The Blackest Day

      Забыть. Забыть как страшный сон. Поставить в один ряд с такими же… другими кошмарами. Просто забыть.       — Ну-ну, малыш, все хорошо.       Забыть! Забыть-забыть-забыть!!!       Зарываюсь лицом в подушку, веки плотно сомкнуты, а из открытого окна дует холодный промозглый ветер. Но даже так я чувствую запах алкоголя, ощущаю горячее дыхание на своей шее и слышу этот вкрадчивый голос.       А следом приходит боль. Фантомная, не настоящая, но… Она была. И от этого хреновей всего. И я даже не могу понять, какой больше — физической или моральной.       Впрочем… И та и та имеют один корень. И я даже сам себе не могу озвучить эту гребанную причину. Словно мне язык вырвали или прибили ржавыми гвоздями, что я не в состоянии произнести три сраных слова.       Он просил прощения. Молил на коленях. Утыкался в мои колени лицом и говорил без перерыва. Уговаривал, угрожал, умолял. Чтобы я не обижался. Чтобы я понял. Чтобы я простил.       Мог ли я поступить иначе? Мог. Мог не простить, не понять и обидеться. Нет, не так. Я мог его проклясть. Но как это возможно, если обо всем этом просит твой единственный родной человек? Как?..       Жжение чужого дыхания на моей коже становится нестерпимым и я, с рыком, что глушится подушкой, сползаю на пол, все так же вдавливая в лицо искусственную преграду, словно хочу задохнуться. Воздуха действительно уже не хватает, а перед глазами плывут разноцветные круги, но убрать эту недозащиту я все еще не в силах. Как и холодный пол комнаты не может убрать с моей кожи ощущение чужого дыхания.       Я так привык к тому, что всё разделено на чёрное и белое, что сейчас совершенно не понимаю что делать. Кто виноват в этой ситуации? Я или Сириус? Я, потому что похож на отца? Или Сириус, потому что увидел во мне его и не смог удержать свои инстинкты?       Хочется обвинить его. До дрожи хочется! Но… Не могу. Сразу перед глазами встает его сгорбленная фигура, дрожащие руки, что гладят меня. А в ушах стоит его голос.       — Прости, прости меня, малыш. Ты так похож на него, так похож… И это ты виноват! В таком виде, малыш, я не выдержал. Он говорит, а меня до сих пор от каждого «малыш» в дрожь бросает.       — Малыш, ну же, двигайся. Я вижу, что тебе нравится.       Тело непроизвольно пробивает очередная судорога. Не выдерживаю и откидываю в сторону подушку и мое лицо тут же обдает холодным воздухом, из-за чего кожу начинает неприятно стягивать от высыхающей испарины. Хочется опять зарыться лицом в подушку и представить, что этого не было. Просто вычеркнуть из своей жизни вчерашний день и забыть!       Забыть его голос. Забыть его прикосновения. Забыть его дыхание. Забыть то, как он брал меня. Забыть то, как я умолял его остановиться. И чем дальше я желаю забвения, тем больше деталей вспоминаю.       Мне в очередной раз не спалось. Рон храпел на соседней кровати, а мне вновь что-то приснилось. Не знаю, то ли вымотался, то ли еще что, но сон запомнить мне не удалось, так что от него просто осталось какое-то вымораживающее ощущение. И идея выпить чаю показалась мне крайне удачной для поздней ночи или раннего утра.       Кухня встретила тишиной, тихим потрескиванием углей в камине и теплым воздухом. Кричера в поле зрения не было, чему я, в общем-то, обрадовался. Видеть этого склочного домовика, а тем более общаться с ним у меня не было не малейшего желания.       — Гарри? Ты чего не спишь в такую рань?       Я настолько уплыл в свои мысли, что совершенно не заметил как мое уединение было нарушено. Впрочем, на тот момент эта компания меня не то, что устраивала, а вовсе радовала.       — Не спится, Сириус. А ты чего? Опять пил?..       Надо было ли напрячься из-за этой ухмылки, что я раньше никогда не видел на лице своего крестного? Или-или…       — Да… Перебирал свои старые вещи и нашёл несколько фотографий. Не хочешь взглянуть?       Видел же, что стоит нетвёрдо. Знал, что он видит во мне Джеймса. Только откуда ж мне было знать, что он всегда хотел его? И я согласился. Сам пошел к нему. Да что там. Побежал вперед него! В голове крутилось желание узнать что-то новое про моих родителей, увидеть их. Пусть и так. Куцо, в искаженных чужим восприятием колдографиях, но увидеть. Провести пальцами по изображению дорогих, но совершенно незнакомых людей и попытаться ощутить, впитать то фантомное тепло, что они могут подарить одним лишь воспоминанием о них.       Дверь закрылась почти бесшумно. Лишь легкий шелест о ворс ковра, да практически незаметное движение воздуха — и я отрезан от всего остального дома. Мира. Я не заметил ни заклинаний, что он бросил на комнату, ни того как он приблизился. В груди бурлило предвкушение, а в голове стоял шум после резкого скачка эмоций, которые лучше любого чая или кофе выдернули меня из сонного состояния.       Его руки мягко скользнули на мои плечи. Я попытался повернулся и уже открыл рот, чтобы спросить про колдографии, как резкий толчок и непонимание ситуации выбили из меня весь воздух. Инстинкты взяли верх и я начал вырываться, пытался повернуть голову и вдохнуть воздух, а лучше заорать, начать ругаться или хотя бы просто спросить что происходит. Но Сириус рукой вжал мое лицо в грубую ткань покрывала, не давая и на сантиметр сдвинуться, а сам уселся на мои бедра. Паника начала поднимать свои головы, разевать свои пасти и поглощать всё мое здравомыслие. Попытки вырваться не дали никакого результата. Разве что Сириус как-то больно легко зафиксировал мои руки моей же футболкой, а я все же смог повернуть голову на бок и вдохнуть воздух. И я мог лишь судорожно хватать ртом воздух, который, в купе с нарастающей паникой, не давал мне вымолвить и слова. Да и в голове крутились только обрывки мыслей, что никак не могли сформулироваться во что-то более связное.       А руки Сириуса блуждали по моему телу — грубо, жадно сдавливая мои плечи, из-за чего заведенные за спину руки начали ныть, ребра и спускались все ниже. Я вновь взбрыкнул и попытался что-то сказать, но вместо слов смог издать что-то среднее между всхлипом и сипением.       — Тише, малыш, — мою шею опалило горячее дыхание, а следом и чужой, скользкий и столь же горячий язык провел мокрую дорожку от основания шеи до мочки уха. Ощущение чужих губ и зубов на ней отозвалось во мне дрожью и очередным всхлипом. — Сейчас тебе будет очень хорошо.       — Сириус, пожалуйста… — наверное он не услышал мой сдавленный шепот.       Очередная попытка вырваться вновь не увенчалась успехом. Скорее даже раззадорила крестного. Только что он мягко гладил и разминал основание моей шеи и в следующий момент он этой же рукой вдавливает меня в кровать, а другой рукой стягивает нижнее белье.       Не знаю, соображал ли я, что именно он от меня хочет или все еще пребывал в мире розовых единорогов, но этот момент очень быстро расставил все по своим местам. Попытки вырваться перестали иметь периодический характер и я начал извиваться изо всех сил. Прилетевшая затрещина и очередной тычок лицом в кровать словно взметнули в моей голове снежную взвесь, застилая глаза непроглядной пеленой. Воздуха вновь стало катастрофически не хватать и слова опять были недоступны.       От ощущения чужой руки на своих бедрах, от того как она раздвигает мне ноги, как по хозяйски мнет мои ягодицы и грубо проходится меж ними, я вновь заскулил. Сдавленно, надсадно. Очередная попытка хоть как то это остановить закончилась еще более сильным давлением руки на моей голове и рыком в ухо.       Дальнейшее просто слилось в сплошной кошмар. Вот крестный приставил свой член к моему анусу и резко толкнулся. Из горла рвется крик, что глушится кроватью, а Сириус досадливо цокает и отстраняется. Чувствую, как он сплевывает на горящий анус и вновь врывается в меня на этот раз гораздо глубже. Теперь он доволен и не выходит полностью, а лишь немного отстраняется и вновь толкается в меня еще глубже. Я уже не кричу, а вою на одной ноте и сам сильнее вжимаюсь лицом в кровать, словно надеясь, что от этого этот кошмар развеется, что я проснусь…       Покрывало под моим лицом становится все более мокрым от слез. Грубые толчки Сириуса каждый раз вызывают новый всхлип, коими и прерывается мой непрекращающийся скулеж. А он шепчет мне на ухо о том, какой я «тесный», «горячий». О том, как ему нравится меня трахать и что надо было это сделать давно.       С грудным рыком Блэк резко толкнулся в меня и застыл, а я почувствовал как во мне разливается что-то горячее и, не выдержав, разрыдался в голос давясь слезами. Его поцелуи, которыми он стал одаривать «в благодарность» мои шею и плечи совершенно не помогали успокоится. Я чувствовал себя столь мерзко, так плохо, что смог лишь сползти с кровати и устроится тут же на полу свернувшись калачиком. Все тело саднило, а Сириус лишь потрепал меня по волосам, отвернулся и уснул.