Антон, — тихий ломанный шепот. — Не совершай моей ошибки.       Ангел не спрашивал ничего более, только ждал, когда Арс сможет сказать, наберется сил. И он сказал. — Я полюбил. Полюбил и сорвался. Как срываешься ты.       Арсений сжал тонкое тело ангела в своих руках, тихо, на грани слышимости всхлипывая, пряча падающие звезды. — Не делай этого, Антон, прошу, не падай. Не ты. Ты чистейший ангел, ты единственный верил и веришь, видел и видишь во мне что-то светлое. Тебе не нужна такая жизнь, когда каждый вздох, каждое движение приносит боль, когда ты носишь за спиной воспоминание о живой смерти, что вечность будет продолжаться. Тебе не нужно это.       Ангел слушал это и в голове его становилось все яснее. Он разорвал неловкие скомканные объятья, но только для того, чтобы взять в свои ладони влажное от слез лицо Арсения, стирая с щек влажные дорожки. Смотрел на переливающиеся синевой глаза, на дрожащие нежные губы, что потеряли привычную улыбку, на бледное лицо. Но видел своего солнечного личного ангела-хранителя, что всегда ждал его, верно и преданно, выслушивал все жалобы на небеса и людей, озорно посмеиваясь, водил его по человеческим местам, влюбляя в этот мир и в себя. Всегда верил и поддерживал. — Мне нужен ты. И я готов на все ради этого.