Обманутые надежды

Когда по Паркер-стрит проехала первая почтовая карета, не было ещё и девяти часов. Праздно гуляющие по дороге люди поспешили дать место дилижансу, за которым, словно по сигналу, потянулись кареты, телеги, верховые. Этот ритуал повторялся на этой улице каждое утро, наполняя жизнь лондонцев, живущих поблизости, приятным ощущением постоянства и надежности. Почта ехала к адресатам, рабочие открывали магазинчики, мальчишки устанавливали на тротуарах ящики для чистки ботинок, а почтенная публика, лениво потягиваясь и зевая, только выходила из своих особняков, так удачно расположенных всего в нескольких метрах от притягивающего её Ковент-Гарден. Начинался новый день. Трехэтажные каменные дома робко осветило проглядывающее солнце. Это редкое для Лондона атмосферное явление оживило тяжелый, мрачный камень бегущих в ряд стен, оставив на них сияющих и подвижных солнечных зайчиков. Один из них, скользнув по крышам и окнам, остановился на маленькой овощной лавке. Столы с её товаром примыкали к первому этажу одного из домов, который, казалось, к ней самой никакого отношения не имел. На выставленных под ещё не открытым навесом простеньких деревянных столах лежали помидоры, свежая зелень, капуста, лук — все аккуратно разложено по своим местам. Отдельно были сложены фрукты. Правда, все они были местные, не экзотические, два сорта яблок, да зелёные груши, зато взгляд проходящих мимо людей буквально цеплялся за их спелый и сочный вид. Стоящий за лавкой старик прищурился, засмотревшись на солнце. По его лицу пробежала лёгкая улыбка, скорее всего бессознательная. Он задумчиво провёл рукой по своей короткой седой бороде, посмотрев на закреплённый на стене и свернутый в рулон закрытый навес. Если так и дальше пойдёт, то придётся в первый раз за эти несколько дней использовать его не от дождя, а от солнца. Внезапно к его ноге, лениво переворачиваясь с одного бока на другой, подкатилась картофелина. Старик посмотрел на сидящего в другом конце лавки мальчугана. Тот сидел на табуретке, в одной руке удерживая ножик для чистки, и растерянно смотрел на сбежавший овощ. — Чисть внимательнее, Грелль, — продолжал улыбаться старик, поднимая картофелину и протягивая её мальчику. — Да, папа, — виновато сказал ребёнок, с энтузиазмом выхватив её из рук. Ведь чистка картошки — это как-никак ответственное дело. Когда они приехали в Лондон, Грелль обещал помогать отцу всем, чем сможет, так что нет ничего удивительного, что к этому, казалось бы, скучному и простому заданию он подходил очень серьезно. С течением времени проходящих мимо лавки людей становится все больше, кареты проезжают все чаще, а неясный гул десятков голосов становится всё отчетливее. Улица начинала оживать именно теперь, когда проснулась местная знать. Господа во фраках и дамы в пышных платьях с рюшами и бантами заполняли собою тротуары, а по краям проезжей дороги, всего в двух-трёх метрах от господ, спешили по поручениям по-крестьянски одетые слуги. Среди этого наплыва обывателей становилось всё труднее отличить людей особенных, знакомых или же подозрительных. Взгляд на них не останавливался, а с легкостью скользил по проходящей мимо безликой толпе, едва касаясь цилиндров и шляпок. Однако один человек не спешил покидать Паркер-стрит. Остановившись через дорогу от овощной лавки так, чтобы быть прямо напротив, черноволосый плотный мужчина как-то странно наблюдал то за освещёнными солнцем овощами и фруктами, то за стариком, то за мальчиком. Его маленькие мутные глазки весьма комично, если не сказать нелепо, смотрелись на полном красноватом лице. И стоит признать, его небрежный потрёпанный вид никак не улучшал этого неблагоприятного первого впечатления. Это был один из завсегдатаев здешних пабов, увы, не обладавший лестной характеристикой. Все ночи он проводил в одном из первых подвернувшихся его неспокойной душе кабачков, а с утра, по своему обыкновению, отправлялся искать себе пропитание. Процесс этого поиска он называл ничем иным, как работой. Нашёл ли монетку на тротуаре или отнял заработанные ребятами-чистильщиками ботинок медяки — всё это он считал своим капиталом, нажитым его самым что ни на есть утомительным и неблагодарным трудом. Ведь, разумеется, бродить весь день по улицам, выискивая гроши — занятие едва ли сравнимое с тяжелым физическим трудом прачки или трубочиста, а может быть даже и более изнуряющее своей неопределенностью и непредсказуемостью успеха. Однако, весь честно нажитый капитал он, так же по обыкновению, оставлял в кабаке, как и ночью до того. Этот человек частенько жаловался на тяготы его укоренившейся на лондонских улицах жизни, с равным удовольствием обвиняя в своей нищете «правящих буржуев» и презирая «пашущих как волы деревенщин». И первых и вторых он был склонен считать виновными в том, что вот уже двадцать пять лет он не может найти подходящую для его трудолюбивой персоны работу и начать счастливую, достойную жизнь. Впрочем, обвинял он в этом всех, кроме разве что трёх своих товарищей, разделявших с ним взгляды на несправедливое устройство общества и вкусы на пенное. И вот этим ясным утром, совершая очередной обход своей «рабочей» территории, где ему предстояло разжиться мелочью, он заметил, что на Паркер-стрит появилось новое предприятие. Малый бизнес с людьми незнакомыми и посему не внушающими ни доверия, ни уж тем более симпатии. Его животные, примитивные инстинкты безошибочно угадали чужаков, а самосознание «коренного лондонца» подтолкнуло его к тому, чтобы убедиться в своей догадке лично, заодно не преминув случаем и использовав свой статус горожанина и старожила на людях нездешних и незнакомых — ничтожный способ поддержать самооценку для людей жалких и трусливых. Подозрительно осмотревшись по сторонам, словно боясь, чтобы кто-нибудь внезапно не отвлёк его от задуманного случайным приветствуем или словом, он перешёл дорогу и встал у прилавка, осматривая ассортимент. — Эй, малец, — позвал он резким зычным голосом, — пойди сюда! Грелль от неожиданности покачнулся на табурете, но быстро сообразив, что его зовёт покупатель, бросил картошку и ножик на пол и, обежав прилавок, встал рядом с мужчиной. — Что желаете, господин? «Господин» недоверчиво посмотрел сначала на взволнованного мальчика, потом на стоящего в глубине лавки и оперевшегося о стену пожилого мужчину: — Шустрый какой. И откуда-то такие берутся, а? — сказал он с недовольством, глянув на старика. — Что-то я вас тут раньше не видел. — Мы сюда недавно приехали, — воодушевленно ответил Грелль, даже не обращая внимания на то, что собеседник на него и не смотрит. — Отец открыл эту лавку только два дня назад. А я ему помогаю, — добавил он с гордостью. Мужчина ещё сильнее нахмурил свои толстые чёрные брови и обратился к мальчику: — Приехали, значит. Из села небось? Грелль утвердительно кивнул головой. — Оно и видно, — проворчал мужчина, пряча руки в дырявые карманы. — Мало нам тут в городе своей бедноты. Иной раз добропорядочному горожанину на водку жалкого фунта достать негде, а всякие оборванцы всё приезжают и приезжают. А рабочие места-то не резиновые, — он перевёл взгляд на лавку, искривив губы язвительной усмешкой и всматриваясь в ценники. — Ну, и что вы тут продаёте? Килограмм картошки — полтора фунта, три кочана капусты — два с половиной! Быть этого не может! А это ещё что за дрянь? — Это лук, господин, — удивленный внезапному недовольству покупателя, проговорил Грелль. — Разве вы не видите? — Не дерзи мне, щенок! — зарычал он. Вижу и получше твоего. Понаехали, сельчане вшивые. Смотреть противно. Вы что же хлеб-то наш отбираете? — Вы, молодой человек, тоже лавку здесь держите? — вежливо спросил старик, словно и не заметил вызывающей грубости проходимца. — Да какую лавку! Живу я здесь, живу! Нет у меня никакого дела, кроме как с голоду не помереть. А всё из-за вас, торгаши проклятые! Приезжаете со своими дрянными товарами, продаёте и денежки-то увозите. Все вам не сидится в своих сёлах, не хотите городским перекупщикам за копейки свой товар продавать. Сами ведь приезжаете, последний хлеб отбираете. А нашему брату чем жить прикажете? Тьфу! Мужик смачно плюнул, закончил обличительную речь и, бросив ещё один гневный взгляд на оробевшего мальчика, с чувством выполненного долга зашагал прочь. Грелль подбежал к отцу, обвив его тонкими ручонками и зарывшись головой в складки свободной крестьянской куртки. — Папа, почему этот человек так ругался? Что мы ему плохого сделали? Старик вздохнул. Рука его, кажется безотчетно, погладила сына по голове. — Ничего, сынок, мы ему такого не сделали. Не любят нас городские, вот и всё. — Почему не любят? — обиженно пробормотал мальчик. — Эх, какой ты ещё ребёнок, Грелль, — проговорил старик ласково. — Если сами мы свой товар в городе продаём, не могут они на нас нажиться, потому и не любят. — Но нам ведь тоже надо на что-то жить, правда? — воскликнул Грелль, стараясь заглянуть отцу в глаза, но не отпуская его. — Правда. Несколько минут они молчали. По улице неиссякаемым потом шли люди, в спешке проходя мимо лавки. Никто не останавливался. — Папа, а мы скоро к маме вернёмся? Старик вздрогнул. — Скоро, сынок, скоро, — произнёс он глухо. — А когда? Отец поглядел на Грелля, чьи доверчивые любопытные глазки смотрели на него снизу вверх. Старик никогда не мог противостоять этим глазам. Несмотря на сельское суровое воспитание и распространенность мнения, что детей с ранних лет надо готовить к трудностям предстоящей нелегкой жизни, отец Грелля придерживался другого мнения. Сам он почти никогда не улыбался, но был готов сделать многое ради улыбки своего единственного сына. — Вот как все продадим, тогда и вернёмся, — сказал он ласково. — Соберём наши мешки, вернем ключи от этой грязной каморки при лавке, купим лекарство твоей матушке и уедем. Думаю, через неделю, а может и раньше. Как Бог даст. Как он и ожидал, Грелль тепло улыбнулся, так невинно и трогательно, как могут улыбаться только дети: — Скорей бы вернуться. — Но ты ведь только приехал, Грелль. Неужели город тебе совсем не по нраву? Мальчик на секунду задумался и уверенно произнёс: — Нет. Мне здесь не нравится. Не знаю почему, но мне здесь страшно. Как будто Смерть с косой по углам прячется. — Вот воображение у ребёнка, — усмехнулся старик. — Нет, я правду говорю. Бывает, иду по улице и вроде все как обычно, люди проходят, лошади, кареты там всякие, а потом раз! и холод берёт. Пытаюсь вздохнуть и чувствую — не могу. И в эту секунду так страшно становится, что хоть беги, а с места не сойдёшь. — Это ты с непривычки, малыш. Оно и понятно. Всю свою недолгую жизнь в деревушке прожить, где от силы домов тридцать наберется, а потом вдруг поехать со стариком отцом в большой город, и не абы куда, а в Лондон. Тут любого десятилетнего мальчугана мандраж возьмёт. Ты уж прости меня за это, сынок. Сам знаешь, если бы матери хуже не стало, я бы тебя ни за что не взял. Но ты ведь у нас настоящий помощник, верно? С тобой мы все вдвое быстрее продадим и вернёмся к ней поскорее да ещё и с лекарством выписанным. У нас в деревне такого вовек не достанешь, а тут пожалуйста, в первой встречной аптеке нашёл! И ничего, что оно такое дорогое. Благо, теща о ней позаботится пока нас не будет, а мы на него как-нибудь заработаем. Грелль подскочил на месте, а в глазах его появился восторженный блеск: — Это точно! Обязательно заработаем! А как вернёмся и мама выздоровеет, пойдём все вместе на речку? — Отчего же не пойти, пойдём. — И бычков ловить будем? — спросил он, едва сдерживая себя от нетерпения. — Можно и бычков, — улыбнулся старик. Получив согласие отца, Грелль окончательно погрузился в мысли о будущем возвращении, долгожданной встрече и том счастье, которое его ждёт, когда они, наконец-то, покинут этот странный, подавляющий своей громадностью и внушающий чувство беспомощности город. — Эх, скорей бы домой! — сказал он, тяжело вздохнув и оперевшись руками о край фруктовой лавки. — А ты попроси Бога, Грелль, — посоветовал старик. — Скажи ему, что хочешь вернуться. И чтобы дома все было по старому, чтобы все счастливы были. Грелль недоверчиво посмотрел на отца. — А разве он услышит? — Бог все слышит, сынок. И твои молитвы тоже. — Если бы он слышал, — пробубнил Грелль, — он бы не допустил того, чтобы нас не за что здесь обижали и не позволил бы матушке заболеть. — Ты ещё мал, Грелль, — наставительно начал старик. — Не забивай себе голову этими мыслями, — глядя на печальную задумчивость сына, он продолжал. — К тому же, вас должны были научить в воскресной школе, что даже если здесь, на Земле, человек страдает, после смерти он получит жизнь вечную, полную радостей и счастья. А для этого нужно быть покорным воле его, всё принимать, ни на что не жаловаться. Мы люди простые, нас обидеть всякий может, а мы не можем ничего. Щеки Грелля вспыхнули алым пламенем, едва не сравнявшись с оттенком его огненных рыжих волос. — Не правда! — горячо воскликнул он. — Мы тоже люди и тоже можем защищать себя! Если тебя или маму кто-нибудь обидит — я отомщу ему, даже если это будет сам король! Старик недовольно поджал губы. Взгляд его стал серьёзным и печальным. — Месть? — произнёс он тихо. — Не помышляй о ней, сынок, или не видать тебе царствия небесного. — Так что же ты предлагаешь? Терпеть обиды и прощать? — непонимающе спросил Грелль. — Терпеть и прощать, — кротко ответил старик. — А если... Внезапно один из проходящих в человеческом потоке людей остановился и встал возле лавки. Грелль замолчал. — Эй вы, оборванцы, — сердито крикнул подошедший, — где мне найти хозяина лавки? Старик сделал два шага вперёд и вышел из-под тени навеса на свет. — Чем могу служить, сэр? — спросил он учтиво. Человек смерил его оценивающим взглядом, словно не верил, что этот просто одетый крестьянин может вообще чем-либо владеть, не говоря уже о собственной лавке. По сравнению с его изящными и яркими одеждами, поношенные, хотя и целые тряпки старика выглядели действительно весьма непрезентабельно. — Мой хозяин послал меня купить зелени и овощей на обед, — сказал мужчина с видимым неудовольствием. — Я шёл сюда два квартала, черт бы вас побрал! Неужели нельзя было поставить палатку ближе к центральной площади? — У центральной площади дорогая аренда, сэр. Ни одному владельцу овощной лавки она не по карману. Человек фыркнул, бросив быстрый и резкий взгляд на лавку и на стоявшего в углу Грелля. — Оно и видно. Вы первые, на кого я натолкнулся, — он начал оценивать товар, брать его в руки, рассматривая вблизи. — Это подойдёт, а это нет, — бормотал он, проходя таким образом по всему прилавку. — Положите мне моркови, лука, картошки не забудьте. По чём картошка? — Килограмм — полтора фунта, — ответил хозяин лавки. — Завышаете цены, старик. На рынке по фунту продают. — Тогда идите на рынок. До него всего кварталов семь, не больше. — А ты язык-то свой попридержи. Я тебе не какая-нибудь пьянь подзаборная, чтобы мне советы давать. Слуга самого маркиза. — Прошу простить, если обидел, — спокойно ответил старик. Он поднял с земли один из холщовых мешков, которые предусмотрительно лежали в сторонке под прилавком. Выполняя указания покупателя, он аккуратно сложил туда выбранные им овощи и зелень. — С вас десять фунтов. Слуга маркиза уже было полез в карман за деньгами, но так и подпрыгнул на месте от возмущения. Он знал, что его хозяин дал ему на покупки двадцать фунтов, но его жадность (или то, что он называл предприимчивостью) уже приняла решение использовать только четверть от полученной суммы на поручение. Остальное же проверенным методом предполагалось сохранить в самом надежном, по мнению слуги, месте — собственном кармане. — Десять фунтов! Неслыханно, — возмутился он. — Вы набрали целый мешок, — ответил старик с поразительным спокойствием. — Да за такие деньги я бы мог купить несколько килограммов свежего мяса или осетрины, а не вашу траву. — Я не заставляю вас покупать. Просто говорю цену. Слуга презрительно посмотрел на него, гневно нахмурившись. Досада о лишних потраченных пяти фунтах злила его мелочную душу. Он в сдерживаемым гневе осмотрел ещё раз всю лавку, как вдруг взгляд его наткнулся на стоящего в стороне Грелля. В голову тотчас же пришла мысль, как в сложившихся для него непредвиденных обстоятельствах, извлечь для себя наибольшую выгоду. — А ладно, мошенник, забирай, — сказал он, небрежно бросив положенные десять фунтов на прилавок. — Только за такие деньжищи пусть твой щенок дотащит этот мешок до дома моего господина. Старик опешил. Рука его, протягивающая мешок, замерла в воздухе: — Сэр, мы здесь всего два дня. Он совсем не знает города. — Ничего, я ему покажу нужный дом. Пусть только донесёт, — язвительно усмехнулся слуга, увидев, как растерялся продавец. Старик в нерешительности повернулся к Греллю, но тот стоял неподвижно. На его детском личике испуганно горели широко раскрытые зелёные глаза. Отец тяжело вздохнул. — Сходи, сынок, сделай доброе дело. Грелль отошёл на шаг назад. — Но папа! — Иди, помоги господину, — повторил он уверенней, приблизился к сыну и вывел его за руку из-за прилавка. — Ты сделаешь что-то хорошее, а Бог тебе это зачтёт. Посмотрит он на тебя и скажет: «Какой хороший у этого старого Джона сынишка вырос», посмотрит и поможет нам. А там оглянуться не успеешь, уже дома будем. Грелль молча шёл за ним и не мог поверить услышанному. Он не понимал почему, но слова отца привели его в ужас. Эта ситуация, в которой он мог сделать «что-то хорошее», казалась Греллю бессмысленной. Более того, это «что-то хорошее» таило за собой нечто большее. Грелль не знал что это, но чувствовал, как дышать ему становилось тяжелее, а сердце сдавило неестественной для его возраста болью. Ему показалось, что не в нём, а в самом воздухе, в самом окружении произошли какие-то странные, невидимые изменения. Солнечный свет не ронял больше на их лавку своих ярких лучей. И дома вокруг и каменная мостовая как-то почернели, словно собиралась гроза, а проходящие люди стали размываться в его глазах, всего на несколько секунд, но оставляя за собой неясные полосы, как если бы они бежали по дороге, а не шли. Грелль посмотрел на небо. По-прежнему ясно сияло ничем не скрытое солнце. — Папа, я... — пробормотал он испуганно, но слуга схватил его за плечо, подтянул к себе и всунул ему в руки едва не вывалившийся мешок. — Ну, щенок, делай что велят, — прикрикнул он, хлопнув мальчика по спине. — Пошли. И слуга, увлекая за собой Грелля, быстро зашагал по Паркер-стрит, с проворностью горожанина вливаясь в идущую по дороге толпу. Грелль едва поспевал за ним, семеня своими маленькими ножками и подтягивая к подбородку не завязанный мешок, чтобы не уронить набитых в нем овощей. Грелль смог обернуться только один раз. Из лавки на него смотрел старик-отец. Грелль видел, как на его лице появилась печальная улыбка, и старая морщинистая рука махнула в воздухе, прощаясь. Грелль вздрогнул и быстро отвернулся. Несмотря на то, что над головой было солнце, лавка отца его была в сумеречной темноте. Они прошли ещё несколько метров и свернули за угол, в одну из небольших улиц. В лондонском лабиринте с избытком таких мест, где до последнего не можешь быть уверен, идёшь ли ты по сквозной небольшой дороге или по тупику. Однако по тому, как решительно шёл человек, уводивший Грелля, было видно, что он хорошо знает этот город, по крайней мере его центральный район. Через три поворота они вышли на широкий бульвар — одну из главных артерий города, на которой Грелль, однако, никогда не был. С первого взгляда его поразил масштаб этой грандиозной улицы. Грелль невольно сравнил её с рекой, с той самой, что протекает рядом с их деревенькой. Обе они показались ему столь похожими по двум основным причинам, которые он сразу же для себя отметил — они были необъятные и живые. Бульвар, казалось, тянулся через весь город. По крайней мере не было видно ни начала его, ни конца. Из-за горизонта возникали силуэты мчащихся по дороге карет и лошадей, сначала неясные, но с каждой минутой все более и более отчетливые. По тротуарам сновали люди. К изумлению Грелля, здесь их было ещё больше, чем на Паркер-стрит, хотя представить себе такое скопление народа в одном месте мальчик не смог бы даже в страшном сне. Присмотревшись внимательнее к тому, что делает эту улицу такой «живой», Грелль прибавил шаг, боясь отстать от своего провожатого и быть погребённым в этой человеческой лавине. С тяжёлой тоской он вспомнил свою деревню. Между тем слуга маркиза все продолжал идти быстрым и уверенным шагом, краем глаза посматривая на мальчонку, и рассеянным скучающим взглядом смотрел по сторонам, при этом умело проскальзывая между идущими навстречу пешеходами (что несколько раз не удалось сделать Греллю, не имеющему достаточной сноровки для этого непростого дела). Вдруг слуга резко остановился. Грелль встал рядом с ним. Он не сразу понял, что послужило причиной их внезапной задержки, как вдруг услышал раздающийся откуда-то сверху звонкий девичий смех. Он поднял голову и увидел, что из окна на третьем этаже выглядывает молоденькая девушка в зелёном платье и с золотистой косой. Её лёгкая кокетливая улыбка и ребяческий смех были адресованы слуге, который не преминул возможностью ответить ей любезной улыбкой. — Луиза, милашка, — прошептал он, поднося руку к сердцу, так чтобы она заметила этот жест. Девушка засмеялась ещё сильнее, откинув голову назад, а навеселившись вволю, прищурила глаза, незаметно поманила кавалера рукой и, захлопнув окно, скрылась в глубине комнаты. Слуга маркиза усмехнулся, предвкушая приятное времяпровождение. Он провёл рукой по русым волосам, приглаживая их, и сказал, обращаясь к Греллю: — Дальше ты сам неси. У меня здесь намечается «незапланированное рандеву», как говорит мой хозяин. Грелль встревоженно посмотрел на своего спутника, от неожиданности едва не выронив мешок из рук: — Но господин, куда мне дальше идти? Я ведь города совсем не знаю. — Чего тут знать, щенок? — огрызнулся он. — По бульвару прямо, там через дорогу перейдёшь и налево. Там пройдёшь мимо церкви и на площадь выйдешь. Третий справа дом — моего хозяина. — Вы бы отвели меня, господин. Я так заблужусь. — Заблудится, как же, — проворчал слуга, которому не терпелось поскорее уединится с хорошенькой, дожидавшейся его девушкой. — Вот же народ обленился! Что угодно выдумает, лишь бы не работать. Я дорогу тебе сказал и довольно. Иди пока пинками не погнали! Слуга, подкрепляя своё намерение, занёс руку для удара, так что Грелль едва успел отбежать от него, остановившись на безопасном расстоянии. Он только и смог, что проводить взглядом скрывшегося за дверью дома провожатого, который, отделавшись от мальчика, с проворностью человека страждущего уже мчался по грязной подъездной лестнице к даме своего любвеобильного и непостоянного сердца. Оставшись один на многолюдном тротуаре, Грелль замер в растерянности. Он стоял посреди дороги, так что почти каждый проходящий человек, не замечая ребёнка, задевал его, едва не сбивая с ног. На Грелля посыпались ругательства недовольных секундной задержкой лондонцев. После очередного столкновения Грелль резко сдвинулся с места и побежал по бульвару в сторону, указанную ему слугой. Он понял, что находится долго в такой враждебной ему, чуждой среде он просто не сможет. Он бежал почти не думая о том, почему и куда он бежит, он просто решил для себя поскорее выполнить это дурацкое поручение и вернуться к отцу, а уж ноги сами понесли его по указанному памятью маршруту. «Как он там говорил? Через дорогу налево, пройти мимо церкви, площадь... Это должно быть недалеко», — думал Грелль, ускоряясь, отчего тяжелый мешок раскачивался маятником в его руках. Через несколько минут Грелль заметил, что человеческая толпа поредела, стала хорошо видна дорога, на другой стороне между домами забелел просвет. Он добежал до перекрёстка. Грелль резко и глубоко вдохнул и, не оглядываясь, шагнул за бордюр, помчавшись по мостовой. Сердце его стремительно билось, кровь прилила к щекам. По проезжей дороге со всех сторон пролетали кареты, громкие, страшно дребезжащие, как перекипевший котёл. Грелль не мог оценить, близко они или далеко, но чувствовал, что в любой момент одна из них может нагнать его, не заметив маленькое человеческое существо также, как и люди на тротуаре. Он побежал быстрее. Слева от него послышался яростный крик. Грелль по оборачивался. Крик, заглушенный звоном и стуком копыт, всё приближался. В следующую секунду Грелля сильно ударили в бок. Перед ним тенью пробежала какая-то сильная высокая фигура. Сбив его с ног, она остановилась прямо над ним, издавая странные пыхтящие звуки. Грелль с трудом приоткрыл глаза. Приподняв голову, он понял, что лежит на мостовой, мешок выпал у него из рук и валялся рядом, содержимое его рассыпалось. Рядом с ним стояла карета с двумя чёрными, тяжело дышащими лошадьми. Грелль сообразил, что одна из них сбила его. — Ах ты бессовестный! Оборванец! Шпана! — Орал кучер, слезая с облучка. — Что же ты делаешь? Под колёса кидаться вздумал? Грелль плохо слышал его, так как сильно ударился головой о мощеную булыжником мостовую. Он продолжал лежать неподвижно с приоткрытыми глазами. Подбежавший к пострадавшему кучер схватил его за шиворот и поднял с земли. Грелль, пошатываясь, с трудом удержался на ногах. — Молчишь, Мерзавец! — вскричал кучер, заглядывая Греллю в лицо. — Что, сказать нечего? Грелль не отвечал. Все произошло так быстро и неожиданно, что он смог только замереть, в замешательстве глядя на кричащего мужчину и чувствуя тупую боль в затылке. Пока он понемногу приходил в себя, из окна сбившей его кареты выглянуло круглое недовольное лицо. Этот рассерженный носитель чёрных больших кудрей и ровно подстриженных бакенбардов был не кто иной, как граф. — Что там за задержка? — проворчало лицо, обращаясь к кучеру. Кучер дёрнулся, выпрямившись в струну. — Никакой задержки, — пролепетал он с виноватой улыбкой, — ваше превосходительство, никакой. Тут просто мальчишка один под колёса кидается. — Ну так ударь его пару раз кнутом, чтобы неповадно было, и поехали. — Слушаюсь, ваше превосходительство, — угодливо ответил кучер господину, грубо хватая Грелля за плечо. — Слышал, мерзавец? Не дожидаясь реакции мальчика, кучер повернул его к себе спиной, не выпуская его стиснутого плеча. Вокруг уже собралась толпа, движение на дороге замедлилось. Лошади и люди обходили злополучную карету, но были и те, кто прервал свой путь, но не чтобы помочь Греллю, а чтобы посмотреть на ожидаемую расправу. Ещё бы толпе зевак было не остановиться! Ведь сколько же действующих лиц в одном маленьком уличном происшествии: и запуганный ребёнок, и взбешённый кучер, и граф. Не все из собравшихся умели читать, а душа их требовала страстей и драмы, которых они, к своему сожалению, не могли восполнить прочтением дешевых бульварных романов. Никто даже не подумал заступиться за Грелля. Кучер вытащил из-за пояса кнут и замахнулся. Грелль вскрикнул от резкой боли и подался телом вперёд. Это боль отрезвила его, растерянность сняло как рукой. Он попытался было бежать, но кучер крепко держал его за плечо. За первым ударом последовал второй, ещё более тяжелый, чем предыдущий. Грелль подавился воздухом, на глаза навернулись слёзы. Он сделал попытку развернуться, кричал, что он не нарочно, просил прекратить эту пытку и отпустить его. Но кучер не остановился. Грелль не видел, но чувствовал, как рука замахивается за его спиной, опуская со свистом кнут, а белая рубашка становится липкой и мокрой от проступившей крови. Грелль поднял неясно видящие глаза на людей в толпе. Он умоляюще всматривался в лица его обступившие, надеясь на то, что хоть кто-нибудь остановит это публичное избиение, поможет ему. Но когда он внимательнее пригляделся к тому кто его окружает, он едва не лишился последних сил. Вместо ожидаемых человеческих лиц, в его сторону были обращены пустые белые пятна кожи, без каких-либо черт: на них не было ни губ, ни носа, ни глаз, так что сложно было сказать, смотрели они именно на него, так как смотреть было нечему. Одна из человеческих фигур, та, к которой Грелль был ближе всего, не отводила от него своего пустого лица. Грелль был так испуган, что даже перестал кричать, хотя удары по-прежнему не прекращались. Ему казалось, что они стали какими-то заглушенными. Сконцентрированная в одном месте боль разлилась по телу, которое с каждой секундой становилось всё менее ощутимым. Переживания стали настолько нереальными, что Грелль ни за что не поверил бы, что капающая на дорогу кровь, стекающая тоненькими алыми ручейками по крупным булыжникам, — его собственная. Между тем наблюдавшая за ним безликая фигура засунула руку за край пальто и, повозившись немного, достала какой-то небольшой плотный предмет. Она приподняла его, словно осматривала со стороны, любуясь им, и водрузила на своё пустое лицо ни что иное, как белую маскарадную маску, на которой под прорезями для несуществующих глаз была нарисована широкая смазанная улыбка. Вслед за одним человеком достали свои маски и остальные. Не прошло и минуты, как все окружавшие Грелля люди стояли в одинаковых масках. Они улыбались ему своими нарисованными гримасами, с искусственным наслаждением наблюдая за страданиями ребёнка. Грелль не знал, что делать. Он уже не понимал, та ли это улица, где его сбили, есть ли за его спиной карета, бьют ли его до сих пор. Он сделал шаг назад, но ноги не удержали его. Он оступился и упал, оперевшись руками об испачканную красными разводами мостовую. Внезапно одна из фигур издала глухой тихий звук. Грелль замер, не веря собственному слуху. В чем-то похожем на хриплый стон без особых усилий можно было узнать смех... Грелль поднял расширившиеся от ужаса заплаканные глаза, с бессильной яростью выискивая взглядом того, кто мог так равнодушно посмеяться над его страданиями, но все люди смотрели на него одинаковыми белыми масками с неподвижными ртами. В толпе прошёл ещё один такой же смешок, затем второй, третий, а через секунду этот мерзкий нарастающий звук раздавался уже повсюду. Грелль с силой зажмурился и закрыл уши руками. Чужие голоса заглушили его мысли, болезненным звоном проникли в голову. Сердцебиение усилилось, причиняя боль вискам, голова закружилась. Перед закрытыми глазами не было ничего, кроме темноты. Она не исчезла, даже когда Грелль открыл их. В один миг всё вокруг него замерло, смолкло, и не осталось ничего, кроме пары зелёных потухших глаз, безжизненно смотрящих на камень забрызганной кровью мостовой. _______________________ Когда Сатклифф проснулся, была ещё глубокая ночь. Его тяжёлое дыхание глухо разносилось по погружённой в сумрак спальне. В полной тишине оно звучало одиноко и страшно, как будто было не последствием привидевшегося кошмара, а последними глотками жизни умирающего. Грелль не спешил вставать. Прищуренными глазами он смотрел в потолок, стараясь выровнять дыхание. Он не волновался, не озирался подозрительно по сторонам, всматриваясь в темные углы комнаты. Он уже привык к таким пробуждениям. Одна минута. Две. Грелль успокоил последние неловкие попытки тела поддаться инстинктивному, следующему за тяжелым пробуждением страху. Эта странная особенность переживать кошмары так же ярко, как смертные, включая естественные для них телесные реакции и эмоции, не раз вызывала у жнеца чувство досады и брезгливости. Такая слабость, оставленная бессмертным посланникам Смерти, казалась ему просто унизительной. Он спокойно лежал ещё какое-то время, думая о том, что прошла ещё одна ночь и что больше сегодня он уже не заснёт. Плотные шторы не пропускали рассеянный лунный свет, сохраняя приятную для глаз тьму, ничто не нарушало уединения его пустой квартиры, а спину приятно грело что-то тёплое. Грелль закрыл глаза. «Ещё одна ночь», — подумал он безучастно, приподнимаясь на кровати и садясь. Спину ему обдало резким холодом, а влажные спутанные волосы прилипли к подушке. Грелль провёл по ним рукой, отделяя от хлюпающей, покрытой темными пятнами наволочки — «Опять на спине спал», — заметил он с раздражением. Теперь придётся помимо ежедневной обработки ещё и мыть голову. Жнец спустил ноги с кровати, нащупал тапочки с красным бархатом и аккуратно встал, оперевшись рукой на тумбочку. Теперь холод от спины пробежал по всему его телу. Ощутилась знакомая ноющая боль. Немного подумав, Грелль зажег настенную лампу. Конечно, и в темноте ему было все прекрасно видно, но так как-то легче, спокойнее, что ли. Да и вообще, он сегодня уже не ляжет. Слабый свет выхватил из сумрака половину двуспальной кровати, тумбочку с книгой и сложёнными в открытый футляр очками, плотно завешенное окно и стоящий перед ним небольшой столик со всяким мелочами от ручек и лака для ногтей до нераспечатанных любовных писем. Грелль старался не смотреть на кровать. Не поворачивая головы, он схватил за уголок подушку и, протащив её по простыне, сбросил на пол. Белая наволочка хлюпнула пропитавшей её красной влагой. Сатклифф, поморщившись, вышел из спальни, прошёл через погружённую в сон гостиную не включая свет и, дойдя до ванной, гневно распахнул её простенькую деревянную дверь. Чем ближе он подходил к этой комнате, тем сложнее ему было сохранять холодное безразличие, переходящее во вспышки бессильной ярости. Он знал, что там увидит, но убеждал себя, что ему все равно. Уже все равно. Однако волнение выдавало его перед самим собой едва подрагивающими пальцами. Грелль зашёл в ванную, пододвинул приготовленный заранее стул к туалетному столику, включил несколько ламп, вспыхнувших точечными прожекторами над большим зеркалом. Он увидел в их свете своё усталое, серьезное лицо, слипшиеся ниже плеч длинные пряди, ещё более насыщенно-алые, чем обычно, бессознательно прикушенные бледные губы. Он смотрел на себя, а руки его, между тем, уже доставали из ящиков какие-то баночки, салфетки, бинты и стеклянный пузырёк, пахнущий спиртом. Разложив все на столе, Грелль перекинул потяжелевшие от влаги волосы через плечо и заплёл их в толстую косу. Перепачкав руки, но не обращая на это никакого внимания, он взял прямо так одну из открытых баночек и повернулся к зеркалу спиной. В зеркале отражалось целиком его стройное спортивное тело, ничем не прикрытое, кроме едва заметного снизу тёмного края штанов. И все это видневшееся тело пересекали красные опухшие полосы. Четыре по виду ещё незаживших, но покрытых тонкой корочкой рубца тянулись вдоль всей спины, разделяя на неравномерные фрагменты белую кожу и перебегая даже на руки, а один совсем свежий след, пересекавший четыре нижних, сочился тёмно-вишневой, словно брызнувшей из спелой ягоды кровью. — Пять, — задумчиво прошептал Грелль, промокая салфетку в спирте и рассматривая через плечо новую отметину — итог ещё одной кошмарной ночи.