The Blackest Day

      Утро, как всегда, настало неожиданно. Я просто очнулся и, еще не понимая где я и что я, потянулся и сдавленно вскрикнул. Тело начало наливаться болью, а в сознании всплыли воспоминания прошлой ночи. Воздух выбило из груди.       — Нет-нет-нет… — сдавленный шепот сорвался с губ и я услышал как кто-то завозился в кровати.       — Малыш…       От этого слова меня пробило дрожью и я, в панике, отполз в угол комнаты, уткнулся лицом в колени и, обхватив голову руками, замер. Я все еще не верил в произошедшее. Но знал, что это случилось. Знал, что это «малыш» сказано голосом некогда самого близкого мне человека.       Горячая рука опустилась мне на плечо и я, не выдержав, вздрогнул и еще сильнее сжался и, сдавленно всхлипнув, заплакал. Впрочем уже через пару мгновений я просто трясся от беззвучных рыданий и давился невысказанными вопросами, упреками и слезами.       Зачем? Почему? За что?       — Малыш, прости меня, прости! Я… Я не хотел, правда… Просто… — голос Сириуса, некогда вселявший в меня уверенность в своих силах, сейчас словно бил под дых, раз от разу выбивая все те теплые чувства, что еще недавно во мне жили. — Ну же, малыш, посмотри на меня! Я не хотел! Прости меня! Просто ты так похож на отца…       Он говорил и говорил, а я все сильнее сжимался в тугой комок. Его руки обжигали сильнее раскаленной кочерги. Я явственно чувствовал, как на моей коже остаются отвратительные ожоги, как вздуваются волдыри, как кожа отслаивается под натиском жара. И я чувствовал, как этот самый огонь уничтожал что-то во мне.       Я не хотел прощать. Я хотел проклясть его. Убить, уничтожить. Но… Он… Он мой крестный. Он единственный родной человек. Он двенадцать лет отсидел в самой ужасной тюрьме. Его двенадцать лет «обхаживали» дементоры. В этом ли причина его вчерашнего помешательства? Да еще и выпивка. Имею ли я право отвернуться от него сейчас, когда ему и так тяжело? Когда он стоит передо мной на коленях и молит о прощении?       Нет.       Это решение, наверное, самое сложное для меня за всю жизнь. Я чувствовал этот неправильный выбор, но ничего не мог с собой поделать. Мне просто нужен был кто-то. Кто-то, что бы я не чувствовал себя одиноким на этой гребанной войне. Кто-то более взрослый, опытный, кто если не защитит, так поддержит, подскажет, объяснит. Или просто будет рядом, когда я больше не смогу быть чертовым знаменем.       — … ты простишь меня, ведь правда? Ты же такой хороший, добрый, храбрый. Ну же, малыш!       — Да… Да. Прощаю…       — Ох, малыш, ты самый лучший у меня. Ты ведь знаешь это, правда? — горячие руки сжимают меня, а я стараюсь не вздрагивать от его обращения ко мне и его же прикосновений. Я справлюсь. Я ведь «храбрый малыш».       — Сейчас, подожди немного, я подлечу тебя, и словно ничего не было, да? — заискивающие нотки в голосе неприятно дерут сознание. Таких я еще не слышал в исполнении крестного. Но я лишь киваю своим коленкам и слушаю как Сириус носится по комнате, выдвигает ящики тумбочек, как выскакивает из комнаты и возвращается через пару минут. — Нашел! Давай, малыш, надо смазать чтобы не болело. Давай, повернись.       И новый спазм в горле. А ведь точно… Самая «пострадавшая» зона явно не бедра, руки или где он мне еще там синяков наставил в порыве «страсти»? Да еще и сижу до сих пор голый.       — Я сам. — Тихое сипение вместо речи и я, вскакиваю, стараясь не обращать внимание на боль, хватаю баночку с мазью и как можно быстрее убегаю в ванную.       Я сам… Нет, все же это лучше, чем позволить ему дотрагиваться до меня там… Но… Но я бы предпочел в принципе без этого.       Поднимаю голову и осматриваю себя в зеркале. Каким то чудом очки все еще на мне. Хотя… Я не то чтобы много двигался вчера и сегодня. Скорее много двигались во мне.       Черт. Надо выбросить эти мысли из головы. Надо забыть. Он пообещал, что такого больше не повторится. Больше никто на геройскую задницу зариться не будет, все, Поттер, успокойся!       Но проще сказать, чем сделать. По всему телу налились синяки. И это только видимая мне часть! А я то все действо провалялся мордой в одеяло. Хотя вот пол лица до сих пор имеет благородный красноватый оттенок от памятной оплеухи.       Мазь пахнет резко, но довольно приятно. Да и кожу холодит. Я же старательно обмазываю все участки поврежденной кожи, которую могу увидеть или дотянуться. Свои бедра, правда, стараюсь мазать не смотря. Отпечатки чужих пальцев вызывают иррациональный ужас и воскрешают прошлую ночь с пугающей четкостью.       И вот я уже минут как пять стою и тупо пялюсь на баночку в руках с четким пониманием, что мне все же придется мазать ее там. Все синяки уже блестят от мази, а задница саднит всё больше, да так, что даже стоять неприятно.       Ну, я же гриффиндорец, да? С таким то я справлюсь?       Пожалуй только такой пинок и смог меня настроить на нужный лад. И вот пальцы вновь покрыты толстым слоем жирной мази, а мне горло перехватывает от осознания, куда я должен ее наносить. Не знаю, чего именно я боюсь. Словно одно прикосновение заставит весь кошмар повториться.       Зажмуриваю глаза и завожу руку назад. Не чувствую, а знаю, что рука у меня сейчас не просто дрожит, а ходит ходуном. Сжимаю зубы так, что эмаль чуть ли не крошится и, не давая себе возможности передумать, подношу пальцы к анусу. Мазь за время приступа нерешительности уже успела согреться, но я все равно вздрагиваю. Боли, как таковой, нет. Даже, скорее, приятно. Все же мазь действительно хорошая. Вот только разумные доводы сейчас на меня действуют плохо. Мое тело все еще помнит боль и ужас.       Медленно ввожу в себя палец и, стараясь не думать о происходящем, смазываю себя изнутри. Становится легче, но вот сам я трясусь все сильнее. Из-под зажмуренных век опять текут слезы. Почему-то сейчас все это становится для меня таким унизительным, что я даже всхлипываю и так же, в слепую, еще раз набираю мази. Впрочем действую я теперь более решительно.       Когда все закончено, я просто сползаю на пол и, откинувшись спиной на стену, открываю глаза.       Что делать? Забыть? Как? Но я уже простил. Простил ведь? Он так просил меня… А я? А что я? Я уже… Да и кого волнует?       Меня разбирает смех. Видимо, новая стадия принятия. Или как там все это называется? А мне действительно смешно. И даже не знаю из-за чего именно. Словно до этой ночи я все еще был ребенком. Словно в моей жизни все еще было место чуду и в него верил. Что меня действительно кто-то заберет от Дурслей. Что в школе я буду нужным, найду друзей, любовь, цель, себя. Да что угодно! Что все еще у меня будет, что не я ввязан в эту войну лишь фактом своего рождения! Что угодно! Но…       Я поднимаю руки и невидяще смотрю на них. Чего я сам стою? Вот просто сам по себе, без этих пророчеств, без героев-родителей, без «подвига», что мне приписывают с момента смерти моих родителей. А я ведь просто не сдох! Вся моя исключительность только в этом и заключается, не более! Так нужно ли, имею ли я право, мечтать о чем то столь… Столь недостижимом? Видимо да, видимо для меня это действительно недостижимое.       Взгляд фокусируется, а меня пробивает новый приступ хохота. Кровь. Он меня порвал.       Закрываю лицо руками, на которых теперь помимо мази еще и разводы крови и раскачиваюсь. Я никогда не чувствовал себя столь странно. Я никогда не был столь потерян. Я всегда знал, что мне делать! А сейчас… Одна ночь и словно песок рассыпалась та стена уверенности, что во мне старательно пестовали последние четыре года.       «Ты герой!» «Ты избранный!»       Выебали вашего героя! Просто взяли, наклонили и выебали, даже не спрашивая! А я ничерта не смог сделать! Вот и весь «Гер-рой»!       — Малыш, ты там как? Нужна помощь?       — В порядке. Сейчас. — Уже не сипение, но еще и не нормальная речь. Впрочем чего я хотел после истерики? Все, соберись тряпка! Ты, блять, сам простил, так что подбирай сопли и будь этим сраным героем.       Собрав все силы, поднимаюсь с пола и выхожу из ванной. Сириус выглядит словно побитая собака, столько вины в его глазах я не видел никогда. Да ни в чьих глазах я такого не видел, что уж. Может только в зеркале после смерти Седрика… И это дает мне еще больше уверенности, что я правильно сделал, что простил. Как ни крути, а у меня все еще остался родной человек. А это… «недоразумение» я обязательно забуду.

***

      Удивительно, но скрывать свое состояние и делать вид, что ничего не произошло оказалось легко. Я даже не вздрагивал, когда меня кто-то случайно касался, особенно если это был Сириус. Впрочем, миссис Уизли нас всех так запрягла делами, что не было времени даже нормально поесть — дом сам себя не уберет. Вот мы и пахали с утра до ночи, выгребая мусор из шкафов, периодически пытались подслушать собрания Ордена Феникса, а я пытался поговорить с директором. Ну, одно слово что пытался. Мне бы такое завидное умение игнорировать окружающих. Хотя я даже поблагодарить его за это готов.       Попытки понять «что происходит?» забирали все время для других, более не радостных, размышлений. Я ведь действительно почти забыл. И мое притворство постепенно переставало быть таковым.       Когда приходил Снейп и начинал ругаться с Сириусом, я искренне негодовал и злился за своего крестного. Да что там, я даже влезал в их ссоры, чем неизменно навлекал на себя гнев профессора зельеварения. И каждый раз, краем глаза замечал, как Блэк гордо вскидывает подбородок. А мне только это и надо было, дабы увериться в том, что я все делаю правильно.

***

      — Гарри, пошли спать, уже поздно. — голос Гермионы вырвал меня из изучения любопытного томика по Темным Искусствам, который мы недавно нашли. Нашли мы, конечно, не только его, но я решил первым делом изучить именно этот образец литературы.       — Ммм… Ты иди, а я еще немного почитаю. — пробормотал, не особо отвлекаясь от чтения. В конце концов такого в наших учебниках не напишут, а вот не найти книгу на утро я имею все шансы. Было уже как-то раз. То ли Кричер стащил к себе, то ли Флетчер нашел «бесхозное» добро, а может и миссис Уизли или Сириус выкинули «опасную» книгу.       — Не задерживайся.       — Угу.       А книга действительно оказалась крайне увлекательной. Тут были не столько заклинания, сколько объяснения что такое эти самые «Темные Исскуства». Автор, конечно, частенько удалялся в пространные объяснения и рассуждения, да и часто упоминал, что это лишь его теория, но в чем то я был с ним согласен. Особенно, что как таковые темные маги просто используют несколько иной вектор силы. Тот же Сириус рожден в семье, что испокон веков считается темной, и, из-за репутации которой, его так легко и бросили в Азкабан. И злым ведь его не назвать. А есть тот же Петтигрю, что рожден в светлой семье, только толку то?       Я так задумался, вспоминая всех своих знакомых, вспоминая, что я знаю о их семьях, что совершенно не заметил, как задремал.       — Малыш, я по тебе так соскучился.       Горячее дыхание опалило ухо. Я вздрогнул и подорвался, но встать мне не дали сильные руки, что придавили меня к стулу.       — Сириус? Что? Что ты тут делаешь? — спросонья его фраза показалась мне сном, и сейчас я старательно пытался сообразить что именно происходит, который час и что происходит?       — Я просто соскучился по тебе. Пошли со мной. — выдернув меня из-за стола, крестный потащил мою не соображающую тушку к себе. Я же вертел головой и пытался проснуться. Мне казалось что явь и кошмар смешались и наложились друг на друга. То есть он соскучился? Зачем и куда он меня ведет?       — Сириус? Какого черта?.. — договорить мне не дали. Сириус впихнул меня в комнату и, заперев дверь заклинанием, впился в мои губы поцелуем. Секунды ступора и последующие попытки вырваться.       — О да, малыш. Давай, ты же хочешь, ну. — Жаркий шепот в мои губы, а я судорожно пытаюсь понять что делать.       Мои попытки вырваться лишь разожгли в глазах крестного доселе неизвестный мне огонь, а мою голову мотнуло в сторону от сильного удара, открывая доступ к моей шее. Сириус этим и воспользовался, с каким-то звериным рыком впившись в нее.       — Сириус, пожалуйста… Ты же обещал… — из глаз полились слезы. Я опять беспомощен.       А он словно и не слышит меня. Развернул лицом к стене и, вдавив в нее, стянул с меня штаны и вжался своим телом в меня.       — Малыш, не ерепенься. Я же видел, что тебе понравилось. Да и как ты смотрел на меня последние дни. Ты ведь тоже хочешь!       Почувствовав, как он приставил головку своего члена к моей заднице я только и смог что судорожно втянуть воздух. Я знаю что будет дальше.       — Нет-нет-нет… Пожалуйста! Пожалуйста, Сириус! Не надо! Прошу! Нет!!!       Это память о произошедшем на меня так повлияла? Или в этот раз действительно больнее? Почему сейчас я чувствую каждый дюйм его члена, пока он медленно, не останавливаясь, входит в меня? Почему каждое его движение в глубь моего тела словно выдавливает из меня весь воздух, а я словно задыхаюсь и только и могу, что хватать ртом в попытках вдохнуть.       — Ммм… Как же в тебе хорошо… — Сириус утыкается носом в мою шею и замирает, а я чувствую, как его член подрагивает в моей заднице, как слезы попадают мне в рот и смешиваются с медным вкусом крови из прокушенной в попытке не кричать, губы.       — Сириус… — хрип, вырвавшийся из моей глотки, смешивается с судорожным вдохом, когда крестный медленно выходит из меня и тут же резко толкается обратно.       — Да-а-а… Так туго…       Движения становятся все более резкими, боль все монотоннее. А я только и могу что всхлипывать и бормотать, просить, умолять остановиться. Однако впечатление, что его это только раззадоривает и движения становится более грубыми. Выходит медленно, оставляя во мне лишь головку, замирает на пару мгновений и резко вбивается в меня с каким-то радостным рыком, когда я, не выдерживая, сдавленно вскрикиваю.       В какой-то момент я перестаю соображать, теряю ход времени. Все мое внимание сосредотачивается на боли в сдавленных бедрах, в укусах на шее и плечах и грубых, резких и жадных фрикциях, что совершает мой крестный в мое тело.       Но ничто не вечно. С рыком и укусом до багряного кровоподтека на шее Сириус вжимается и кончает.       — Какой же ты хороший. Ты ведь хочешь еще? Я точно хочу, — тихо порыкивает мне прямо в ухо, пока я пытаюсь не отключиться, пока чувствую растекающуюся в себе сперму, пока чувствую его опадающий член в себе. — Ты так кричал, малыш. Хочу еще. Так же… Ммм…       Его член выскальзывает из меня, и следом начинает вытекать его сперма. Без поддержки чужого тела я оседаю на пол и пустым взглядом гипнотизирую стену перед собой.       Что за черт это было? За что?!       Хочется кричать, бить, разбивать, уничтожать все вокруг. Сейчас, только соберу достаточно сил! Смогу, смогу, смогу!       — Малыш, посмотри на меня. — Крестный поднимает мое лицо, и мы встречаемся взглядом. Гнев начинает подниматься во мне. — Ничего, в следующий раз ты будешь умолять еще лучше. Обливиэйт.